Проводник Кля шел не на лыжах, и потому был достаточно далеко от дороги, тем не менее, он каким-то непонятным Гостомыслу нюхом или просто взглядом опытного человека-лесовика чувствовал, где толщина снега будет мешать лошадям передвигаться, где позволяет им идти без натуги, и не уставать. Чтобы подобное чувство обрести, требуется многие годы прожить в лесу. Кля этим чувством обладал. И потому верхом вел отряд точно так же, как до него вел меря Казце. Только Казце от лошади отказался, чтобы лучше снег чувствовать, а мурома Кля чувствовал его и с седла. Гостомысл старался держаться поближе к проводнику, чтобы иметь возможность что-то спросить про обстановку в городе. Рядом с князем-посадником ехали, как обычно сотники Бобрыня и Русалко.

– У меня только что мысль возникла, – хватился вдруг Гостомысл. – Мы же не проверили, может, кто-то из дружины воеводы Жаня или кто-то из отряда булгар убежал. Тогда можно ждать, наверное, возвращения княжеской дружины с большими силами. И местные мужики просто не смогут им противостоять.

Едущий впереди Кля обернулся.

– Ты, княже, просто не знаешь князя Изявлада. Он никогда не придет к своим на помощь. Что могут ему передать, даже если кто-то убежал. Скажут, что пришла какая-то дружина, всех перебила… А у него силы были посланы в поселение немалые. Эти силы перебить – тоже не просто. Изявлад никогда не встречался с такой убойной мощью, как сотня стрельцов. Я сам впервые увидел это в действии, и у меня чуть глаза от удивления не лопнули, честное слово. А Изявлад подумает, что идет какое-то большое нашествие. Он давно боится, что его княжество присоединят к себе или русы, или словене, или кривичи, или даже те самые булгары, которые ему служат, власть в городе захватят, а его в подвале закроют. Князь всех боится. Особенно тех, кто к нему ближе. И единственное, на что он решится, это запереть ворота, и не будет никого пускать. Ни в город, ни из города. Будет готовиться к отражению штурма. Еще когда его отец князь Ростислав правил, булгары подходили большим полком, пытались Ростов штурмом взять, но без стенобитных машин не смогли. Изявлад тогда мальчишкой был, по стенам с детским мечом бегал, грозил булгарам. Грозить он уже тогда умел. С тех пор всем только и грозит. А как до дела доходит, сразу за стены прячется, и нос свой из терема не высовывает. Двери у него в тереме железными полосами окованы, на окнах стальные решетки. Да и у города стены крепкие. Трижды Ростов отбивался от хозар, дважды от булгар. Тогда, говорят, княжеские наемные булгары со своими люто дрались. Князя не предали. Потому он на них в сече и полагается. Но при этом сам их боится. Ему предсказание какое-то было, что его же служилые люди его и убьют. А князь в предсказания верит. Сейчас, если ему весть принесли, сидит в своем тереме, и всю дружину на стены послал. Воевода Жень погиб. Другого такого послушного изверга у Изявлада нет. Другим он не слишком верит. И гонцов, думаю, погнал по граничным крепостицам, чтобы все снимались, крепостицы жгли, и в Ростов к князю бежали. Вон – уже жгут… – показал Кля рукой на далекий лес, за которым что-то сильно горело. Дым шел широким столбом, и поднимался в небо высоко.

– Может, сигнальная крепостица знак другим подает? – предположил Русалко. – Нас заметили, и сигналят…

– Слишком велик сигнал, несуразно угрозе… – не согласился Бобрыня, который значительную часть своей службы провел в сигнальных крепостицах, и понимал, какой там может быть дым, как он градируется согласно величине угрозы. – Это, точно, крепостицу подожгли. Самому поджигать приходилось, знаю, что говорю. И знаю, когда земляная смола по стенам разлита, а не в бочке с соломой на вышке зажжена[54].

– Не рано ли? – выразил свое сомнение Гостомысл. – Вчера только дружину Жаня перебили. Только-только весть до Ростова дойти должна.

