Волхв Ставр вернулся посреди ночи, хмурый, и внешне недовольный. Это было заметно даже на его обычно бесстрастном лице, где, как правило, трудно было рассмотреть хоть какое-то проявление эмоций. Сразу прошел в комнату к бургграфу Славеру, разбудил воеводу, ничего не объясняя, а от него вместе они поднялись на второй этаж в крыло, где располагались князья. Конечно, Ставр мог бы и не поднимать воеводу, как не стал будить тысяцкого Волынца, устроившегося в комнате через коридор. Но одного Ставра стражники-варяги ночью могли бы и не пропустить на этаж, поскольку не все стражники знали в лицо командира разведчиков Годослава. Такое уже случалось, и волхв не желал терять время на возвращение на первый этаж. Природная расчетливая рациональность предпочла перестраховаться, и сразу поднять человека, которому подчиняются дворцовые посты стражи. А их Славер расставил немало, и не только внутри Дворца, но и по периметру на улице и во дворе, и даже на крышу посадил стрельцов, которые контролировали всю улицу вправо и влево от самого здания. И даже высказывал Войномиру желание купить здания соседние, чтобы усилить необходимую, как ему казалось, безопасность среди ненадежной местной знати.

На втором этаже бургграф с разведчиком сначала зашли в князю-воеводе, который утром должен был отправиться в Аркону, чтобы оттуда на лодках викингов отплыть в быстрый рейд к датским берегам, а потом с полком тех же викингов присоединиться к князю Годославу и к графу Оливье в окрестностях Хедебю. Лодки к приезду Дражко в Арконе должны были подготовить. Об этом позаботился боярин Пламен, отправив несколько гонцов в свой город. Одновременно и к верховному волхву храма Свентовита Вандалу, мнение о котором после беседы с боярином Пламеном начало меняться в лучшую сторону, и к отдельным кормчим, которые готовились к этому походу еще вместе с Веданой. К князю-воеводе Ставр со Славером постучали потому, что из-под его двери виднелся слабый свет нескольких свечей. Это значило, что Дражко не спал, потому что он не любил спать со светом. Ставр это хорошо знал.

Дражко, собирающий в дорогу вещи в большой мешок, увидев Ставра, сразу понял, откуда тот пришел, и потому без расспросов стукнул кулаком в стену, отделяющую его спальную светлицу от такой же комнаты князя Войномира. Это было обговоренным заранее приглашением, которым Войномир, легко проснувшийся, сразу и воспользовался, без стука войдя в приоткрытую специально для него дверь. На Войномире не было кольчуги, и поверх нижней одежды, в которой спал, он набросил только багряный княжеский плащ.

Князь Войномир тоже знал, куда отправился Ставр, и ждал его возвращения, как ждал его Дражко. Войдя в спальную горницу князя-воеводы, Войномир помотал головой, прогоняя остатки сна, и сел на скамью, привалившись спиной к деревянной стене.

– Ведай… – убедившись, что и князь Руянский готов слушать, сразу потребовал князь-воевода у волхва.

– Вечером во дворе храма жгли большой погребальный костер… Несколько костров жгли…

– Да, – сказал Дражко. – Я прошлой ночью видел перед храмом носилки с несколькими покойниками. В храме, как полагается на праздник, сжигают бездомных умерших.

– И не только бездомных, – коротко сообщил Ставр.

– А что, – поинтересовался Войномир. – Здесь могылы[48] насыпают прямо во дворах?

