Развитие методов нанокоррекции – использование крошечных хирургических прокинов для изменения нейронных связей и осуществления тем самым буквальной реструктуризации мозга – дало нам возможность полностью изучить Страну Разума. Мне не удалось найти никакого способа определять состояние отдельных нейронов гипоталамического комплекса без использования инвазивных методов, таких как зонды, снабженные микроэлектродами, или помеченное изотопами вяжущее вещество – и ни один из них не способен действовать в течение нескольких часов, необходимых для изучения Страны. Только крошечные прокины, способные засесть в аксоне, нейроне или рядом, измерять состояние нейронов и посылать маркированный сигнал по микроскопическим проводочкам на чувствительные внешние приемники… Я нашел решение. Их разработка и создание оказались менее сложными, чем я ожидал; первыми моими прокинами стали устройства, используемые при нанокоррекции для контроля ситуации, крошечные датчики, которые контролировали активность хирургических прокинов и делали практически все, что мне требовалось. Уже пять лет их применяют в корректологических центрах.

– Голдсмит наконец поужинал, – сказал Ласкаль Мартину, – и говорит, что готов.

Мартин посмотрел на сидящих в обзорной Кэрол и четырех помощников.

– Разделим нашу группу на две команды. Одна не пойдет в Страну и сможет встречаться с Голдсмитом, разговаривать с ним, устанавливать отношения. Эрвин, Марджери, вы в этой команде. Вы будете задавать ему вопросы, заниматься им в операционной, успокаивать его. – Он вздохнул. – Я все еще недоволен дистанционной диагностикой. Хочу провести некоторые свои исследования.

Марджери Андерхилл, двадцати шести лет, была коренастой блондинкой с длинными волосами и квадратным симпатичным лицом. Эрвин Смит, ровесник Андерхилл, был среднего роста, сильным и стройным, с тонкими тускло-русыми волосами и вечно насмешливым выражением лица.

Их коллеги Карл Андерсон и Дэвид Уилсон терпеливо ждали, что поручат им. Карл был самый молодой, двадцати пяти лет, высок и очень худ, с черными как смоль волосами, стриженными под машинку, с пышным чубом. Дэвид был сонным мужчиной лет тридцати, лысеющим, пухлощеким.

Мартин критически осмотрел их, но не нашел в них никаких дефектов, помимо того, что нашел в себе. Что обещал им Альбигони? Сейчас, конечно, не время спрашивать.

– Карл, Дэвид, вы будете во второй команде. Постоянное слежение за работой интерфейсов и электроники. Замените Кэрол или меня в чрезвычайной ситуации – или отправитесь в Страну и вытащите нас.

– У нас отсутствует буфер, и мы не можем его заменить, так что никакой временной задержки не будет. Мы полностью погрузимся в Голдсмита.

В обзорную вошел Альбигони. Он выглядел измученным и растерянным. Мартин знаком пригласил его сесть рядом. Альбигони благодарно кивнул, сел и сложил руки перед собой.

– Мы собираемся через несколько минут начать опрос Голдсмита, – сказал Мартин. – Марджери и Эрвин зададут ряд вопросов, которые помогут нам понять природу и конфигурацию Страны Голдсмита. – Мартин передал Альбигони список на пяти страницах. – Исследовательская группа будет слушать и наблюдать. Я называю это картографированием оболочки. Когда это будет проделано, мы с Кэрол войдем исключительно как наблюдатели, без взаимодействия. Посмотрим, удастся ли нам сопоставить карту оболочки с тем, что увидим. Затем, примерно завтра поздно вечером или послезавтра, предпримем короткий интерактивный заход. Если все пройдет хорошо, сделаем перерыв, обсудим план, отдохнем и приступим к полному триплексному исследованию. Оно не должно продолжаться более двух часов. Если оно все-таки затянется – что ж… Нам все рано придется завершить исследование. Кэрол, какое максимальное время кто-либо проводил в Стране?

