Интеграция, равно как и развитие различных внутренних и внешних языков, продолжается на протяжении всей жизни человека, но чаще всего канва закладывается в раннем возрасте – возможно, приблизительно в два года. В этом возрасте у многих младенцев характер страха претерпевает радикальное изменение. До двух лет младенцы боятся незнакомых ощущений – громкого шума, незнакомых лиц и тому подобного. После двух лет эти страхи дополняются и/или вытесняются страхом отсутствия ощущений, особенно темноты. В темноте или в тишине проецируется содержимое подсознания. Недавнее освоение ребенком языка помогает ему понять, что это содержимое подсознания не воспринимают его родители. Он начинает сублимировать визуальный язык Страны Разума. И оказывается на пути к становлению зрелой личности.

Ричард Феттл, сжимая в руках планшет и тридцать бумажных страниц, поднимался по лестнице на подкашивающихся ногах и резко обернулся, когда автобус за его спиной необычно заскрежетал колесами по бордюру. Его нервы были истерзаны, и он с трудом соображал. Стоя рядом с белой эмалированной птичьей клеткой из чугуна, он не мог вспомнить, как преодолел остальные ступеньки. На миг ему показалось, что птица живая моргает. Он нажал на звонок и услышал трель внутри. День оказался теплым, к счастью, потому что на нем была только рубашка с короткими рукавами.

Пожалуйста, откройте. Мне необходимо общество.

Дверь отворила Лесли Вердуго. Она ничего не сказала, но улыбнулась в его сторону, словно бы не видя его.

– Привет, – сказал Ричард. – Мадам у себя?

– У нас сейчас «покажи и расскажи», – тихо сказала она. – Все здесь, кроме Надин. Ты один? – Она огляделась по сторонам, широко открыв глаза, словно ожидая увидеть толпу селекционеров.

– Один, – подтвердил Ричард.

Изнутри донесся голос мадам:

– Это Ричард? Ричард, входите же. Я волновалась.

Время шло, безликое и пустое, пока он наконец не обнаружил, что читает вслух рукопись. В кругу лицом к мадам де Рош со всех сторон знакомые лица слушают, как он читает. Внезапно очнувшись, Ричард догадался, что в разговоре с несколькими людьми или, возможно, только с мадам де Рош выразил свою, пожалуй, не вполне искреннюю радость оттого, что снова пишет. Высказал свои сомнения по поводу написанного. Общее чувство неловкости. Кто-то вероятно Раймонд Кэткарт сказал нечто важное и он пока читал вслух попытался вспомнить что. Одержимость литературной одержимостью Голдсмита.

Его накормили прерванным из-за чтения обедом, а вся группа стояла вокруг, болтая о пустяках и поджидая остальных. Я годами не получал столько внимания.

Ричард почувствовал себя более сильным и человечным. Его память пришла в порядок, а заодно и кишечник.

– Я хотел бы сейчас покончить с едой, – сказал он, отдавая свой поднос Лесли Вердуго. Мадам де Рош в платье огненного цвета, сидевшая в широком мягком плетеном кресле, яркий центр толпы, кивнула.

– Мы готовы, – сказала она.

Он продолжил чтение. В каньоне сгустились сумерки, и в доме включился свет, слегка напугав Ричарда, хотя он не сбился; ему нравились тени, сгустившиеся в сером полумраке большой гостиной. Здесь была этакая благодать слабых раздражителей: его коллеги его друзья и приятели все сидели и стояли вокруг него, слушали свежезаписанные слова, притихнув, словно благоговели. Он готов был умереть сейчас и навсегда остаться замороженным музейным экспонатом.

– Я все еще не написал финал, – предупредил он, переходя к тексту, записанному в планшете. – Все очень сырое.

– Дальше, – нетерпеливо попросила Шивон Эдумбрага, глядя из-под полуопущенных век только на него, зачарованная кровавой сценой.

Он дорабатывал текст, читая его, хмурясь от топорности написанного, но ощущая его силу, понимая, что передал свои переживания хорошо как никогда. Время от времени ему не удавалось сдержать слезы и дрожь в голосе.

– Не останавливайтесь, – сказала мадам де Рош, когда он ненадолго умолк, чтобы прийти в себя после особенно трогательной фразы.