– Здесь вообще не насыпают холмов, княже, – мягко объяснил Ставр, понимающий причину удивления князя. – По крайней мере, последние два сотни лет. Только особо знатным людям. У простых людей похороны проще. Здесь пепел распускают по ветру. Часто пепел костра увозят на побережье, чтобы с молитвой развеять над морем. Это делается по желанию родных, способных такую процедуру оплатить. А если хоронят моряка, то его укладывают в лодку, а лодку поджигают в открытом море. Здесь такие обычаи. Я понимаю, что в Русе и в Бьярмии все не так, но если ты когда-нибудь попадешь в закатные страны, скажем, страну франков, как тебе, княже, говорят, напророчили, ты увидишь, что там вообще тела не сжигают, а закапывают в землю. А есть страны, где покойников препарируют и сушат, и так сохраняют для потомства. Сколько существует народов, столько есть и обычаев. Но разговор не об обычаях, а о том, кого сжигали вечером в храме…

– Кого сжигали? – в напряжении спросил Дражко, хорошо знающий волхва Ставра, и помнящий, что обычно малоразговорчивый Ставр иногда тоже бывает многословным. Но становится таким, когда припасает напоследок какое-то важное сообщение. Значит, и сейчас Ставр узнал что-то интересное, что припас, как самое важное сообщение.

– Женщину, чьи носилки стояли в нише в храме в почетном окружении младших волхвов, которые сутки напролет в несколько смен непрестанно пели над ней погребальные молитвы. Во время торжественной службы в присутствии князя и боярского совета ритуал не прерывался. Я узнал носилки. Видел их во время службы в той нише, что была против нас. Их последними и вознесли на костер. И костер был отдельным. В общем костре сжигали только тела безвестных умерших. А с отдельного кострища пепел собрали в глиняный горшок, чтобы развеять над морем. Так я полагаю, хотя могу и ошибаться, поскольку мне этого никто не сообщал. А теперь и сообщить будет, я опасаюсь, некому.

– То есть? – переспросил Славер.

– Старый волхв Духослав ничего не скажет. Просто не захочет сказать, что это была за женщина… Но меня кто-то спрашивал про нее. Честно говоря, не очень помню кто, но под описание она вполне подходит…

Ставр откровенно хитрил, строя из себя простачка, закатывал взгляд к потолку, словно вспоминая, и это чувствовали оба князя.

Дражко уже начал понимать.

– Женщина стройная, с длинными распущенными черными волосами[49], в длинной кольчуге с разрезом спереди, руки тонкие, едва ли смогут меч удержать…

– В кольчуге на погребальный костер возносят только мужчин-воев, погибших в бою, – возразил Ставр. – А руки прикрываются погребальным саваном. Сжигать ее в кольчуге даже верховный волхв храма Яровита не решится. Это грубое нарушение обычаев. Но щитами носилки были украшены. Теми самыми щитами, надо полагать, на которых ее и несли. Это все похоронные атрибуты, и против этого возражений быть не может.

– Кто же она? – коротко и зло спросил князь Войномир. – На похоронах присутствовали родственники?

– Нет. Только волхв Духослав стоял перед кострищем на коленях.

– На колени перед кострищем становятся только самые близкие родственники, – сказал князь-воевода Дражко. – Остальные стоят в стороне.

Ставр на это ничего не ответил. Ему негде было взять такие данные.

– А откуда пришла весть, что Ведана – дочь, а не воспитанница Вандала? – спросил вдруг Войномир. – Может, кто-то специально такой слух пустил, чтобы свой грех прикрыть? Вор обычно громче всех кричит: «Держи вора!».

– И такое может быть, – согласился Ставр. – Весть о Ведане пришла с острова. Это я точно знаю. Но чей язык первым эту весть пустил, определить сейчас невозможно. Этой вести лет, пожалуй, пятнадцать, если не больше.

– Надо захватить парочку младших волхвов, и допросить, – решился бургграф Славер. – В конце-то концов, мы ищем преступницу, которая устроила засаду на князя Руянского и на соправителя всего княжества бодричей. Это значимая причина. И мы имеем право допросить волхвов. Я сам буду допрашивать, и заставлю их рассказать.

Славер говорил зло и упрямо. Он готов был всех уничтожить, кто покусится на его воспитанника. А слова у воеводы с делом обычно не расходились. Он никогда не был болтуном, склонным к простым угрозам.

– Едва ли они уже смогут что-то сказать… – лениво возразил Ставр.

Дражко знал командира разведчиков лучше всех других в этой комнате, и понимал, что волхв что-то важное еще не сообщил. И потому просто потребовал:

– Говори! Не томи душу!