– Не-ет… – не согласился Кля. – Со страха беглец будет без передыху лошадь гнать. В середине ночи должен был добраться до городских стен. И сразу гонцы в разные стороны полетели. Как раз к утру должны успеть. А рассвет уж давно минул. Пока собрались, пока жен с детьми на санях с пожитками усаживали, самое время жечь подошло…

– А больших крепостиц поблизости нет? – спросил Русалко. – А то нарвемся не готовыми на большую дружину. Конечно, и не особо страшно, но все ж лучше настороже быть. Может, разведчиков вперед выставим? Что скажешь, проводник?

– От десяти до тридцати воев в каждой крепостице. Всего крепостиц по пути на Ростов семь штук. Дожидаться одна дружина другую не будут. Никогда не дожидаются. Им вообще Изявлад запрещает друг с другом общаться. Он всегда специально ставит рядом служить людей из разных мест, чтоб не сговорились против него. А нам вообще путь в сторону лежит. Первую крепостицу поблизости обошли, вот эту, что горит. Вторую обойдем дальше в стороне. А дальше все останутся там, где мы даже дым не увидим. И вообще, как я думаю, беглец мог не в Ростов ускакать, а сразу в крепостицу. А гарнизону, может, заранее приказ такой дан – крепостицу в случае чего сжечь, и в Ростов отправляться. С нами они никак не встретятся. В Ростов после пересечения Итиля след ошую идти. А в муромскую да в мещерскую сторону – прямо. Разойдемся обязательно. Разве что, Изявлад велит и полуденные с закатными крепостицы пожечь… Но кто тогда его будет о хозарах предупреждать. Не решится, думаю… А мы эти крепостицы полуденные ночью минем. Стороной обойдем. Я обходил уже многажды раз.

– Ну, если так, едем смело. Далеко ли до Итиля? – поинтересовался Гостомысл.

– Завтра перед обедом на лед выйдем. Да Итиль здесь мал. Где берег пологий, там и не заметишь, как перейдешь. Только по стуку копыт лед под снегом и определишь.

Тем же порядком продвигались дальше, соблюдая быструю, но не утомительную рысь. Дневной привал устраивали на открытом месте. Растопили печи, но палатки не ставили. Палатки поставили только на ночной привал, который устроили в лесу. Не забыли и часовых выставить по периметру. Утром, после завтрака, отряд быстро втянулся в привычный по прошлому дню ритм передвижения. Примерно перед обедом Гостомысл, как и предупреждал проводник, по стуку копыт определил под снегом лед.

– Итиль? – спросил князь-посадник.

– Итиль, – кивнул Кля. – Дальше только через Клязьму перейдем, и там уж напрямую до Мурома дорога будет. Но Клязьма еще меньше Итиля. Только там берега круче. Придется место для спуска и для подъема искать. А как поднимемся, недалеко и дорога будет. Только я обычно этой дорогой не хожу. Она людная. Я зимником через болота – напрямую. Мы как пойдем?

– Напрямую быстрее?

– Быстрее-то оно быстрее. Только, если задуматься, куда торопиться. Все одно до Мурома добираться, а потом там ночевать. Может, и не на один день останешься, княже. Молодой князь Вячерад гостей любит. Он даже недругов, если с честью приходят, хорошо принимает. А если хорошую весть ему принесешь, точно надолго застрянешь. Если, конечно, ему хозары не прикажут тебя прогнать. Они в Муроме хозяевами себя чувствуют. А по большой дороге ехать спокойнее. Там и обозы ходят, и стража ездит…

– Чья стража?

– И Муромская, и вятичи дорогу берегут. Дорога торговая. Вятичи по ней и в Муром на торг ездят, и дальше, в Ростов и в Булгар. А мне с вами спокойнее. С вами меня не тронут. Я вас в Муроме оставлю, а сам дальше двину, к семье. Там уж зимними тропами пойду. А то и раньше сверну. Вам уже не заблуждать будет. И я быстрее до дома доберусь.

– А кто тебя тронуть может? – поинтересовался сотник Русалко.