– Я провела три с половиной часа в машинной Стране Джилл, – сказала Кэрол.

– А с людьми? – спросил Мартин с легким раздражением. Он не считал, что это сопоставимо.

– Два часа десять минут. С тобой и Чарльзом Дэвисом, когда мы работали с доктором Крилином.

Мартин кивнул.

– Так я и думал.

Альбигони поднял руку, как ученик в классе.

– Селекционеры начали выслеживать Голдсмита на следующий день после убийств. Источники сообщают, что он их главная цель; они хотят добраться до него прежде, чем его найдет ЗОИ. Им неизвестно, где он, но я не могу поручиться за всех, с кем мне пришлось работать, чтобы подготовить наше предприятие; а финансирование селекционеров в последнее время весьма впечатляет. В ближайшие четыре дня они, вероятно, узнают, что он у нас и где именно. Мы, естественно, не можем обратиться за помощью к ЗОИ. Если потребуется, наша служба безопасности сможет не допустить сюда селекционеров, но сомневаюсь, что осада облегчит нашу работу.

– Мы уложимся в три дня, – сказал Мартин.

– Хорошо.

– Затем вы передадите его ЗОИ?

Альбигони кивнул.

– Мы устроим так, что ЗОИ сама захватит его. – Его лицо было напряженным и бескровным. – В данный момент они ищут его в Эспаньоле. Мы точно не знаем почему.

Мартин оглядел остальных.

– Мы готовы начать в любой момент. Командуйте, господин Альбигони.

Альбигони поглядел озадаченно.

– Велите нам начать. Вы здесь главный.

Альбигони покачал головой, затем поднял руку.

– Приступайте, – сказал он.

Ласкаль предложил ему вздремнуть.

– Вы очень устали, сэр.

Альбигони вышел из обзорной. Они услышали, как он, идя по коридору, сказал:

– Меня потихоньку отпускает, Пол. Боже, помоги мне. Теперь это начинает сказываться.

Мартин закрыл дверь, поднял свои наручные часы и постучал по ним.

– Сейчас ровно четыре. Мы можем задавать вопросы Голдсмиту в течение часа, сделать перерыв на ужин, вечером продолжить.

Голдсмит в комнате для пациентов неторопливо делал зарядку. Нагибался и поворачивался, поднимал ноги, касался пальцами пола. Ласкаль постучал в дверь. Голдсмит сказал: «Войдите», – и сел на кровать, потирая ладонями колени. За Ласкалем вошли Марджери и Эрвин, одетые в извечные белые лабораторные халаты, самое надежное средство укрепления доверия пациента.

– Мы бы хотели начать, господин Голдсмит, – сказала Марджери.

Голдсмит кивнул каждому из них и пожал руки всем, кроме Ласкаля.

– Я готов, – заявил он.

Дэвид, Карл, Кэрол и Мартин сидели перед экраном в обзорной. Мартин прищурился. Чего-то не хватало.

– Почему он не волнуется? – пробормотал он.

– Ему нечего терять, – предположил Дэвид. – Или ему стыдно.

В палате Марджери уселась на один из трех стульев. Эрвин сел рядом с ней, но Ласкаль остался стоять.

– Тебе не обязательно оставаться, если не хочешь, Пол, – тихо сказал Голдсмит. – Думаю, я в хороших руках.

– Господин Альбигони хочет, чтобы я все видел.

– Тогда все в порядке, – сказал Голдсмит.

Начала Марджери:

– Сначала мы зададим вам ряд вопросов. Отвечайте по возможности правдиво. Если вы слишком смущены или расстроены, чтобы отвечать, просто скажите. Мы не будем принуждать вас.

– Отлично.

Марджери уткнулась в свой планшет.

– Как звали вашего отца?

– Теренс Рейли Голдсмит.

– А мать?

Мартин следил за таймером в левом нижнем углу экрана.

– Мэриленд Луиза Ришо. Мэриленд, как название штата. R-I–C-H-A-U-D. Ее девичья фамилия. Она сохранила ее.