– Меня послали узнать насчет вина. Все остальное я увидел только попутно. Но я нашел отдельно стоящий бочонок. В закрытой комнате, ключ от которой был раньше только у старого Духослава. Настоящий ключ и сейчас, наверное, только у него. Но Духослав разрешил младшим волхвам, которые хоронили женщину, устроить тризну. И позволил им взять один из бочонков на общий стол. Они взяли, только временно оставили его в коридоре. А какой-то посторонний человек, что открыл комнату с другим, предположительно, отравленным вином, подменил бочонок.

– А как он открыл комнату? – спросил Дражко.

Ставр вытащил из-за пояса толстый кованый гвоздь, загнутой на конце крючком.

– Вот этой штукой. Это не сложно, если обладаешь умением. Таким образом…

– Таким образом… – повторил князь Войномир.

– Таким образом, если к утру, или, возможно, к обеду, все младшие волхвы храма Яровита будут живы, мы возводим напраслину на верховного волхва храма Яровита. Чему лично я буду только рад. Это будет значить, что вино не отравлено, просто Духослав переборщил со специями, желая угодить князю, вкус которого он не знает. Или просто старался угодить Яровиту, который так впечатляюще говорит в его храме…

Последние слова были произнесены с откровенным сарказмом. Ставр, сам волхв, знал, видимо, храмовые чудеса лучше других.

– Впечатляюще говорит не Яровит, – мрачно возразил князь-воевода Дражко, сарказм не разобравший. – Впечатляюще говорит княжеский глашатный Драган. И говорит не просто в воздух. Говорит, выучив сказанные ему слова, в морской рупор, через который кормчие обычно общаются в море. Но Драган сообщил не только это. позавчера, когда он вечером приходил в храм, какой-то человек в пыльной и мокрой, похоже, от пота и дождя, одежде передавал в руки Духослава некую склянку. Духослав отдал за это мешочек с золотом. Драган хорошо отличает звон золотых монет от звона серебряных, я сам проверял. И глашатный по звуку определил, что монеты были золотые. Вчера же утром глашатный застал, еще в темноте, волхва в той самой отдельной комнатенке, где и стоял бочонок с вином. Волхв переливал в мех содержимое склянки, которую получил вечером. А потом наливал в мех вино из бочонка. Но Драган у нас парень сообразительный. Он и вечером спрятался, поскольку знает, что за золото, бывает, людей убивают, спрятался и утром. Там, где золото присутствует, добра не жди. Там лучше меньше видеть и ничего не слышать. Я лично считаю, что это мудро. Драган удалился, и зашел к Духославу позже. Но вечером, когда он уходил, встретил у дверей храма стрельца на лошади. И вторая лошадь, тоже стрелецкая, стояла рядом – налучье приторочено к седлу сзади, а тул спереди. Но Драган у нас человек с острым взглядом, и заметил, что налучье приторочено с правой стороны, а тул с левой. А это бывает, когда стрелец левша. Драган говорит, что сам не понимая зачем, он спрятался за дверью, и видел, как вышел из храма тот человек, что обменял склянку на мешочек с золотом, сел на коня, и стрельцы ускакали не в сторону городских ворот, а по улице в глубину города. Видимо, в какой-то из боярских домов. Определить дом Драган не мог. Во-первых, у него не было коня, чтобы успеть за чужими конями, во-вторых, его могли бы заметить, в-третьих, его ждал Духослав.

– Глашатный, выходит, знал, что меня пытаются отравить? – возмутился Войномир.