Когда он дочитал последние абзацы, его объяли печаль и чувство утраты, превосходящие весь меланхолический ужас рукописи. Он написал новое – и написал хорошо, и стал центром этого круга людей, кем теперь, похоже, восхищался и на кого равнялся, кто много значил для него. Они были его последней реальной связью с общественной жизнью, и скоро он полностью сдастся их вниманию. Этот миг пройдет и, возможно, окажется самым прекрасным мигом его недавней жизни самым прекрасным мигом с тех пор как он наблюдал рождение своей дочери…

Он пробормотал последнюю фразу снова прочитал ее опустил планшет но не поднял глаз, тонкие пальцы дрожали.

Мадам глубоко вздохнула.

– Увы, – сказала она. Он поднял взгляд ровно настолько, чтобы увидеть, как она качает головой. Ее глаза были закрыты, лицо обратилось в маску скорби. – Он был из нас, – продолжила она. – Он был одним из нас, а мы не могли понять, только Ричард мог понять его переживания.

Раймонд Кэткарт выступил вперед, загородив от него Лесли Вердуго; та не улыбалась.

– Боже мой, Феттл. Вы действительно верите, что именно поэтому он их всех убил?

Ричард кивнул.

– Это ненормально. По-вашему, он сделал это ради своего искусства?

Шивон Эдумбрага коротко вскрикнула – то ли смешок, то ли всхлип, Феттл не понял, потому что ее лицо застыло как маска глаза прикрыты пальцы сплетены под подбородком.

– Я старался не выражать это так прямо, – сказал Ричард.

– Конечно. Я всегда говорю: прячьте путаницу за смятением. – Кэткарт обошел его. – Мадам де Рош, вы верите этой… писанине Феттла?

– Я могу понять эту потребность, – сказала она, – это желание изменить свои обстоятельства так, чтобы тебя не удушили… когда-то я сама ее ощущала. Судя по тому, что я знаю об Эмануэле, Ричард все передал верно.

Мадам более чем терпимо относилась к расхождению мнений; она поощряла его, особенно поощряла возражения Кэткарта, поэта, который Ричарда не восхищал, хотя и написал несколько весьма достойных стихотворений. Ричард почувствовал себя так, будто за ним уже давно следят.

Кэткарт пожал плечами, отвергая поддержку мадам де Рош.

– Я этому не верю. Все это чудовищно банально, Феттл.

– Я тоже не верю, – решительно заявила Эдумбрага, расплетая пальцы. Торн Энглс, новичок в кружке, приблизился и присел на корточки перед Ричардом.

– Это оскорбительно, – сказал он. – И написано плохо. Мелодрама потока сознания, ни больше ни меньше. Голдсмит – поэт, человек, персонаж не менее сложный, чем вы или я. Убийство ради того, чтобы восстановить какую-то поэтическую проницательность или стряхнуть оковы общества, остается убийством и требует огромных перемен в человеке, если только мы все не ошибались в Голдсмите… Возможно, и ошибались. Но, извините, вы меня не убедили.

Ричард поднял на него обиженный взгляд и понял, что снова ведет себя как жертва, и еще понял, что не собирается оправдываться. Творение должно восприниматься само по себе; вот что он всегда говорил, вот во что он всегда верил.

Он не видел, когда вошла Надин, но теперь она стояла в задних рядах. Она попыталась заступиться за него, и он почувствовал угрюмую благодарность, но Кэткарт ответил ей жестокой остроумной насмешкой. Три плакатопечатника вяло возразили против критики Кэткарта, а затем высказали собственные полезные критические замечания, пожалуй, даже более разгромные; предложили убавить безотчетного, прибавить душеспасительного. Мадам позволила им высказаться.

Она не понимает, что́ они убивают.

Через некоторое время Ричард встал, зажал в руке бумаги и планшет, кивнул каждому из них и поблагодарил всех присутствующих, пожал руку мадам и вышел из комнаты. Надин следом.

– Зачем ты прочел им это? – спросила она, повисая на его длинной руке. – Оно еще не готово. Ты же знаешь.

Смятение. В самом деле – зачем? Ради немедленного удовлетворения; вопреки тому, что он им сказал, он чувствовал, что это шедевр, уже законченный и доделанный. К чему огорчаться?

– Мне нужно идти, – спокойно сказал он.

– С тобой все в порядке, Ричард? – спросила Надин. Он посмотрел на нее, раненый орел, кивнул. Оставив ее в доме, прошел мимо ары.