– У вас были братья и сестры?

– Тому все это известно, – заметил Голдсмит. – Разве он не сказал вам?

– Это часть процедуры.

– Братьев не было. Могла бы быть сестра, но она родилась мертвой, когда мне было пятнадцать. Полагаю, ошибка врачей. Я был единственным ребенком.

– Вы помните свое рождение?

Голдсмит покачал головой.

Теперь вопрос задал Эрвин:

– Вы когда-нибудь видели призрак, господин Голдсмит?

– Когда мне было десять – постоянно. Конечно, я не пытался убедить в его существовании кого-либо другого.

– Вы узнали, чей это призрак?

– Нет. Это был совсем мальчик, моложе меня.

– Вам не хватало брата или сестры?

– Да. Я выдумал себе друзей. Выдумал воображаемого брата, который играл со мной, а потом мама сказала мне, что это нездорово и что я веду себя, словно псих.

Мартин сделал пометку: ранний опыт моделирования личности посредством проекции.

– У вас бывали повторяющиеся сны? – спросил Эрвин.

– В смысле, один и тот же самый сон?

– Да.

– Нет. Мои сны обычно разные.

– Что значит «обычно»?

– Есть места, куда я могу возвращаться. Они не всегда одинаковы, но я их узнаю.

– Можете ли вы описать одно из таких мест?

– Одно – это большой торговый центр, отдельное здание, какие бывали раньше. Мне иногда снится, что я захожу там во все магазины. Магазины всегда разные, и их оформление тоже, но… это то самое место.

– Еще какие-то места повторяются в ваших снах?

– Несколько. Мне снится, что я возвращаюсь на свою улицу в Бруклине. Но я ни разу туда не добрался. Ну, не совсем так. Как-то давно я все же попал туда. Как правило, я иду и никогда не дохожу. То заблужусь в метро или на улицах, то меня преследуют.

Мартину страшно хотелось вмешаться и спросить у Голдсмита, что тот увидел, когда вернулся в свой старый дом, и что или кто гнался за ним, но это нарушило бы процедуру. Его пальцы летали по клавиатуре планшета, едва касаясь ее, создавая заметки.

– Есть ли у вас какое-то видение или образ, которые вы используете, чтобы успокоиться, когда расстроены? – спросила Марджери.

– Да. – Голдсмит помолчал. Он молчал несколько секунд. Мартин точно записал время. – В Сан-Франциско закат, и падает снег. Снег золотистый. Все небо кажется теплым, золотистым, и ветра нет. Снег тихо падает. – Он медленно, лениво опустил руку.

– Вы такое когда-нибудь видели?

– О да. Это воспоминание, а не вымысел. Я был в Сан-Франциско, приезжал в гости к подруге. Мы только что разошлись. Ее звали Джеральдина. Точнее, так я называл ее потом. Не важно. Я вышел из ее дома в старом центре города и стоял на улице. В тот год шел снег. Это казалось мне невероятно успокаивающим. – Пауза в десять секунд. Взгляд Голдсмита поплыл. Наконец он сказал: – Я до сих пор думаю об этом.

– Вам когда-нибудь снятся люди, которых вы не любите, люди, которые вас обижали или которых вы считаете врагами?

Пауза. Губы непрерывно шевелятся, словно он что-то пережевывает или пытается сказать сразу две вещи.

– Нет. Я не создаю себе врагов.

– Можете ли вы описать свой худший кошмар в период, когда вам было тринадцать лет или меньше?

– Ужасный кошмар. Мне приснилось, что у меня есть брат и он пытается убить меня. Он был одет обезьяной и пытался задушить меня длинным хлыстом. Я с криком проснулся.

– Как часто вам снится секс? – спросила Марджери.

Голдсмит издал тихий смешок. Покачал головой.

– Не часто.

– Вы находите в снах вдохновение? Я имею в виду, для стихов или других сочинений, – продолжала Марджери.

