Проживающие здесь люди назвали земли Эспаньолы Айити и Кискейя, что означает «горная страна» и «великая земля»…

Эспаньоле требовалось два международных аэропорта, а было их три, и третий свидетельствовал о переоценке масштабов туризма полковником сэром Джоном Ярдли в начале его правления – или о потребностях его наемной армии. В Гольфе-де-ла-Гонаве был океанский порт, пять километров плавучих подъездных путей; меньший океанский порт в десяти километрах от берега к северо-востоку от Пуэрто-Платы и огромный наземный терминал Международного порта Эспаньолы к юго-востоку от Санто-Доминго. МПЭ принимал основной поток гиперзвуковых кораблей.

Мэри Чой проснулась в сумерках и увидела прекрасный закат, окрасивший густым оранжевым золотом неровные холмы Восточных Кордильер. Гиперзвуковой корабль плавно снизился до нескольких сотен метров над темно-фиолетовым Антильским морем, подняв шепот двигателя до рева направленных к земле турбин, пронесся над белыми песчаными пляжами и утесами, затем над гектарами голого бетона, завис, осторожно опустился и сел без заметного толчка. Экран в спинке сиденья показывал интимные части гиперзвукового корабля под фюзеляжем – толстые белые колонны, заканчивающиеся рядами серо-черных колес, светящуюся в полумраке призрачную серую дорожку. В бетоне открылись двери, и из подземных туннелей поднялись шахты подъемников.

В нижнем правом углу экрана значилось, что температура воздуха снаружи 25 градусов по Цельсию, местное время 17:21.

– Добро пожаловать в Эспаньолу, – прозвучало из динамиков салона. – Вы прибыли в международный аэропорт Эстиме на лифтовой круг 4А. До центра города Санто-Доминго вы доберетесь на метро. Весь ваш багаж сейчас сгружают с авиалайнера; он автоматически проследует вместе с вами к пересадочному узлу или к предварительно выбранному вами конечному пункту назначения. Для въезжающих пассажиров нет никаких таможенных правил, ничто не помешает вам скорее начать радоваться. Желаем приятного отдыха в благодатной Эспаньоле.

Она встала, собрала личные вещи и последовала за тремя усталыми мужчинами в псевдокостюмах. Около двухсот пассажиров неторопливо направились к эскалатору в глубине.

Через нескольких минут она вышла из разрисованного внутри цветами аэропортского поезда в центральном пересадочном узле Санто-Доминго. Здесь все было украшено тропическими цветами. Вдоль проходов стояли огромные черные вазы, из которых поднимались невероятные многоцветные джунгли. Водопады изливались в пруды, где плавали красивые рыбки из морских садов Антильского моря, в основном натуральные, некоторые – плоды рекомбинаторного искусства. С купола атриума в центре пересадочного узла свисала подвижная занавесь прокинной скульптуры, льющей свет и благоухание на прибывших гостей Эспаньолы. Индустрии нано в Эспаньоле почти не было – в основном ранние произведения искусства, ввезенные из США, совершенно бесполезные для иных, помимо основного назначения, целей.

По краю внутреннего дворика с десятка специальных площадок к любопытным путешественникам обращались проецируемые гиды в роскошной форме. Система подавления шума оставляла не вызывающий неприязни негромкий гул, на который мягко накладывалась местная музыка.

Выхваченную из толпы прибывающих пассажиров остроглазой кофейно-коричневой женщиной, облаченной в бело-зеленую ливрею, Мэри направили в ВИП-зал. Отгороженный от остальной части атриума стеклянными стенами зал был пуст, если не считать высокого человека в старинном сюртуке и двух бронзового цвета арбайтеров непонятного назначения.

С легким поклоном высокий мужчина протянул руку, и Мэри пожала ее.

– Инспектор Мэри Чой, позвольте приветствовать вас в Республике Эспаньола. – Его ослепительную улыбку украшали два передних резца цвета красного коралла. – Я назначен вашим avocat и сопровождающим. Меня зовут Анри Сулавье.

Мэри наклонила голову и приветливо улыбнулась.

– Merci.

– Вы говорите по-французски, по-испански или, быть может, по-креольски, мадемуазель Чой?

– Извините, только калифорнийский испанский.

Сулавье развел руками.