– Приходите снова, – проскрипел ара, отыскав в своих проржавевших внутренностях случайную искру активности.

Ричард не стал вызывать автобус. Слегка покачиваясь, он пошел вдоль дороги налево направо вниз и в двух километрах от каньона вышел в коммерческий район теневой зоны.

В торговом центре этого древнего уголка располагался «Салон древних психических искусств» для тех, кто полагал истинную коррекцию опасностью, но чувствовал, что нуждается в посторонней помощи; магазин, где сдавались кабинки с предназначенными для секса арбайтерами, называемых трахоботами или проститутами; автоматизированный круглосуточный мини-маркет, почти непрерывно оглашаемый грохотом небольших доставочных тележек, выезжающих из него на самоуправляющие торговые дорожки и заезжающих с них. На углу перед этим уголком обыденной жизни Ричард поймал автобус на остановке для вызова транспорта.

Ему требовалось стороннее мнение, но он опасался, что поход на винное ранчо или в «Тихоокеанский литературно-художественный салон» будет равносилен тому, чтобы убить свою рукопись раз и навсегда. И там, и там сочувствия или понимания ждать нечего. Этого я и не заслуживаю.

Он знал, что он круглый дурак. Монах вышедший из монастыря после долгих лет целибата затевающий новую любовь неуклюжая скотина с пальцами-сосисками пишет на неразрешимую тему дерзко тщится представить себе глубинные мысли Эмануэля Голдсмита во время этой величайшей из загадок: человека, когда он предался злу.

Он поднял беспорядочно скомканные листы и подумал, не бросить ли их на пол автобуса и забыть о них, мазнул пальцем по странице, другой, расправил их, перечитал, нашел тут и там жемчужные зерна успеха в навозе неумелости.

Не все потеряно. Кое-что оставить и вырезать. Нечего было надеяться все сделать идеально уже в первом черновике. Глупо. Мне нужен совет, а не просто неуклюжее осуждение.

Глядя в окно, он покачал головой и улыбнулся. Вот вам писательский ум. Вечно дураковатый, вечно оптимистичный. Завсегдатаи литературного салона могли оказаться лучше, чем группа мадам. Особенно Джейкоб Уэлш; странный человек, но лаконичный в своей критике и чуждый жестокости; оставляет это антиматерии Ермаку. Возможно, Ермака там нет, хотя они редко приходят не вместе.

Автобус высадил его за квартал до винного ранчо и литературного салона, и он стоял под прохладным балдахином небес, наблюдая, как золотая линия отраженного солнечного света пересекает бульвар. Он заморгал, глядя на стены Комплекса и единственную зеркальную плиту в этой стене, отражающую солнечный свет, указывающую прямо на него, и внезапно увидел свое отражение – попавший в свет прожектора кролик, приговоренный к садку. Такой потерянный и не ведающий о силах, им движущих, нежный и ласковый только в опьянении своей слепотой; трезвость приносит мрачное осознание и боль. Ему не терпелось записать это, но он снова покачал головой и усмехнулся тому, как крепко засело в нем эта новая непреодолимая тяга писать.

Завсегдатаям литературного салона не вывести его из равновесия. На этот раз он будет готов к этому, в отличие от чтений у мадам де Рош; встроится шестеренкой в предлагаемый механизм.

Винное ранчо было закрыто, причина на лаконичной электронной табличке, прилепленной к старой стеклянной двери, не указана. «Без обид, – подмигнула она. – Сегодня мы собираемся быть людьми. Приходите позже, когда?» Он узнал типичный голдсмитовский ритм; не Голдсмит ли написал это для них много лет назад? Или теперь он навязчиво находит Эмануэля повсюду?

«Наше состязание – как кислота в узкой канавке в металле; мы вытравляем. Надежду?» Так писал десять лет назад Голдсмит, побитый жизнью. В день, когда он написал это, они, Ричард и Эмануэль, посетили винное ранчо и пили с вином грустную веселость; Ричард наслаждался в обществе поэта слабым духом товарищества. Роман с недостойной дамой или небрежный отказ в издательском мире – Ричард не мог вспомнить, что привело Голдсмита к печальному безгневному спокойствию и необходимости опереться на Феттла. Разрыва в славе и достижениях между ними практически не существовало; Ричард испытывал к приунывшему симпатию, сочувствие, свойственное людям инстинктивное желание помочь. Голдсмит написал то стихотворение на статкине, смахнув с него крошки на пол. Тридцать строк отчаяния от масштабов неведения человечества о самом себе.