– Не слишком часто.

– Вы когда-нибудь чувствовали отстраненность, словно не контролируете себя? – спросил Эрвин.

Голдсмит опустил голову. Длительная пауза, пятнадцать секунд. Он несколько раз сглотнул и зажал ладони между коленями.

– Я всегда себя контролирую.

– У вас бывают сны, в которых вы не контролируете ситуацию? В которых кто-то принуждает вас делать то, чего вы не хотите?

– Нет.

– Что вы видите, если сейчас закрываете глаза? – спросила Марджери.

– Мне закрыть глаза?

– Пожалуйста.

Закрыв глаза, Голдсмит запрокинул голову.

– Пустая комната, – сказал он.

Мартин отвернулся от экрана и сказал Карлу и Дэвиду:

– Я попросил задать ряд вопросов для выявления лидерства. Думаю, сейчас они как раз пойдут.

– Сейчас мы попросим вас выбрать любимое слово из нескольких групп слов, – сказал Эрвин в обзорной.

– Все это кажется очень примитивным, – прокомментировал Голдсмит.

– Могу я дать вам эти группы, чтобы вы выбрали слово, которое вам нравится?

– Лучшее слово? Ладно.

Эрвин зачитал из своего планшета:

– Воробей. Гриф. Орел. Ястреб. Голубь.

– Воробей, – сказал Голдсмит.

– Следующая группа. Лодка, шлюпка, яхта, танкер, корабль, парусник.

– Парусник.

– Следующая. Самоуправляющая трасса, автострада, дорога, путь, тропа.

– Путь.

– Следующая. Карандаш. Ручка. Чертилка. Печатная машинка. Ластик.

Голдсмит улыбнулся.

– Ластик.

– Молоток, отвертка, гаечный ключ, нож, долото, гвоздь.

– Гвоздь, – сказал Голдсмит.

– Следующий. Адмирал, капитан, капрал, король, матрос, лейтенант.

Пауза в три секунды.

– Капрал.

– Последняя группа. Обед, ужин, охота, фермерство, завтрак, фураж.

– Фураж.

Эрвин убрал планшет.

– Отлично. Кто вы, господин Голдсмит?

– Простите?

Эрвин не стал повторять вопрос. Они терпеливо смотрели на Голдсмита. Тот отвернулся.

– Я не фермер, – сказал он, – и не адмирал.

– Вы писатель? – спросила Марджери.

Голдсмит на кровати закрутил головой во все стороны, словно искал камеру.

– Зачем все это? – тихо спросил он.

– Вы писатель?

– Конечно, я писатель.

– Благодарю вас. Сейчас мы сделаем перерыв на ужин.

– Постойте, – сказал Голдсмит. – Вы обвиняете меня в том, что я не писатель? – Странная улыбка. Ни гнева, никакого выражения на лице.

– Никаких обвинений, господин Голдсмит. Просто определенные наборы слов и вопросы.

– Конечно, я писатель. Уж не адмирал, это точно.

– Благодарю вас. Если не возражаете, после ужина мы вернемся и продолжим задавать вопросы.

– Вы очень вежливы, – заметил Голдсмит.

Мартин выключил экран. Через мгновение в обзорную вошли Ласкаль, Марджери и Эрвин. Ласкаль с сомнением покачал головой.

– В чем дело? – спросил Мартин.

– Не знаю, что должны были означать все эти вопросы, – сказал Ласкаль, – но он не на все дал полные ответы.

– Да?

– Я прочитал все его книги. Он не ответил на вопрос о местах, о которых ему приятно думать. Размышлять. Ответил не полностью.

– О чем он умолчал?

– Около пяти лет назад в письме полковнику сэру Джону Ярдли он описал место, о котором мечтал, место, казавшееся ему раем. Не могу точно процитировать, но он утверждал, что часто представляет его себе, когда расстроен. Он называл это Гвинеей и говорил, что она похожа отчасти на Эспаньолу, а отчасти на такую Африку, где никогда не ступала нога белого человека, а чернокожие живут свободными и невинными.