– Это не проблема. В Эспаньоле все знают английский. Это родной язык нашего полковника сэра. И второй по распространенности язык в мире, если не первый, да? Но я заодно буду выступать в качестве переводчика. Мне сказали, что ваше время ограничено и вы хотите немедленно проконсультироваться с нашей полицией.

– Я бы сначала поела, – сказала она, снова улыбнувшись. Кто-то сделал прекрасный выбор – Сулавье – держался он открыто и был обаятелен. Она не раз читала такое про Эспаньолу: если забыть ее печальную историю и нынешние сомнительные экономические условия, здесь жили самые дружелюбные люди на Земле.

– Конечно. В ваших апартаментах вас будет ждать ужин. Мы прибудем туда самое позднее через час. В любом случае те, с кем вы хотите поговорить, сейчас уже заканчивают работу, а офисы закрываются. Вы отлично сможете побеседовать с ними завтра. Кроме того, по нашим сведениям, ваши коллеги прибудут… – Он посмотрел на часы. – Через два часа. Я их здесь встречу, не беспокойтесь. С вашего позволения, я провожу вас до ваших апартаментов в дипломатическом квартале Порт-о-Пренса. После этого вечер в вашем распоряжении. Можете работать или отдыхать – как угодно.

– Ужин в апартаментах меня вполне устроит, – сказала она.

– Вы, несомненно, знаете, все, кто приезжает в Эспаньолу официально, живут обособленно, чтобы не отвлекаться на нашу туристическую индустрию, которая может не отвечать их потребностям.

Тот арбайтер, что слева, передвигавшийся на трех колесах, протянул руку, чтобы взять ее личные вещи. Она с улыбкой отказалась, решив, что лучше уберечь планшет от возможной утечки данных.

Ее осторожность, похоже, позабавила Сулавье.

– Сюда, пожалуйста. Воспользуемся закулисными коридорами. Так гораздо проще.

В поезде до Порт-о-Пренса, кроме них, никого не было. Черные бархатные подушки сидений украшал герб полковника сэра: носорог и дуб под звездным небом.

Они выехали из пересадочного центра Санто-Доминго и вскоре уже катили по рельсам, поднятым над землей, – через широкие открытые равнины, через холмы, ярко-зеленые от недавнего дождя. На остров быстро опускался вечер, окутывая все волшебным сапфировым полумраком. На севере высился величественный хребет Центральной Кордильеры, его пики еще пылали в лучах заката, мрачные предгорья были расчерчены черными полосами нового леса и террасами, где горели огни ферм.

Мэри на основании изученного ждала красот – но не ожидала ничего столь захватывающе идиллического. Как у подобного края могла быть такая история? Но ведь до полковника сэра Эспаньола не была такой прекрасной. В его правление остров стал единым государством после череды почти бескровных переворотов, отправивших и демократически избранных лидеров, и тиранов в эмиграцию в Китай и Париж. Он подавил конкуренцию внутренних интересов, национализировал всю иностранную промышленность, начал разработку нефтяных запасов на южном шельфе с помощью бразильского преступного мира, а эти грязные деньги пустил на создание уникального бизнеса – предоставления избранным заказчикам услуг наемников и террористов по всему миру.

В начале двадцать первого века промышленно развитые страны обнаружили, что их граждане не готовы осуществлять некоторые наиболее жестокие действия, необходимые государству. Полковник сэр с энтузиазмом ринулся в этот вакуум и с таким успехом предоставлял желающим отлично обученную армию эспаньольских юношей, что лучшие валюты мира поддержали почти обесценившийся гаитянский гурд и обанкротившееся доминиканское песо.

На десятый год своего правления он начал восстанавливать давно вырубленные эспаньольские леса, ввозя лучших специалистов по рекомбинации и аграрных экспертов, чтобы вернуть остров хотя бы к подобию его доколумбовой юности.

По сторонам убегали назад хорошо освещенные выбеленные небольшие городки, подробности были неразличимы из-за скорости. Она успевала заметить лишь контуры деревянных построек и бетонных жилых комплексов для эспаньольцев; это были города, обычно недоступные для туристов, города, где растили солдат и куда те возвращались, чтобы жить и давать жизнь дочерям и сыновьям, будущим солдатам.