– На службе в храме он стоял в комнате наверху, где ему ничего не слышно и не видно, – неожиданно Ставр показал, что он узнал гораздо больше, чем сообщил. – Но, когда нужно говорить от имени Яровита, волхв наступает на нужную доску пола, что я заметил еще во время службы – Духослав в сторону шагнул, освобождается шнур, и в комнате наверху падает колокольчик. Сразу после этого в расширяющееся колоколом отверстие Драган должен говорить в рупор заранее выученные слова. Это только мелкий приработок молодого человека, и не больше. Он ничего не ведал ни про яд, ни про человека, которому рог дадут. Обычно вино из рога пьет и сам верховный волхв. Не суди его строго, княже. Он не держал в голове злого умысла. Но сумел много нужного увидеть. И поможет найти убийц Веданы. По крайней мере, сможет опознать их среди других, когда мы ему многих стрельцов покажем. В частности, одного сотника-левшу. Но это потом…

– Так что же? – спросил князь-воевода. – Я должен дожидаться, когда все волхвы в храме проснутся, потом пересчитать их по пальцам… И только тогда узнать, все ли проснулись? А то и до обеда ждать? Но я должен выехать до рассвета! Меня ждут в Арконе лодки…

– И я должен завтра как можно раньше выступить, – сказал князь Войномир. – Я не могу ждать. Если я задержусь, весть о походе, который я объявил, может достигнуть ушей лютичей в Венедине. Желающие помешать моему походу здесь обязательно найдутся. И тогда лютичи приготовятся для встречи. А я не намеревался штурмовать городские стены.

– Я надеюсь, что бургграф Славер останется здесь, со мной, – сказал Ставр. – Если только Славер не будет занят в княжеском походе. Но тогда мне всегда сможет помочь Волынец, в распоряжении которого городская стража. Мы справимся со своей задачей. Если будут новости, сразу пошлем весть князю Войномиру в армию, а князю Дражко, скорее всего, напрямую в ставку Годослава. Если новости будут ранними, сможем послать вдогонку за князем-воеводой гонца. Волынец, конечно, своего коня никому не доверит, но у нас тоже есть гонцы на быстрых конях. Кстати, княже, ты в курсе, что князь Годослав отозвал часть войск с полуночной границы к себе в Хедебю. Воевода Полкан вынужден был отправить половину своих пехотинцев и всех стрельцов.

– Всех стрельцов? – удивился князь-воевода. – А с чем же сам Полкан остался?

– Таков был приказ Годослава, – развел Ставр руки. – Но Полкану полки, кажется, и без надобности. У него и без стрельцов хватит сил выбить данов под командованием Трафальбрасса, что вдоль границы туда-сюда бегают. Трафальбрасс знает это, и сам не полезет.

– Не говори… Герцог не так прост, как ты думаешь. Он всегда знает, где его не ждут, и именно там ударит. Так уже многажды случалось. А где видел, что ждут, отступал, как три с половиной года назад под Свентаной[50]. Но это, тем более, говорит о том, что мне надо спешить… Мой удар по Обенро и силы Трафальбрасса оттянет от границы. Герцог побоится оказаться между двух огней. Между мной и Полканом, и сам двинется к своему королю. Не на помощь, а за спасением. Готфрид тоже хорошо своего родственника знает, и потому не оставил ему больших сил.

– Тогда тебе, княже, выспаться следует, – сделал вывод Ставр.

– А то я еще не выспался, – Дражко фыркнул в усы. – Выспался, и уже встал, чтобы к утру собраться. Сейчас, думаю, и князь Руянский собираться начнет. Надо думать, скоро боярские дружины на площади перед храмом начнут толкаться. Площадь там маловата. Сразу по осмотруих следует, я думаю, за ворота отправлять.

– Да, я тоже об этом думал, – согласился Войномир. – Славер, ты мое поручение выполнил?

– Конечно, княже. Я такого не забываю. Я послал на это тысяцкого Волынца. Он сам пожелал. Если что, от его Ветра ни один гонец не уйдет, но к сегодняшнему вечеру я приказал ему вернуться, чтобы быть в городе в отсутствие князя.

– А что за поручение, дозволь спросить? – поинтересовался Дражко.

Славер ничего не сказал. Но сам Войномир объяснил:

– Еще вчера, сразу после заседания совета, я попросил Славера выставить посты на дороге в сторону материка. Три поста между Кореницей и Руйгардом, два поста между Руйгардом и Ральсвиком, и два поста между Руйгардом и переправой. По десять воев на каждом посту. Подумал, что обязательно найдется среди бояр добрый человек, что пошлет гонца к лютичам. А мне хочется прийти к ним названным гостем.