– Хозары за мою голову награду объявили. Вдруг, стража заработать захочет. Там, в Муроме, сидит хозарский посвдник-наглядай. Следит, чтобы дань полностью платили. Ему и отвезут, чтоб расплатился. Хозары когда пришли как-то летом в наши края, меня в проводники взяли до города. Я их прямиком в топь завел, да там и бросил. Сам домой вернулся, собрал, что успел, жену с детьми в телегу усадил, да отправил к своей матушке. Там до сих пор и живут. А хозары, что из топи спаслись, вернулись, мой дом спалили. А до жены с детьми не добрались. Не сказали им, где искать. Якобы, не знает никто. Мне тогда воевода муромский Заяц велел куда-нибудь в ростовские земли бежать. Вот я и осел у меря.

– А много хозар в топи сгубил? – поинтересовался Бобрыня.

– Сам я не смотрел. Говорят, три сотни. Всего их четыре сотни шло. Выбралась только одна. Знать, остальные сгинули вместе с лошадьми. В наших болотах летом без проводника никак не пройти. Только дорогой… Дорогу бы перекрыть, хозарам бы пути не было. Только как ее перекроешь, если она главная от вятичей до Булгара. Все племена пользуются, все ее сторожат…

– А деревни вдоль дороги строите?

– По-разному. Вдоль дороги тоже, но мало. Кто хочет от набегов подальше спрятаться, за болота уходит. Или в сами болота.

– Нечто там жить можно? – удивился Бобрыня. – И дома не подмывает?

– У нас дома на сваях ставят или вообще на деревьях.

– Как это – дома на деревьях? – не понял Русалко.

– А просто… Выбираешь дуб покрепче, ищешь две толстые ветки, чтоб близко по высоте были. Между ними настил настилаешь, а потом уже и стены возводишь. Дуб – он прочно стоит. В самый ветер не пошевелится, и сам от ветра прикроет. Так вот и живем. Но всегда недалеко от чистых холмов. Если холмы заросшие, люди их выжигают, и поля на холмах устраивают. Хозары такие холмы знают, но в болота, что вокруг холмов, соваться не решаются. Холмы специально так ищутся, чтобы вокруг не просто болота были, а топи. И ничего, живем. Привычные… У соседей наших, у мещеры, тоже целые деревни посредь болот, да и вятичам это не в диковинку. Мы в болотах и родились, и выросли. Мы – привычные[55]…

– Дети-то у тебя большие уже? – спросил Русалко.

– Старший сын скоро взрослый меч в руки возьмет. А пока только с луком балуется. Лук, конечно, не такой, как у тебя. С таким ему не справиться. Но стреляет хорошо. Его часто проезжие купцы в проводники нанимают. Все подкормка семье…

Итиль был в верховьях не широкий. И оба берега представляли собой только замерзшие болота. Не было обрывов, и потому река никак не задержала продвижение. Кля направление движения то ли хорошо знал, то ли наитием ощущал. Скорее, второе, потому что отряду приходилось много петлять, выбирая более проходимую дорогу, тем не менее, несколько раз кони все же попадали на глубокий снег, который преодолевался с трудом. Хорошо, что такие участки были непродолжительными, и потом снова можно было ехать по снегу неглубокому. Местность представляла собой заболоченные леса, и только зимнее время делало эти места проходимыми, как уже объяснял проводник. Так добрались до небольшой внешне речки, на берегу которой стояла достаточно крепкая крепостица. Судя по размерам самой крепостицы, гарнизон там должен был состоять не менее, чем из пяти десятков воев.

– Муромское княжество? – спросил Гостомысл проводника.

– Нет. Это последний рубеж смоленских кривичей, хотя сами кривичи живут дальше в закатную сторону. Здесь поселения голяди и вятичей. Вятичи больше в лесах живут, голядь на болотах, как и мурома.

– А гарнизон в крепостице – кто?

– Смоляне. В самом Смоленске ни на вятичей, ни на голядь сильно не надеятся. Голядь испокон веков воевать не любит, смиренный народ. Даже за себя не слишком стоят. Вятичи повоевать могут, упертые, но в княжестве кривичей вятичей не много. Они в основном полуденнее живут. И там частью под хозарами ходят, частью под булгарами. А вятичи-родственники и там, и там, и здесь живут. Потому смоляне вятичам тоже не слишком верят. Предпочитают свои проверенные гарнизоны держать.