Армия Эспаньолы, если верить тому, что она читала, насчитывала около ста пятидесяти тысяч человек. В случае необходимости гиперзвуковые корабли или суборбитальный транспорт могли за несколько часов забрать из одного или другого международного аэропорта, временно закрытого для входящих рейсов, десятки тысяч воинов и отправить их в любую точку планеты.

Сидя напротив Мэри, Сулавье глядел, как мимо мелькают поля и поселки.

– Увы, в последнее время в мире спокойно, – сказал он. – Ваше правительство перестало вести бизнес с Кап-Аитьеном и Санто-Доминго. Это весьма печалит полковника сэра.

– У вас по-прежнему остается туризм, своя нефть и сельское хозяйство, – сказала Мэри.

Сулавье поднял руки, потер большой палец одной руки о три других, обозначая деньги, и накрыл их другой ладонью, словно чтобы придушить.

– Нефть – легче получать по вашей технологии переработки мусора, – сказал он. – Любая страна на Земле способна произвести достаточно еды. Туризму нанесен большой ущерб. Нас называют всякими неприятными словами. Это нас огорчает. – Он вздохнул, передернул плечами, словно отбрасывая неприятную тему, опять улыбнулся. – У нас еще остается красота. И мы сами. Если наши дети не отправляются умирать за других, это тоже хорошо.

Он не упомянул о производстве и экспорте «адских венцов». Возможно, Сулавье не имел к этому никакого отношения. Она, в общем, надеялась, что не имеет.

Поезд проследовал по длинному туннелю и вышел в пустынную низину, украшенную криворукими кактусами сагуаро и островками кустарника цвета пыли, едва заметными при свете из окон поезда. Над горами ярко, не мигая сияли звезды. Поезд нырнул в другой туннель.

– Природное разнообразие у нас как у целого материка, – задумчиво сказал Сулавье. – Вы, наверное, задаетесь вопросом, как мог кто-то, поселившись здесь, оставаться злым?

Мэри кивнула; главная загадка эспаньольской истории.

– Я изучил историю наших лидеров. Сперва они были хорошими людьми, но через несколько лет, а иногда всего через несколько недель в них что-то менялось. Они начинали злобиться. Бояться странных сил. Как ревнивые старые боги, мучили нас и убивали. И под конец, перед тем как умереть или отправиться в изгнание, становились похожими на маленьких детей… Они раскаивались и искренне недоумевали, что же с ними случилось. Улыбались в объективы камер: «Как я мог сделать такое? Я хороший человек. Это был не я. Это был кто-то другой».

Мэри очень удивила такая откровенность, но Сулавье продолжил:

– Так было до полковника сэра. Он здесь уже тридцать лет, столько же, сколько Папа Док в прошлом веке, но без страшной жестокости Папы Дока. Мы многим обязаны полковнику сэру.

Честный и искренний; Сулавье, похоже, не умел скрывать свои истинные чувства. Но, несомненно, скрывал. Он наверняка знал то, что знала она; секрет стабильности полковника сэра. Эспаньоле были дарованы двадцать лет необычайного процветания и сравнительно мягкое управление. Если Эспаньола и была одержима демоном боли и смерти, полковник сэр смягчил его влияние на жителей острова, направив его внимание в другую сторону.

– Но я здесь не для того, чтобы продать вам наш остров, верно? – с усмешкой сказал Сулавье. – Вы здесь по официальному делу, мало нас касающемуся. Вы здесь, чтобы найти убийцу. Исключительно по работе. Возможно, когда-нибудь потом вы сможете вернуться в Эспаньолу, чтобы увидеть нас такими, какие мы на самом деле, чтобы отдохнуть здесь в свое удовольствие.

Они выехали из туннеля навстречу мерцанию огней Порт-о-Пренса, зажатого между горами и темным Карибским морем.

– А, – сказал Сулавье, извернувшись, чтобы выглянуть в окна на противоположной стороне прохода. Мэри обратила внимание на это движение; не отработанная грация дипломата, а раскованная подвижность спортсмена или уличного сорванца. – Приехали.

Пока поезд замедлял ход, преодолевая последние километры до вокзала, Сулавье показывал ей главные туристические отели административные здания музеи, все сплошь черное стекло, сталь и бетон начала двадцать первого века. Чистые и хорошо освещенные. Перед самым вокзалом они проползли через обширный квартал под названием Vieux Carré, сохранивший архитектуру времен до полковника сэра, – затейливые деревянные постройки и постройки из потрескавшегося бетона с черепичными и рифлеными жестяными крышами. Все здания в Vieux Carré изрядно обветшали и редко были выше одного этажа.