– Одобряю, княже, твои превентивные меры. Но не слишком ли большие посты ставишь? Ты разбрасываешь людей, которые тебе будут нужны.

– Подумалось, что не все боярские дружины сейчас в Коренице. Бояре могут гонцов за дружинами отправить. Тогда с гонцом пара воев поедет, и убедится. Потому на постах лишние.

– О паре таких гонцов мне еще вечером доложили, – подтвердил бургграф Славер. – Бояре вызывали дружины в Кореницу. Боярин Колльбьерн послал одного гонца за своими тремя сотнями стрельцов, что в Ральсвике стоят, а второго за двумя сотнями дружины в Гарц.

– Да, боярин предупреждал, что две сотни из Гарца могут не успеть к утру. Тогда они присоединятся в самом Гарце, когда полки будут мимо проезжать, – сообщил князь Войномир. – И потому я приказал особо следить за гонцом в Гарц. Он может пожелать и дальше поехать, в Штржелово или напрямую в Венедин. С большим полком я за одиночным гонцом не угонюсь…

– Там, на последней линии, и будет тысяцкий Волынец со своими людьми караулить, – объяснил Славер. – Перед самой переправой. В случае чего, я дал ему полномочия движение с Руяна на переправе перекрыть. Пусть приезжают, но никто не смеет уезжать. Даже самые знатные бояре. И такой же приказ отправил в Ральсвик сотнику портовой стражи Арнульфу, хотя с ним не знаком. Приказал запретить выход всех лодок из порта. Даже купеческих. До завтрашнего утра.

– Я с Арнульфом знаком, – подсказал Дражко. – Мне он показался толковым сотником. А что с Арконой?

– В Аркону гонца боярин Пламен отправил. Напрямую верховному волхву храма Свентовита. Вандалу там никто противиться не посмеет. Порт закроют до отбытия из него лодок с князем-воеводой.

– Молодец, бургграф, обо всем позаботился, – похвалил Славера князь-воевода.

– Это не я. Это князь Войномир приказал. Сам все в подробностях, как обычно, продумал. Я только выполнил приказ. У нас так еще в Бьярмии было заведено. Князь все высчитает, скажет мне, а я делаю. Никогда промахов не было. Там, в Бьярмии, тоже ненадежных людей хватало. Зыряне служить готовы были всем, кто платит. И сразу на две стороны могли сведения давать. Приходилось пресекать.

Дражко улыбнулся Войномиру.

– А у меня вот никогда так не получается. Одно надумываю, а потом десять раз передумываю. А когда время до дела доходит, совсем другое предпринимаю. Все спонтанно, все на одном наитии.

– Судя по тому, что ты уже сделал, княже, у тебя прекрасное наитие… – не остался в долгу князь Руянский…

* * *

Князь-воевода Дражко попрощался с князем Войномиром в коридоре дворцового крыла. Мужчины не любят долгих проводов, и при расставании обходятся одним рукопожатием, и парой слов с пожеланием удачи. Так два князя и расстались, пожелав один другому удачи в предстоящем походе. Князь-воевода выпил на дорогу очередной жбан меда, чтобы не мерзнуть на ветру, встряхнул усами, и направился к выходу. Возле крыльца дворовый человек уже держал под уздцы его коня, а рядом выстроилась сотня сопровождения – та самая, что сопровождала до Коренице двух князей. Теперь должна была сопровождать только одного. Дражко ударил коня пятками, и тот резво взял с места, но уже на ближайшем углу пришлось повод натянуть. Там к сотне князя-воеводы присоединилась сотня дружинников боярина Пламена. Сам боярин был здесь же, и дожидался Дражко. Так, конь-о-конь[51], они и доехали до городских ворот, ненадолго задерживаясь только около рогаток, перегораживающих улицу, но вся стража узнавала Дражко по единственным и неповторимым усам, и пропускала его без расспросов. Но в этот раз Кореницу князь с боярином покидали не через те ворота, через которые князья в столицу острова въезжали. Князь-воевода, как человек, на плечах которого лежит забота о безопасности всего княжества, и здесь придержал коня, чтобы присмотреться к привратным укреплениям. И нашел их, видимо, надежными, иначе обязательно что-то высказал бы сотнику привратной стражи.