– Можно найти ссылку, – сказала Кэрол. – Почему он не сказал нам об этом?

Мартин жестом попросил Марджери передать ему свой планшет.

– В следующий заход задайте ему вот этот ряд вопросов, – сказал он, быстро набирая текст.

Они поели в кафетерии второго этажа, где использовалась устаревшая модель машины по производству наноеды. Исходные материалы были не первой свежести, а блюда – сытными, но невкусными. Ласкаль высказался по поводу этого неудобства, но никто не обратил на это внимания. Исследование шло полным ходом; они уже вспугнули дичь.

– Определенно уплощенный аффект, – сказала Марджери. – Он как будто отключился. Славный малый, не желающий неприятностей.

– Уплощенный аффект может быть маской, – заметила Кэрол; в последние несколько часов она в основном хранила молчание и много записывала. – Он может быть вполне собранным, с общающимися между собой субличностями, но выбрал смиренную позу. В конце концов, нам известно, что он не психопат.

– Он не явный психопат, – сказал Мартин. – Он знает, что сделал нечто очень плохое. В таких обстоятельствах почти невозможно не маскироваться. Но я согласен с Марджери. Уплощенный аффект кажется подлинным.

– Было несколько интересных пауз, – заметил Эрвин. – Когда мы спросили о приятных образах – долгая пауза…

– Возможно, это связано с наблюдением господина Ласкаля, – сказала Кэрол.

– И когда мы спросили, контролирует ли он себя. Это может указывать на расщепление поведенческих шаблонов. Возможно, даже на разделение субличностей.

Мартин пожал плечами.

– Его выбор слов свидетельствует о маскировке. Он не хочет привлекать внимания. Судя по тому, что нам рассказывали, он не отличался излишней скромностью, а, господин Ласкаль?

Ласкаль покачал головой.

– По моим наблюдениям, писателям это вообще несвойственно.

В кафетерии было тридцать посадочных мест, и он казался пустым, когда всего семеро посетителей собрались под двумя лампами. Кэрол не спеша пила кофе и пролистывала в планшете собственные заметки, иногда поглядывая на Мартина, ковырявшего вилкой остатки бледного клейкого куска псевдояблочного пирога. Наконец она нарушила общее задумчивое молчание:

– Харизмы у него тоже маловато.

Ласкаль согласился.

– Не понимаю, как он смог собрать возле себя такую группу, – продолжила она. – Чем он мог их привлечь?

– Раньше он был гораздо более деятельным, – сказал Ласкаль. – Остроумным, симпатичным. Иногда из него просто била энергия, особенно когда он устраивал чтения.

– Я хочу, чтобы он прочитал свою пьесу об аде, – сказал Томас Альбигони от дверей кафетерия. – Мне нравится, когда он ее читает.

Ласкаль встал со стула и сделал приглашающий жест.

– Чем мы можем помочь, господин Альбигони?

– Спасибо, Пол, ничего не надо. Думаю, сегодня я сниму на ночь номер в Ла-Холье. Уйду, наверное, через несколько минут. Если я вам не нужен.

– Хорошо, – сказал Мартин. – Сегодня вечером мы продолжим задавать вопросы, но и только. Думаю, вам следует быть здесь, когда мы начнем вводить наноустройства.

– Я буду, – сказал Альбигони. – Спасибо.

Когда Альбигони ушел, Ласкаль снова занял свое место.

– Он сейчас думает о другом, – сказал он. – Его сильно ударило. Думаю, он до сих пор не верит, что Бетти-Энн действительно мертва.

Мартин моргнул. Тут легко было пропустить человеческий фактор. Кэрол холодно разглядывала Ласкаля, поджав губы. «Врачебное дистанцирование», – подумал он. По остальным была заметна некоторая неловкость, словно они вторглись в семейную трагедию.