Сулавье провел ее на крытую платформу, и она впервые вдохнула эспаньольский воздух. Он оказался теплым и душистым и мягко овевал ее, принося ароматы цветов и готовящейся еды. В сопровождении арбайтеров они проследовали мимо тележек из нержавеющей стали, с которых продавались жареная рыба и вареный краб, арахисовое масло, приправленное перцем, холодное эспаньольское пиво. На вокзале было всего несколько десятков туристов, и продавцы алчно оспаривали друг у друга их доллары. Присутствие Сулавье удерживало их в стороне от Мэри.

– Увы, – сказал Сулавье, указывая широким взмахом руки на малочисленных туристов. – Теперь о нас говорят гадости.

Их ждал правительственный лимузин, припаркованный на белой полосе. Он потеснил бензиновые и электротакси и ярко разукрашенные туктуки, теперь припаркованные на приличном расстоянии с обеих сторон; их водители отдыхали, ели, читали. Трое мужчин и две женщины в красных рубашках и джинсах танцевали вокруг тележки продавца напитков, весело помахивая руками Сулавье и Мэри. Сулавье приветственно кивнул танцорам, виновато улыбаясь, как бы говоря: «Увы, мне не до танцев, у меня серьезная работа».

Лимузину, полностью автоматическому, лет было не более десяти. Он величественно повез их по улицам к дипломатическому кварталу. На Сулавье напала сдержанность. Они подъехали к кирпичной стене и проехали в ворота, охраняемые солдатами в черной форме и хромированных шлемах. Солдаты с достоинством наблюдали за ними, щурясь подозрительно. Машина не остановилась.

За стеной располагался приятный район простых, одинаково окрашенных бунгало, каждое – с выступающим вперед крыльцом-верандой, решетчатые стены которого покрывала вечнозеленая бугенвиллея. Машина остановилась перед одним из таких бунгало и распахнула дверцу. Сулавье наклонился вперед, его лицо внезапно озарило недоумение, и он произнес:

– Инспектор Чой, я собираюсь договариваться о встрече с самим полковником сэром. Завтра, возможно, поздно вечером. Утром вы начнете с нашей полиции, но пообедаете или поужинаете с полковником сэром.

Предложение удивило Мэри. Но, с другой стороны, полковник сэр изначально одобрил ее прибытие сюда и, естественно, заинтересовался судьбой своего друга… Или просто хотел, чтобы так казалось.

– Почту за честь, – сказала Мэри. Она вышла из лимузина и у подножия ведущей в бунгало лестницы увидела мужчину и женщину в темно-серых ливреях. Оба разом улыбнулись. Сулавье представил их: Жан-Клод и Розель.

– Как я понимаю, американцы не привыкли к слугам, – сказал он, – но здесь они есть у всех иностранных дипломатов и чиновников. – Жан-Клод и Розель поклонились.

– Нам хорошо платят, мадемуазель, – сказала Розель. – Не смущайтесь.

– До завтра, – сказал Сулавье и вернулся к лимузину.

– Ваш багаж уже в комнатах, – сообщил ей Жан-Клод. – Здесь есть душ и прекрасная ванна, а также чистый яблочный уксус, если потребуется. – Мэри на мгновение задержала на нем взгляд, ошеломленная столь глубокими познаниями о ее потребностях.

– У вас прекрасный дизайн, инспектор Чой, – сказала Розель.

– Спасибо.

– Особенно мы одобряем ваш цвет кожи, – добавил Жан-Клод с веселыми искорками в глазах.

Бунгало было обставлено хорошей мебелью красного дерева, явно ручной работы; стыки были выполнены грубовато, но резьба и ручная полировка – великолепны.

– Прошу прощения, – сказала Мэри. – Откуда вы узнали про уксус?

– У меня шурин на Кубе, – сказал Жан-Клод. – Занимается трансформациями для китайских и российских туристов. Не раз рассказывал о вашем типе кожи.

– О, – сказала Мэри. – Благодарю.

Розель провела ее в спальню. У стены стояла кровать под балдахином, с противомоскитной сеткой и прекрасным пестрым стеганым одеялом с вышитыми животными и танцующими людьми, сетка была опущена, одеяло расстелено.