Время подходило к обеденному.

– Русалко! Навести крепостицу. Объясни, кто и куда проезжает. Мы под их стенами от ветра спрячемся. Привал устроим. Пусть не беспокоятся. Вежливо поговори. Словно разрешения спрашиваешь? Если будут возражать, мы в лесочке невдалеке встанем.

– Понял, княже… – согласно кивнул сотник, резко развернул коня, и пустился вскачь в сторону крепостицы. Даже издали на открытом пространстве хорошо было вино, как приоткрылись ворота, и навстречу одиночному всаднику выехало трое воев. Переговоры длились не долго. Вскоре Русалко, прямо в присутствии смолян, поднял руку в приглашении.

– Вперед! – дал команду князь-посадник.

Колонна свернула в сторону крепостицы, и скоро выехала на укатанную санями и копытами коней дорогу. Три воя из крепостицы вместе с Русалко дожидались прибытия колонны. Главный из них, имеющий на голове шлем, местами покрытый обожженной голубой эмалью, местами золотой насечкой, направил коня навстречу Гостомыслу, и остановился перед князем-посадником в пяти шагах.

– Здрав будь, княже, – сказал всадник. – Тебя приветствует смоленский воевода Франкошня. – Я рад встретить в нашей земле прославленного сына прославленного отца. Я был хорошо знаком с Буривоем, и радуюсь возможности познакомиться с его сыном.

Гостомысл тоже многократно слышал про этого человека, и рад был встретиться с ним вживую. Франкошня прославился во многих битвах и с хозарами, которые просто опасались выходить в поле против смоленского войска, когда им командовал воевода Франкошня, и против соседей с закатной стороны – ливов, ляхов, латгалов, которые всегда претендовали на полоцкую землю, а полочане были ближайшими родственниками смолян, и смоляне всегда спешили к ним на помощь. Воевода прославился стремительными рейдами, нападениями с тех сторон, откуда его не ждали. Так, во время одной из битв с хозарами, Франкошня выставил далеко в стороне засадный конный полк, который в разгар сечи атаковал ставку хозарских ханов, и уничтожил ее, решив, таким образом, исход всей битвы, поскольку войска хозар лишились всякого управления, и дрались, кто как хотел. И только бежали с поля все вместе. Этот же воевода придумал целый ряд защитных приспособлений, останавливающих первый, самый опасный удар хозарской и любой другой конницы. Об одном таком приспособлении Гостомыслу рассказывали. Смоленские пехотинцы выкладывали перед своими рядами, своего рода, звенья забора, составленного из прочных и острых кольев. Колья привязывали к поперечинам, за которые крепились веревки. Передние ряды пехоты стояли, прикрывшись щитами, словно ждали удара разогнавшихся копьеносцев врага. Но перед самым носом у лошадей, когда уже не было возможности из остановить, задние ряды пехоты тянули на себя веревки, и вдруг поднимались под острым углом звенья забора. Колья втыкались лошадям в грудь и в ноги. Передние ряды конницы валились, задние натыкались на упавших, и тоже падали. И тут уже пехотинцы добивали упавших. А остальные конники теряли разгон, и утрачивали все сметающую силу первого копейного удара конницы, который обычно пробивал и раскалывал ряды пехоты противника, разламывая строй не отдельные группы, которые с трудом сопротивлялись.

– Здрав быть и ты, Франкошня. Я многажды слышал о тебе, как о большом полководце и стратеге, и помню, с каким уважением о тебе отзывался мой батюшка Буривой. Я тоже рад познакомиться с тобой не с чужих слов, а в настоящем времени. Но как ты оказался в таких далеких от Смоленска краях?

– Я в сопровождении сотни конников объезжаю свои подчиненные крепостицы, и проверяю их готовность к встрече с противником. А какой ветер привел сюда тебя, княже?

– Я по просьбе князя словен и вагров Бравлина Второго отправился в долгую поездку по соседям, с желанием навестить Ростов, Муром, Смоленск и Полоцк, чтобы обговорить возможность совместных действий по отражению хозарского нашествия, обещанного на нынешнюю весну и лето. И думал застать тебя в Смоленске.