В последнем сеансе накануне, когда в комнате для пациентов были Эрвин, Марджери и Ласкаль, большую часть вопросов задавал Эрвин. Как и прежде, Мартин, Кэрол, Дэвид и Карл наблюдали за этим на экране в обзорной.

Эрвин взял планшет Марджери и начал с вопросов, которые записал Мартин.

– Сейчас восемь часов. Как вы себя чувствуете, господин Голдсмит?

– Неплохо. Немного устал.

– Вы подавлены? Расстроены?

– Ну, пожалуй, да.

– Вы помните, когда все это началось?

Пауза. Две секунды.

– Да. Вполне отчетливо. Предпочел бы забыть. – Рассеянная улыбка.

– Очень ли часто вы теперь думаете об Африке? – спросил Эрвин.

– Нет, я не много думаю про Африку.

– Вы бы хотели отправиться туда?

– Не особенно.

– Многие американские чернокожие считают ее своей родиной, как другие, возможно, думают об Англии или Швеции…

– Я – нет. Вы бывали в Африке? История белых людей не оставила мне родины, куда я мог бы вернуться.

Эрвин покачал головой.

– Вы хотели бы поехать в Эспаньолу?

– Лучше туда, чем в Африку. Я был в Эспаньоле. Я знаю, чего ожидать.

– Чего вы ожидаете в Эспаньоле?

– У меня там… друзья. Я подумывал иногда о том, чтобы там жить.

– В Эспаньоле лучше, чем здесь? – Эрвин теперь импровизировал; в списке Мартина оставался всего один вопрос, но время для этого вопроса еще не пришло.

– Эспаньола – страна черной культуры.

– Но Джон Ярдли белый.

– Дефект пигментации. – Снова та же рассеянная улыбка. – Он сделал очень много для всех эспаньольцев. Действительно прекрасная страна.

– Сейчас вы бы отправились туда, если бы могли?

(Мартина не удивили бы признаки раздражения со стороны Голдсмита, но, конечно же, их не было. Голдсмит сохранял приветливое нейтральное спокойствие.)

– Нет. Я хочу остаться здесь и помочь вам.

– То есть вы хотите помочь нам узнать, почему вы убили этих молодых людей?

Голдсмит отвернулся, кивнул.

– Вы отправились бы в Гвинею, если бы могли?

Лицо Голдсмита стало суровым. Он не ответил.

– Где Гвинея, господин Голдсмит?

Мягко:

– Зовите меня Эмануэль, пожалуйста.

– Где Гвинея, Эмануэль?

– Потеряна. Мы потеряли ее много веков назад.

– Я имею в виду, где ваша Гвинея?

– Так гаитянцы, африканцы в Эспаньоле, именуют свою родину. Никогда не существовавшую. Ее нет. Они считают, что некоторые люди уходят туда после смерти.

– Вы не верите в родину?

(Мартин улыбнулся и с восхищением покачал головой. Эрвин действовал прекрасно, лучше, чем он сам мог бы использовать этот ассоциативный узел.)

– Родина – это когда умираешь. Нет никаких родин. Все воруют наши родины. Невозможно украсть то, что вам остается, когда вы умрете.

– Вы не верите в Гвинею?

– Это миф.

Задавая последние вопросы, Эрвин подался вперед, глядя на Голдсмита. Теперь он откинулся назад и расслабился. Покосился на Марджери.

– Работаете в паре, – сказал Голдсмит. Спокойно, не возражая.

– Кто вы? – спросила Марджери. – Откуда вы?

– Я родился в…

– Нет, я имею в виду, откуда вы?

– Извините. Я сбит с толку.

– Откуда появился тот, кто убил восьмерых молодых людей?

Восьмисекундная пауза.

– Никогда не отказывался признать вину. Готов принять ответственность.

– Вы убили их?

Пауза. Пять секунд. Снова жестокое выражение лица, в глазах Голдсмита – проблеск чего-то помимо рассеянного интереса; плотоядный блеск, испуганный кот. (Мартин пожалел, что в этот момент не регистрируются физиологические характеристики Голдсмита, но это можно было сделать позже, если понадобится.)