Феттл наблюдал, как табличка мигает, меняя надпись.

Они тогда торжественно уплатили официанту двадцать центов за статкин и отнесли его на квартиру к Голдсмиту. Тогда Голдсмит жил на Вермонт-авеню, в теневой зоне, а не в высотных Комплексах. Он вставил статкин в рамку и переписал стихи, пока чернила не облезли. После он много лет держал дома пустой статкин в рамке и называл его «квантовой критикой: Бог изничтожает все наши жалкие попытки самовыражения».

Ричард довольно быстро прошел небольшое расстояние до «Тихоокеанского литературно-художественного салона» и увидел через абрикосовое стекло в длинном окне кучку завсегдатаев и членов клуба. Ермака видно не было; но Уэлш присутствовал. Ричард вошел, заплатил за вход арбайтеру, наряженному Сэмюэлем Джонсоном, и сел на свободный табурет у длинной дубовой барной стойки, за которой обслуживала клиентов сострадательная Мириэль, частичная трансформантка с норковым мехом вместо волос на макушке и мерцающими чешуйками на щеках. Дочь владельца заведения, которого все знали исключительно как господина Пасифико.

– Мириэль, – доверительно обратился он к ней, показывая рукопись и планшет, – после долгого простоя у меня заминка с новым сочинением. Я вроде как расписался, но мне нужна критика.

– У нас в такой час не бывает ни литкритики, ни чтений, – сказала Мириэль, но посочувствовала его виду грустного орла и коснулась руки Феттла пальцами в золотых колпачках. – Однако если есть потребность, то почему бы нет? Я соберу кружок для обсуждения. Вы пишете? Чудесно! Конец многолетнему творческому застою, верно, господин Феттл?

– Многолетнему, – согласился он.

Она смотрела на него большими теплыми карими глазами, норковый мех на голове топорщился. Несмотря на сочувствие, ему она напоминала скорее крупную крысу, а не норку. Мириэль перегнулась через стойку и обратилась к остальным, прежде всего к Уэлшу.

– Эй, завсегдатаи, – сказала она. – Наш друг вышел из творческого застоя, принес новое сочинение. Господин Уэлш, нельзя ли по этому случаю собрать сегодня кружок?

Джейкоб Уэлш с удивлением обратил взор на Феттла. Улыбнулся. Посмотрел на пятерых других завсегдатаев, ожидая их одобрения; Феттл никого из них не знал. Все они согласились – литературная благотворительность.

Едва Ричард начал читать, вошел Ермак. Он без единого слова присоединился к кругу, но выражение лица выдавало все его мысли и не менялось, пока Ричард читал от начала до середины звучным и уверенным голосом.

часы пребывания не тем, кто́ я, но тем, что́ я. Ежедневное позерство, даже когда нет гостей. Оно просачивается в мою поэзия; и та становится серой и косной, словно в ней что-то испортилось. Вот в чем дело; я не могу установить связь с правильным входящим течением, потому что я плохо связан с текущей жизнью, и эта связь с каждым днем становится разрушается.

– Поэзия как течение, – заметил Ермак себе под нос. – Славно, славно.

Ричард не мог понять, сарказм ли это; в случае Ермака это имело мало значения. Если ему что-то нравилось, он презирал это за привлекательность. Глядя на юношу, Уэлш поднял бровь; Ермак ответил улыбкой. Ричард дочитал до конца, опустил планшет и страницы, пробормотал что-то о том, что это недоработано и нужны советы. Обвел кружок собравшихся взглядом раненого орла. Ермак потрясенно уставился на него, но ничего не сказал.

– Это воистину ты, – заявил Уэлш.

– Это очень странный текст, – заметила Мириэль из-за стойки. – Что ты собираешься с ним делать?

– Я хочу сказать, что это определенно ты, точно не Голдсмит, – продолжил Уэлш.

– Я… – Ричард осекся. Творение должно восприниматься само по себе.

– Славно, – сказал Ермак. Ричард ощутил прилив теплых чувств к юнцу; возможно, несмотря ни на что, в нем было что-то стоящее. – Метафоры и иносказания, как в басне. Я бы сделал из этого более объемистую работу, литбио. – Ермак воздел руки, рисуя эту картину, с благоговением глядя на свои растопыренные пальцы. – Био не-писателя, отчаянно пытающегося разобраться.