– Решающий голос у нас принадлежит, как ты, наверное, знаешь, князю Судибору, но твои предложения готов выслушать и я, чтобы доложить их своему князю. Тогда он встретит тебя уже с готовым решением твоих вопросов, и, возможно, подготовит для тебя ряд встречных предложений. У меня же сейчас только два вопроса возникло в голове. Первый… Почему не ты стал приемником своего отца на княжестве. Вопрос, возможно, не самый вежливый, но в народе многое говорят о разброде, что произошел в вашем городе. Правда ли это?

– Ты уже слышал, скорее всего, что Славен сгорел почти полностью. Только один Людин конец остался целым, а это лишь шестая часть старого города.

– Да, до нас донесли такие вести.

– Я в это время был далеко в закатных странах, где в земле вагров меня лечили после ранения отравленной стрелой. Но это не то, о чем я хочу рассказывать. Я хочу рассказать только, что вагры в то время вели войну с королем франков Карлом Каролингом. Война длилась уже двадцать шесть лет. Маленькое княжество сумело противостоять гигантскому общеевропейскому монстру так долго, что уже само по себе вызывает удивление и уважение. Сопровождающие меня сотня воев и сотня стрельцов успели встать на сторону вагров. Особо отличился сотник стрельцов Русалко, с которым ты только что познакомился. Я же был в полном беспамятстве в самые тяжелые для княжества вагров времена. Но князь Бравлин проявлял обо мне заботу, даже тогда, когда все его надежды отстоять княжество рухнули. Однако встать на ноги я сумел позже. И тогда же предложил Бравлину гостеприимство в своем княжестве. От имени отца предложил, не зная еще, что отец умер, а мой младший брат погиб. Не зная еще, что сам лишился крыши над головой, потому что Славен был сожжен. Бравлин сумел договориться с королем Карлом, и тот выпустил самого князя с большей частью его народа.

– Странное решение короля… – вставил реплику воевода Смоленска.

– Ничего странного. Даже остатки княжества вагров в глазах Карла представляли угрозу его тылам. Король собрался начать большой поход против аваров, и желал обезопасить свои тылы. И уход Бравлина вместе с народом стал лучшим выходом из положения. А король подарил земли княжества вагров вместе с эдилингией нордальбингов князю бодричей Годославу, своему союзнику. Я же повел народ вагров вместе с князем в свои земли. И только по дороге узнал, что случилось с отцом, с братом и со Славеном. Мне было это трудно перенести, и поддержал меня конечно же князь Бравлин Второй. Он вывез с собой своих опытных строителей и большую часть своего закаленного в постоянных походах войска. И пообещал отстроить новый город, и защитить его вместе со словенами. Сейчас город строится. И защитить его против нашествия свеев Бравлин сумел.

– Но он отнял у тебя княжение…

– Это не так. Наши ближайшие соседи – варяги-русы – стремились стать единственной силой на берегах Ильмень-моря, не понимая, что слабые соседи будут нуждаться в защите, а сильные сами смогут защитить. Они и пытались стравить меня с Бравлином, и словен с ваграми. Мы узнали об этом. И сумели с Бравлином договориться. В итоге он стал князем, а я – князем-посадником. И доказали русам, что сильное княжество иметь под боком хотя и опасно, но в то же время и выгодно. Когда конунг Эйстейн Оборотень привел в нашу землю, пока еще не построены стены Нового города, свою девятитысячную армию, мы взяли в помощь от Русы только две тысячи воев, и полностью уничтожили свеев, захвати в плен самого конунга и четыре тысячи его воев, которые сейчас сооружают наш городской вал.

– Значит, Славен снова жив?

– Он еще живее. Он – многократно сильнее! Только он называется уже не Славен, а Новгород. И княжество наше теперь называется Новгородским. Я ответил на твой вопрос, воевода?

– Вполне, княже. И с откровением, которого я, признаюсь, не ждал. Обычно князья дерутся друг с другом за свою власть. Вы с князем Бравлином подали хороший пример другим. Я расскажу об этом своему князю, который обеспокоен судьбой нашего полуночного соседа. Наш князь понимает: чем сосед сильнее, тем нам живется спокойнее. Сильные соседи – добрые соседи. Это так же точно, как в отношение людей. Сильные люди – добрые люди. Я рад, что встретил тебя, и узнал правду из первых уст. Теперь не буду верить всяким досужим болтунам.