Миновав захаб, а потом и барбикан[52], резко, но не гоня коней во всю прыть, двинулись по подмерзшей и жесткой дороге. До начала весны оставалось немного. Зима в этом году была необычайно теплой, но это вовсе не говорило, что и весна будет теплее обычной весны. Казалось, чем ближе весна, тем больше серчала уходящая зима, и грозилась заморозками. Но такая дорога для езды была удобнее раскисшей и скользко-грязной. И дорогу ни князь-воевода, ни боярин не ругали. Утренняя темнота, особенно густая перед рассветом, когда уже не видно звезд и луну на небе, не располагала к разговорам, и потому скакали молча.

Князь-воевода Дражко не опасался боярина Пламена. Он знал его давно, да и волхв Ставр многажды готовил, что Пламену следует верить. А Ставр никогда на памяти Дражко в людях не ошибался. И своим прямодушием Пламен был симпатичен князю-воеводе. Наверное, боярину следовало доверять. При этом сам Дражко хорошо понимал, что честные и прямодушные люди легко становятся управляемыми игрушками в руках людей хитрых. А именно так Дражко со всех сторон и характеризовали верховного волхва храма Свентовита в Арконе Вандала. Князь-воевода дважды или трижды до этого встречался с самим Вандалом, но так и не сумел составить о нем определенного мнения, потому что ни разу не удалось поговорить с ним один на один. А с боярами из боярского совета Вандал вел себя, как хозяин со слугами, не упуская случая сказать что-то недоброе, и подчеркнуть разницу между ними и собой. Да, выглядел Вандал суровым и властным, авторитетным и даже авторитарным человеком, но это был еще не повод, чтобы считать его врагом. Авторитарные люди тоже часто знают свое место, и волхв должен понимать разницу между собой и князем. Хотя бы разницу происхождения. Дражко допускал, что кто-то специально распускает слухи, на которых и держится слава Вандала, как человека алчного, хищного, мечтающего о полноте власти над островом. Тем не менее, когда у Годослава наступали самые тяжелые времена, именно Вандал несколько раз присылал и свои полки, и деньги, в которых Годослав постоянно нуждался. Отношения князя и Вандала несколько испортились, когда Годослав вынужден был принять христианство. Но и верховный волхв храма Свентовита должен был понимать, что это была вынужденная мера, спасшая тогда княжество от разорительного и даже уничтожающего похода франков против бодричей. Тогда шла война с королем Дании Готфридом. И выдержать одновременно вторую войну, да еще с покорителем почти всей Европы, княжество было не в состоянии. Принятие христианства – это была жертва Годослава ради своих людей. Он – принял христианство. Внешне это выглядело добровольным принятием. Но его подданные остались при этом в вере своих отцов. А если бы Годослав не сумел договориться с королем франков Карлом Каролингом, то и весь народ вынуждено, силой, обратили бы в христианство, как делали это с соседними саксами. Правда, саксы, как люди практичные, изображали смирение и покорность, соглашались ходит на службы в католические храмы, которые во множестве понастроили в их землях. Но после этих посещений храмов отправлялись в свои священные рощи, и там проводили языческие службы своим старым богам. Так саксы избегали гонений, и сохраняли своих богов…