– Сетка вам не понадобится. У нас в Порт-о-Пренсе все комары дружелюбные. Необычно, да? – сказала Розель.

Ее одежда уже висела в ароматном платяном шкафу из тика. Мэри внутренне ощетинилась при мысли, что в ее багаже рылись без ее разрешения, но улыбнулась Розель.

– Мило, – сказала она.

– В столовой вас ждет ужин. Мы будем подавать вам блюда, если хотите, но если вам не нравится личное обслуживание, можно устроить так, чтобы еду вам подавали роботы, – пояснил Жан-Клод. – Однако если вы предпочтете роботов, нам заплатят меньше. – Он подмигнул. – Пожалуйста, отдыхайте и не стесняйтесь. Это наша работа, и мы профессионалы.

Сколько раз они обращались так к дипломатам или представителям компаний? Привлекательность Эспаньолы была очевидной. Эти люди казались более чем искренними; они казались по-настоящему дружелюбными, такими же, как Сулавье. Возможно, в том, что ее одежду развесили, не было ничего, кроме желания помочь.

– Нужно ли мадемуазель еще что-нибудь перед обедом?

Мэри отказалась.

– Я приведу себя в порядок, а потом поем.

– Может, мадемуазель нужна компания? – предложила Розель. – Студент университета, фермер, рыбак? Дружелюбные и гарантированно благоразумные.

– Нет. Благодарю вас.

– Мы накроем для вас ужин через полчаса, – сказал Жан-Клод. – Вам пора принять душ и освежиться после путешествия. – Они ушли.

Мэри взяла с комода щетку для волос и осмотрела. Похоже, с ней ничего не сделали. Она вернула ее на место рядом с косметичкой и расческой. Отныне ей лучше брать ее с собой всякий раз, когда она будет покидать дом.

Она глубоко вздохнула и извлекла свой планшет из защитного чехла. Введя код активации системы безопасности, нажала еще две клавиши. Планшет показал примерную схему комнаты, в которой она находилась, а затем – ориентируясь по магнитным полям проводки и оборудования, размещенных по всему зданию, – четкий план самого дома. Под схемой планшет вывел сообщение: «В этом здании нет легко обнаруживаемых прослушивающих устройств». Это мало что значило; анализировать вибрации можно было снаружи самого дома, отфильтровывая голоса из общего шума. У нее все еще не было никаких явных причин подозревать, что за ней следят; только чутье.

Мэри сняла с предплечья один из двух браслетов и положила его на кровать. Если кто-то войдет в спальню, пока она находится в радиусе километра от дома, второй браслет предупредит ее. Она разделась и вошла в ванную комнату, примыкающую к спальне. Здесь все было из белого фарфора, округлое в духе начала двадцатого века, с плавными обводами, сверкающее чистотой и элегантно неуклюжее. Душевая кабина выложена плиткой с цветочным рисунком на стенах и плавающими рыбами на полу; на стеклянных дверях вытравлены длинноногие птицы, возможно, цапли или выпи – в птицах она разбиралась плохо.

Она приказала пустить воду с температурой двадцать восемь градусов по Цельсию, но душевая не отреагировала. В замешательстве Мэри принялась крутить ручки сама, слегка ошпарилась, пригнувшись осмотрела пару белых керамических колпачков с буквами «С» и «F» и решила, что «С», конечно же, вряд ли означало «холод». «F» могло бы означать «холодный», но вода оказалась просто слегка прохладной. Мэри отметила про себя, чтобы надо бы посмотреть в планшете, как по-французски будет «горячий» и «холодный».

Когда ей удалось справиться с душем, она несколько минут наслаждалась им, а выйдя из душевой, обнаружила стоящую в ванной широко улыбающуюся Розель с огромным белым махровым полотенцем.

– Мадемуазель поистине прекрасна, – заметила та.

Браслет Мэри до сих пор не давал предупреждений.

– Спасибо, – холодно сказала она. Теперь она точно знала свой статус. С удивительной ненавязчивостью ее поставили на место; элегантный комфорт в духе прежних времен и отсутствие провисания поводка. Sangfroid, хладнокровие. Вот что означало «F». «Холодный».

Полковник сэр не оставлял ни малейших сомнений в том, чья здесь власть. Каким бы удобным ни был этот дом и дружелюбными слуги, настоящего покоя не будет, пока она не вернется домой, а это, возможно, случится нескоро.