– Да. Убил.

– Да, убили. Вы.

– Не нужно третировать меня. Я иду вам навстречу.

– Да, но, господин Голдсмит, Эмануэль, вы их убили – вы это признаёте?

– Да. Убил.

Ласкаль кашлянул. Ему явно было неуютно.

(Мартин отвлекся от изображения Ласкаля, вывел на экран крупным планом лицо Эмануэля. Равнодушное. Обычное. Глаза тусклые.)

– Можете рассказать нам, что произошло потом?

Голдсмит уставился в пол.

– Не хотелось бы.

– Прошу вас. Это нам помогло бы.

Он смотрел в пол сорок две секунды.

– Пригласил послушать новое стихотворение. На самом деле стихотворение даже не писал. Велел приходить по одному, через каждые пятнадцать минут; что старый поэт даст каждому часть стихотворения, чтобы прочитать и обдумать, а потом все соберутся в гостиной и разберут его. Сказал, это будет своего рода ритуал. Когда они входили в квартиру, один за другим, уводил каждого в заднюю комнату. – Пауза в двадцать одну секунду. – Затем брал нож отца, большой охотничий нож. Шел за каждым из них хватал за шею поднимал нож… – Он показал как, подняв руку и задрав локоть, с любопытством поглядывая на Марджери и Эрвин. – Перерезал им глотки. Два раза промахнулся. Пришлось резать снова. Ждал, когда кровь прекратит… ну, вы знаете… хлестать. – Он изобразил поток согнутым пальцем. – Не хотел измазаться. Восемь из них пришли. Девятый так и не явился. К счастью для него, думаю.

Марджери просмотрела свои заметки.

– Эмануэль, вы избегаете использования личных местоимений. Почему?

– Прошу прощения? Не понимаю, о чем вы.

– Описывая убийства или признаваясь, что совершили их, вы не используете личные местоимения.

– Думаю, вы ошибаетесь, – сказал Голдсмит.

Марджери закрыла блокнот.

– Спасибо, Эмануэль. Это все вопросы на сегодня.

Ласкаль снова кашлянул.

– Господин Голдсмит, вам нужны сегодня вечером еще какие-то книги или что-нибудь другое?

– Нет, спасибо. Еда была не очень хорошая, но я и не ожидал ничего иного.

– На случай, если вам что-то понадобится, – сказал Ласкаль, – здесь останется арбайтер. Просто скажите ему, что вам нужно.

– Я здесь под охраной?

– Охранники ушли. Двери заперты, – сказала Марджери. – Не дверь вашей комнаты, а другие двери в здании. Вы не сможете выйти.

– Хорошо, – сказал Голдсмит. – Доброй ночи.

Снова собравшись в обзорной, они спокойно сравнивали свои заметки. Мартин слушал беседу Кэрол и Эрвина, обсуждающих ключевые «проколы» в маске.

– Он отказался обсуждать Гвинею, что, может быть, важно, а может, нет, – сказала Кэрол. – Он упорно избегает использования личных местоимений, признавая свою вину.

Мартин представил себе мифические земли, рай, небеса и ад. Поежился. Встал и потянулся.

– Давайте закончим на этом, – предложил он.

Странно было не ощущать никакого беспокойства из-за того, как Кэрол к нему относится. На мгновение Мартин осознал, насколько сосредоточен на Голдсмите и исследовании. Затем он отодвинул это осознание и вышел из комнаты, пожелав остальным (и Кэрол) спокойной ночи.

Кэрол казалась хладнокровной, сдерживала эмоции. Замечательный профессионал. Она даже не вздрогнула, когда Голдсмит описал убийства.

Но вообще, решил Мартин, Кэрол чересчур спокойна. Всегда верила в силу интеллекта; собирается исследовать территорию под всеми слоями интеллекта.

Прогулка без доспехов по самой основе мыслительной деятельности.