Князь-воевода ехал в Аркону, не будучи еще полностью уверен в том, что с Вандалом ему удастся найти общий язык. И все при этом зависело вовсе не от Дражко, который, несмотря на внешнюю простоватость, был человеком достаточно хитрым и даже хитроумным. Умел притворяться, умел и говорить то, что от него желали услышать. Но всегда при этом преследовал свои цели. В данном случае, понимал князь-воевода, ему притворяться не придется, поскольку он едет в Аркону, как представитель князя Годослава и князя Руянского одновременно. Один, старший, князь бодричей, поморян, руян, вагров и нордальбингов. И верховный волхв храма Свентовита в Арконе тоже является его подданным. И сам город Аркона принадлежит Годославу, а не Вандалу, хотя влияние Вандала там, наверное, более мощное, чем влияние Годослава. Все это относится одинаково и к князю Войномиру, младшему князю, и даже родственнику Годослава. Все, кроме того, что в подданных у Войномира числятся только руяне и поморяне из Штржелово. Но и Аркона принадлежит, как дяде, так и племяннику, а не Вандалу, который привык уже за многие годы, когда на Руяне не было князя, чувствовать себя в Арконе главной величиной. И теперь князь-воевода при встрече с Вандалом должен как-то мягко, чтобы не вызвать противодействия, объяснить верховному волхву, что хозяин в городе вовсе не он. При этом следует выбрать какую-то золотую середину в поведении. Нельзя действовать грубой силой, как нельзя и показывать неуверенность в своем праве. По большому счету, как официальному соправителю княжества, Аркона принадлежала и Дражко тоже. И князь-воевода, понимая сложность задачи, которую ему предстоит решить, хотя изначально собирался сам возглавить поход на лютичей, а Войномира отправить в Аркону, решил переиграть ситуацию, и поменять роли. Войномир казался Дражко слишком молодым и прямолинейным, не способным на адекватное ситуации поведение. И самую сложную, на свой взгляд, часть работу по восстановлению на Руяне порядка, князь-воевода возложил на себя. И по дороге к переправе через залив обдумывал, как следует себя вести с Вандалом. При этом Дражко надеялся, что боярин Пламен сможет стать ему помощником, своеобразным мостом, который будет в состоянии удержать если не дружественные, то хотя бы деловые отношения. Но, чтобы так использовать боярина, следовало и его подготовить к этому.

Рассвет в это утро не торопился. Скорее всего, виной тому была близость моря, в котором стоял не густой, но все же туман. На расстояние, примерно, человеческого роста отходя от поверхности воды, туман медленно удалялся от берегов, освобождая все большее и большее пространство. Туман, видимо, и помешал паромщику увидеть, что на берег прибыл большой отряд. А паром находился в это время на другом берегу. Всадники остановились. Ни князь-воевода, ни боярин Пламен, не покинули седел, как это сделали простые вои, уставшие от скачки, и решившие размять ноги. Только Пламен сделал рукой знак одному из своих воев сопровождения, тот быстро подскочил к своему седлу, снял с него крутой, сильно изогнутый винтом рог дикого тура, и протрубил трижды призывный сигнал. Туман далеко унес звук, и на другом берегу пролива его должны были услышать. Обычно славяне пользовались берестяными рожками, имеющим совсем иное звучание. Но Дражко видел и такие музыкальные инструменты. В частности, такими пользовались франки, рядом с которыми князю-воеводе пришлось уже несколько раз воевать. Звук славянского берестяного рожка был несравненно более слабым и тонким, хотя и более музыкальным, более нежным. Но такой звук до противоположного берега достиг бы едва ли.

Так и стояли, дожидаясь парома.

– Как Вандал перенес гибель Веданы? – поинтересовался Дражко у боярина. – Тебе ничего не передавали?

– Передавали. Говорят, сильно переживал. Но хоронить ее не пошел. Наверное, плохо себя чувствовал.

– В море сжигали?

Обычно подобная церемония выглядит очень печально и торжественно. Для сжигания человека вместе с лодкой выбиралось всегда только вечернее время. Вместе с погребальной лодкой на воду спускались и другие, которые уважительно сопровождали погребальную, и не возвращались в порт, пока та лодка не сгорит окончательно, и море не поглотит в своем необъятном чреве останки и человека, и лодки.