Одевшись в повседневный деловой костюм, она последовала за Розель на ужин и одна уселась за стол, за которым с удобством разместились бы шестеро. Жан-Клод принес миски с жареной рыбой и с овощами, все натуральное, не произведенное нано, чашечку сладкого темно-желтого соуса, белое вино собственной марки полковника сэра (Ti Guinée 2045) и графин с водой. Никаких перемен блюд, ни малейшей парадности. Просто ужин. Это прекрасно соответствовало ее настроению. Ей стало любопытно, не умеют ли эти двое читать мысли? Рыба была восхитительно вкусной, хорошо слоящейся и не сухой; соус – слегка сладковатым, с насыщенным вкусом: острый, пикантный, изысканный.

Она закончила есть и еще раз поблагодарила слуг. Когда те убрали со стола, Жан-Клод сообщил, что полковник сэр произносит речь в сети «Лувертюр».

– В гостиной есть экран, мадемуазель.

– Сообщите мне, когда прибудут мои спутники? – спросила она.

– Безусловно.

Мэри села перед небольшим экраном. Пульт размером с ее планшет управлял освещением и всеми электроприборами. Затратив несколько мгновений на изучение крошечной инструкции на самом пульте, она нажала последовательность клавиш и включила экран, который автоматически настроился на визиосеть острова, названную в честь гаитянского героя Туссена Лувертюра.

Под успокаивающую музыку Элгара передавали идиллическую картину сегодняшнего заката; солнце опускалось к густым зарослям кактусов и тонуло в океане за Порт-о-Пренсом и равниной Кюль-де-Сак, в роще красного дерева сгущались сумерки, круизные суда отчаливали из порта Санто-Доминго, в воздушном порту Санто-Доминго медленно заходил на посадку гиперзвуковой корабль, возможно, тот самый, на котором она сюда прилетела.

Музыка зазвучала громче, когда появился последний вид, цитадель Ла-Ферьер Анри Кристофа, иронически названная в честь рабочей сумки кузнеца: огромная крепость, построенная для отражения нападений французов, полная годного лишь для кузнеца железного лома – древних пушек, которые никогда не стреляли.

Что там сказал изгнанник за две ночи до Рождества?.. Что Уильяму Рафкинду следовало убить себя серебряной пулей, как поступил Кристоф более двух столетий назад. Серебряной пулей стреляют из золотого пистолета, чтобы убить сверхъестественное существо.

Рафкинд убил себя ядом.

Поверх не знавшей штурмов крепости появилась камея диктора.

– Добрый вечер, медам и мсье. Полковник сэр Джон Ярдли, президент Эспаньолы, запланировал на это время свое обращение к стране. Президент выступает перед парламентом и государственным советом в Зале имени Колумба в Кап-Аитьене.

Мэри откинулась назад, сонная после сытного ужина. Она слышала, как на кухне тихо напевает на креольском Розель.

Появился крупный план полковника сэра Джона Ярдли: густая копна пепельных волос, вытянутое загорелое лицо, довольно морщинистое, но все еще с резкими чертами и красивое, полные губы сложены в самоуверенную полуулыбку. Он кивнул невидимому совету и членам парламента острова и сразу приступил к делу.

– Друзья мои, на этой неделе положение у нас не лучше, чем на прошлой. Резервы во внутренних банках и в зарубежных уменьшились. Нам отказано в кредитах в двенадцати странах, включая США и Бразилию, которые до сего времени были в числе наших сильнейших союзников. Мы продолжаем затягивать пояса, но, к счастью, Эспаньола процветала достаточно долго, и у нас осталось довольно резервов, чтобы мы не страдали. – Ярдли сохранил отчетливый британский акцент, смягченный за тридцать лет певучими интонациями островитян.

– Но что ждет нас в будущем? В прошлом наши дети блуждали по всему свету в поисках образования, а сегодня мы принимаем студентов, приезжающих сюда, чтобы получить образование. Наш остров стал взрослым, и сами мы достаточно зрелы, чтобы преодолевать трудности. Но как же быть с нашим гневом оттого, что нами снова пренебрегли? Эспаньола хорошо знакома с ветрами истории. На Земле нет места, столь же сильно пострадавшего от чужаков. Туземцев, некогда живших здесь как в раю, убивали не только европейцы, но и другие индейцы, карибы, которых, в свою очередь, истребили европейцы… А потом французы завезли сюда африканцев; их тоже убивали, и они восстали на своих хозяев и убили их, и тогда их убивали еще в большем количестве; а после чернокожие убивали друг друга, а мулаты убивали чернокожих и чернокожие убивали мулатов. Бойня продолжалась и в этом столетии, пока мы страдали от пародий на кодексы Наполеона и от законов, оправдывающих нищету, голод и власть некомпетентных.