Ричард почуял надвигающийся удар, но не мог его парировать. Ермак повернулся к нему и сказал:

– Вы меня просветили. Теперь я вник. Я знаю, как думают люди вроде вас, Р Феттл.

– Ребята… – сказала Мириэль.

– В глубине души вы говноработник. Вы чересчур долго прятались в тени его крыльев, – заявил Ермак.

– Пожалуйста, повежливее, – неуверенно попросил Уэлш.

– Крылья Голдсмита пыльны и завшивлены, но не разучились летать. Вы никогда не летали. Посмотрите на себя – вести записи на бумаге! Тщеславие. Притворство! Вы не можете позволить себе приобрести достаточно бумаги, чтобы написать что-то значительное, но все же пишете на ней – зная, что никогда не напишете много. Никакой устремленности ввысь.

– Он здесь, перед тобой, – напомнил Уэлш. Остальные не участвовали; это была свара, не литкрит, и они находили ее забавной, но отвратительной.

– Когда Голдсмит пал на землю, вы, оказавшись вне его тени, впервые увидели солнце, и оно ослепило вас. – Тон Ермака был почти сочувственным. – Я понял, Р Феттл. Черт возьми, благодаря этому я разобрался во всех нас. Какие мы все напыщенные и невежественные болваны-говноработники. Спасибо вам за это. Но я спрашиваю вас со всей искренностью: вы способны поверить, что Голдсмит стал убийцей, чтобы лучше писать стихи?

Ричард отвел глаза. Назад домой. Лечь и отдохнуть.

– Я почти готов в это поверить, – с ухмылкой заключил Ермак. – Возможно, Голдсмит как раз такой чудак.

– Зачем ты решил прочитать это нам? – мягко спросил Уэлш, заботливо касаясь руки Феттла. – Ты правда так обиделся?

Мириэль, должно быть, нажала какую-то тревожную кнопку, поскольку теперь по черной лестнице спустился и увидел Ермака и Уэлша сам господин Пасифико. Посмотрел дальше и увидел Феттла.

– Что он здесь делает? – спросил господин Пасифико, указывая на Ермака. – Я же сказал, что ему здесь больше не рады.

Мириэль пришла в замешательство.

– Он вошел, когда господин Феттл читал. Я не хотела мешать.

– Ты вреден для дела, Ермак, – сказал господин Пасифико. – Это ты привел его с собой, Ричард?

Феттл в ошеломлении промолчал.

– Он все еще с тобой, Уэлш?

– Он идет, куда хочет, – заявил Уэлш.

– На хрен. Все трое – вон.

– Господин Феттл… – начала Мириэль.

– Он прирожденная жертва. Посмотри на него. Черт возьми, Ермак прилетел сюда к нему, как оса к тухлому мясу. Прочь прочь прочь.

Феттл взял бумаги и планшет, по возможности с достоинством поклонился всем по кругу и направился к двери, чтобы выйти на улицу. Мириэль попрощалась с ним; остальные наблюдали с молчаливой жалостью. Уэлш и Ермак пошли следом и за порогом расстались с ним, не сказав больше ни слова, улыбаясь с мрачным удовлетворением.

Они правы. Слишком правы.

Выбросив бумаги и планшет в сточную канаву на углу, он ждал автобуса на остановке для вызова транспорта, прохладный ветер сдувал его седые волосы на глаза.

– Джина, – сказал он. – Милая Джина.

Кто-то коснулся его локтя. Он резко обернулся и увидел Надин в длинном зеленом пальто и намотанном как тюрбан шерстяном шарфе.

– Я подумала, ты можешь приехать сюда, – сказала она. – Ричард, а я-то считала, что это я сумасшедшая. Что ты делаешь? Ты показал им?

– Да, – сказал он. Убить свое «я». Вот почему Эмануэль сделал это. Чтобы избавиться от того, кто ему не нравился; от себя. Если у меня не хватает мужества убить свое тело, я могу убить других и тем самым обречь свое «я».

Надин взяла его за руку.

– Пошли домой. К тебе, – сказала она. – Откровенно говоря, Ричард, на твоем фоне я кажусь прошедшей коррекцию.