– Да. Так обычно с кормчими поступают. Ведана же была кормчим. Лодку загружают хворостом, поливают земляной смолой[53], в центр ставят носилки, поджигают, и толкают лодку подальше от берега. Чем дальше уплывет, тем лучше, считается, убитого примет море. Ведана уплыла далеко. Дальше, чем обычно уплывают такие лодки.

– А ее мать? – вспомнил вдруг Дражко.

– Она была сотником в моей дружине. И давно уже погибла. Ее вознесли, как воя, на костер на земле. Вандал разрешил сжечь ее в кольчуге, как мужчину.

– Так кто был отцом Веданы? Все говорят, что сам верховный волхв.

– Люди любят поговорить о том, чего не знают. Ведана считала, что не знает своего отца, хотя мечтала с ним встретиться. Только он сам не знал, что это его дочь, и много раз грозился покарать Ведану. Как после смерти отца многажды грозился точно так же его признанный сын, ее брат, который тоже о родстве не знает. Из тех, кто это знал имя отца, остались только я и Вандал. Он воспитывал Ведану, как дочь. Оттого, наверное, и разговоры пошли. Она сама много раз его об этом спрашивала, и он честно говорил ей, что он только воспитатель.

– Он воспитал жесткого и безжалостного воя, но не молодую женщину, – оценил Дражко заботу волхва-воспитателя.

– Как умел, так и воспитывал. Ведана стала повторением своей матери, когда та была молодой и свободной. Это потом она изменилась, после того, как Вандал выкупил ее из данского плена. Стала тихой и замкнутой. Даже злой. Настрадалась. Но могу тебе, княже, одно сказать – Ведана была совсем не таким страшным зверем, как о ней рассказывают. Характером, конечно, в молодую мать пошла – вспыльчивая, и, чуть что, сразу за меч хваталась. А отвагой в отца. Ее отец, как говорили, страха не ведал ни в какой сече, и тем прославился. Сын его не такой. Сына я лучше знаю – он более коварный и злой, чем отважный, хотя трусом его тоже не назовешь. А Ведана отвагой в отца пошла. И в мать. Так, во время датского похода, когда она в глубину датской территории углубилась, осталась с тремя сотнями в поле. Всего у нее было, кстати, только семь сотен. Но четыре сотни пошли другой дорогой. А с берега, из города, встретить наших руян, вышло две тысячи конных данов. Вои Веданы были на уставших конях, вооружены, как моряки, без тяжелых доспехов. Только бежать и смогли бы. Тяжелая конница даже за уставшими конями не смогла бы угнаться. А Ведана повела свои сотни в атаку. Даны все видели, и решили, что это только авангард большой армии, и сами бросились в бегство. А потом и прибрежный город сдали на милость победителей. Ведана пообещала запретить грабеж, если город откупится. Они откупились, и она увела свои сотни. Даны до сих пор считают, что она тогда привела целую армию. И на всю эту армию выплачивали отступные. Как она запросила. На шесть тысяч воев. Вот такая она была…

– Именно – была… Но зачем ей мог понадобиться яд? И что за человек был, которому она яд передала. Яд предназначался князю Войномиру.

– Я думаю, что история с ядом – плод фантазии жалтонеса Рунальда.

– Не берусь говорить точно, но я сам общался с Рунальдом. Он не показался мне лжецом. Он, конечно, человек со странностями. Тем не менее, его странности терпели и римский папа, у которого он служил, и князь Бравлин Второй, человек очень даже не глупый, и в людях толк знающий. Терпел, и пользовался услугами Рунальда.

– Сейчас уже едва ли откроется тайна с этим убийством, – со вздохом сказал боярин. – И был ли яд, мы тоже не узнаем.

– Откроется, – уверенно сказал князь-воевода. – Узнаем. Возможно, уже открылась. И мне везут весть об этом, – Дражко повернулся в сторону приближающегося топота копыт. Из тумана стрелой вылетел конный стрелец, увидел на берегу раздуваемые ветром усы воеводы, и направил коня к нему. Говорить начал с седла:

– С донесением от бургграфа Славера. Дозволь говорить, княже…