Диктаторы, демократические правительства, снова диктаторы, снова правительства. У нас бывали гораздо худшие времена, чем эти, не так ли? И теперь мы снова изгои, хотя наши сыновья и дочери проливали кровь и погибали на их войнах, хотя мы угощаем их вином и едой и даем им убежище от их городов с их чрезмерной технократичностью…

Мэри прислушивалась к этой монотонной речи, гадая, откуда ощущение энергичности этого человека? Его речь, казалось, ни к чему не вела. Жан-Клод принес ей аперитив, от которого она вежливо отказалась, пояснив:

– Я и без того достаточно сонная.

К счастью, речь продлилась всего пятнадцать минут; никакого явного вывода не было, мысль полковника сэра уходила к банальностям об испорченности внешнего мира и продолжающемся притеснении Эспаньолы. Полковник сэр выпускал пар и держал фасон. Одна из мыслей была вполне ясна: полковник сэр и, следовательно, все жители Эспаньолы рассержены и возмущены все более явным подчеркиванием их положения изгоев.

Когда речь завершилась, по визио почти тут же возобновили показ мультфильма для плоских экранов, приключения человека с раскрашенным как череп лицом, в длинных брюках и черном фраке. Мэри признала Барона Субботу, Gégé Nago, проказника лоа смерти и кладбищ.

Барон Суббота прыгнул в реку, чтобы попасть в Подводный мир, sou dleau, в страну мертвых и богов старого Гаити. Полковник сэр использовал вуду в своих интересах – как и многие другие правители острова до него, – а затем постепенно превратил бесчисленных лоа в героев комиксов и мультфильмов, лишая веру воздействия на молодежь. В Подводном мире барон Суббота общался с Эрзули, прекрасной лоа любви, и с Дамбаллой, радужно окрашенным змеем.

Мэри выключила экран, ушла в спальню и обнаружила на прикроватной тумбочке томик речей и сочинений полковника сэра. Присев на край кровати, она пролистала книгу, достала планшет и загрузила другое исследование, пытаясь справиться с сонливостью. На карте на ее планшете залив Гонаве казался отвалившийся челюстью, вознамерившейся проглотить остров Гонаве и все, что случайно подвернется.

По прошествии часа, отданного чтению и ожиданию, она отправилась на кухню и нашла там Розель, спокойно сидящую за вязанием. Розель подняла глаза и посмотрела тепло и приветливо.

– Да, мадемуазель?

– Рейс моих спутников уже должен был прибыть.

– Жан-Клод справлялся о них несколько минут назад. Он сказал, что авиарейсы задерживаются.

– Он сказал почему?

– Такое часто бывает, мадемуазель. Если наша гражданская армия проводит вечером учения в одном из аэропортов, все должны использовать другой аэропорт и рейсы задерживаются. Но он не сказал почему. Еще что-нибудь?

Мэри покачала головой, и Розель вернулась к вязанию.

В спальне, лежа под прозрачным балдахином, она была слишком инородной, чтобы чувствовать себя инородной. Она посмотрела на свои руки, больше похожие на руки манекена, чем на природно черные руки Розель. Ладони Мэри были черными, гладкими и шелковистыми; жесткие, как кожа, но при этом эластичные и гибкие, становящиеся по ее команде сверхчувствительными; отличный продукт самой современной биотехнологии. Так почему ей неловко носить здесь эту кожу? Ни Жан-Клод, ни Розель, казалось, не воспринимали ее как издевку; но их вежливость была профессиональной – не догадаться, что они думают на самом деле.

Жители Эспаньолы заслужили свой черный цвет своей кожи, заплатив столетиями страданий. Потери Мэри – друзья, семья и большие куски прошлого – были пустячными жертвами. Она снова взяла книгу полковника сэра и принялась за длинную статью по истории Гаити и бывшей Доминиканской Республики.