Гостомысл всегда смущался, когда его хвалили в глаза, и потому задал свой вопрос:

– У тебя, я слышал, было два вопроса? Попробую и на второй ответить, как на первый.

– Ты назвал города, которые собираешься посетить. И сейчас едешь, как я понимаю по направлению, из Ростова. Для нашего княжества отношения с князем Изявладом и воеводой Жанем всегда оставались и остаются сложными. Удалось ли тебе наладить отношения с Ростовом?

Гостомысл начал отвечать, не раздумывая над ответом. То, что он со своим отрядом сделал в прибрежном поселении меря, не являлось преступлением, хотя и могло осложнить отношения с Ростовом. Более того, князь-посадник уже начал сам усложнять эти отношения, призывая народ меря переходить под руку Новгорода:

– Вопрос достаточно прямо задан, и я отвечу на него тоже прямо. Я считаю, что Ростовское княжество в том виде, в котором оно существует сейчас, не имеет права быть!

– Это, княже, серьезное заявление. Ты, я вижу, недобро пообщался с князем Изявладом.

– Я с ним вообще не виделся. Видел только его воеводу Жаня. Но Жань теперь убит. Убит своим же народом. И меря вбили ему в спину осиновый кол. Знаешь, что это за примета?

– Слышал, – ответил Франкошня, ожидая продолжения рассказа.

Гостомысл рассказал, что произошло в большом поселении у реки. И, не скрывая своих чувств, сообщил о своем обращении к народу меря через жителей этого поселения.

– Меря всегда были народом терпеливым и трудолюбивым. Их много живет в наших землях. Для меня не новость, что у Изявлада служат наемники из булгар. Ими легче управлять, чем своим народом. И они пойдет на любую подлость по приказанию того, кто им платит. Но своих людей превращать в рабов – это уже чересчур. Я думаю, княже, что ты поступил правильно. Хотя твое воззвание к народу меря одобрить не могу. Тем не менее, могу тебя заверить, что ты только напрасно потратил бы время, навестив князя Изавлада. Он не откажется от помощи, если это не будет ему стоить слишком дорого, Но Изявлад не желает брать на себя никаких обязательств, и союзником он может стать слишком ненадежным. Те же хозары, если заплатят ему, он вместе с их войском пойдет на любого соседа. В Муроме тебя ждет совсем другая картина. Правда, тамошний князь Вячерад молод, ему еще и двадцати лет, кажется, нет, но он чистосердечен, и сильно страдает от своей зависимости. И поддержка у него сильная. Вернее, у тебя будет сильная поддержка, при посещении Мурома. Воевода княжества Заяц. И боевой, и смелый, и сметливый. Мне лично с ним общаться всегда было легко. Я думаю, у тебя получится договориться о союзе с Вячерадом. А потом мы ждем тебя у себя в Смоленске. Князь Судибор, я думаю, всегда будет рад заключению союза. А я постараюсь его соответствующим образом подготовить. А пока можешь располагаться в нашей крепости. Там есть, где устроиться, и есть возможность согреться. Я сейчас уеду дальше со своей сотней. И тебе останутся натопленные помещения. Я прикажу, чтобы твоему отряду открыли ворота.

– Не надо, воевода. Мы остановимся только на короткий обед, и к вечеру планируем до Мурома добраться. Чем холоднее будет, тем раньше мои вои в дорогу соберутся. Мы только от ветра стеной крепостицы прикроемся, пообедаем, и отправимся дальше Сам, наверное, знаешь. Когда разнежишься в тепле, очень трудно бывает в холодный путь отправляться.

– Это так. Согласен.

– Так и моим воям. Пусть уже лучше перетерпят. Мороз не крепкий…

* * *

Ветер дул восходный, был он сырым и колючим. Все понимали, что ехать дальше придется, подставляя лица этому ветру. Но всех воев от ветра спасали усы и бороды. А проводника Кля его родная борода грела от горла до пупка. Сотник Русалко даже не удержался, и пошутил над проводником:

– Тебе бороду след под рубаху засовывать. Все теплее будет…

– Не-а… – то ли пошутил, то ли всерьез ответил Кля. – Я пробовал. Мороз по бороде в живот уходит. И внутри все холодит. Когда борода снаружи – теплее.

Что возразить на такой ответ, Русалко не нашел.

Обедали быстро. Князь-посадник попросил, чтобы вои поторопились, чтобы засветло добраться до Мурома. Вообще-то прибытие в темное время суток ничем особым и не грозило, кроме дополнительных вопросов перед закрытыми воротами. Так было заведено в Славена, так было заведено в Русе, так поступали стражники у ворот Людиного конца в остатках Славена. В Муроме могло быть по-другому, но все же прибывших в светлое время всегда встречают с меньшим подозрением. Кроме того, Гостомысл думал и о проводнике, которому пришлось бы уйти в ночь через болота. Сколько отряд ни ехал через поля и леса, волчий вой раздавался постоянно с разных концов. Наверное, ночной путь представлял какую-то опасность, хотя Кля выглядел человеком, которого, во-первых, трудно запугать, во-вторых, всегда знающего, что он делает.

В середине обеда, когда уже и мясо было подогрето и разрезано, ворота крепостицы распахнулись полностью, и оттуда выехала смоленская сотня. Воевода Франкошня осадил коня неподалеку от костра, где сидел на сброшенном на снег конском седле Гостомысл. Князь-посадник отставил в сторону глиняную миску с нарезанными кусками мяса, и подошел к воеводе. Положил руку на шею игривого тонконогого вороного коня. Конь раздул ноздри, принюхиваясь к человеку, но он уже сегодня с Гостомыслом встречался, и потому не обеспокоился, позволил себя потрепать по заплетенной косичками тугой и жесткой гриве.

– Княже, еще что-то велишь передать князю Судибору?

– Судибор знает, что хозары весной в набег собираются?

– Конечно. С лета еще знает. Летом они мимо нас прошли на Полоцк. Князь послал меня с конной дружиной по следам хозар полочанам в помощь. Полочанам помощь особо и не нужна была. Они сами подраться горазды. И я себе другое дело выбрал. Я полностью отрезал и сжег все хозарские обозы. Даже отдельный обоз, что им стрелы для сечи вез. И пленников больше двух сотен захватил. Пленников отправил князю Судибору. Он их в общественные работы городскому посаднику отдал. Чистят сейчас наши улицы от снега, и про себя ругаются. Люто не любят работать. А что князь Бравлин с пленными свеями сделал? Те тоже работники никакие. Только грабить и убивать – все, что они умеют. У меня у самого был раб-свей. Я его через три года работы выгнал. Домой отправил. Только кормить его… А толку от него мало… Ничего делать и не умел, и не хотел. Только говорил с гордостью, что он знаменитый мечник. Мой сотник дал ему меч, выпустил против него молодого воя. Так тот этого знаменитого мечника быстро без оружия оставил. Свей потом жаловался, что меч ему дали плохой, славянский. Он к такому, дескать, не привык. Тогда сотник ему вместо меча в руки метлу сунул. Но толку от этого не было. Свей и с метлой управлялся плохо. Еле шевелился…

– У нас сначала то же самое было. Потом изменилось. Бравлин дал каждому пленнику норму выработки на день. Сделает, получает полное кормление. Не сделает, кормление меньше. Сразу работать стали с желанием.

– Да. Это мудро, – согласился Франкошня. – Так что передать князю Судибору?

– Чтобы стены укреплял. Но еще много зависит от успеха моей поездки в Муром. Если сумею хорошо договориться, мы будем одну линию обороны продумывать. Я князю все сам и расскажу. А пока только поклон от меня и от князя Бравлина.

– Предупредить тебя хочу, княже. Там, в Муроме, сидит в своем тереме, который он шатром зовет, посадник хозарский. Хозары запрещают князю Вячераду с соседними князьями общаться. Боятся, что князья вместе против них соберутся. Посадника этого зовут хан Полей. Человек он очень жадный. Если дать ему мешочек с серебром, он твой отряд и тебя не заметит…