Хотя князь-посадник сначала намеревался выступить в ночь, однако он вынужден был дать своему намерзшемуся на зимних ночевках отряду возможность всю ночь провести в теплой казарме. Приходилось дожидаться прибытия свейского полка. Сам Гостомысл легко переносил все трудности зимнего похода. Он с раннего детства приучился быть с отцом, а отец его не любил сидеть не месте, хотя последние дни своей жизни, говорят, был прикован ранением к скамье, Не ложился, но и встать с нее тоже не мог, даже опираясь руками о стол. Но и стол этот иногда ломал пополам ударом кулака. Это когда надоедало чувствовать свою беспомощность. Сила пропала ногах, а руки все еще оставались руками Буривоя.

Любой зимний поход от летнего отличается существенно. В первую очередь, наличием морозов. Гостомысл, еще будучи молодым княжичем, уже много раз слышал о том, что в закатных странах, где и зимы настоящей, по сути дела, не бывает, в зимнее время боевые действия вообще не ведутся. И там вои, случается, замерзают насмерть даже тогда, когда снег, падая на землю, сразу же тает. На славянских просторах такая погода даже настоящей зимней не считается. Славяне никогда не были так изнежены, как их закатные соседи, и свои привычные морозы воспринимали, как естественное жизненное состояние. И научились их преодолевать. И потому не считали зимние боевые действия чем-то из ряда вон выходящим. Конечно, они тоже предпочитали воевать в теплые времена года, тем не менее, и зимы не страшились[77], как и ближайшие соседи славян, финно-угорские народы, выросшие и живущие в том же климате. И племена меря, мурома, весь, водь и другие тоже предпринимали зимние походы, считая их естественными. Вот свеи, появившись рядом с Новгородом зимой, считали себя героями, потому что предприняли такой поход, пусть и завершившийся полным их разгромом и пленением. Но сейчас, став рабами славян, они вынуждены были жить по славянским правилам даже с том случае, когда им вернули оружие и доспехи. Все же свеи были воинами всегда, и, как воинам и положено, щепетильно относились к понятию собственной чести. Обещали служить, и служили. И утром, сразу после завтрака, к князю Гостомыслу прискакал гонец от воеводы Зайца с сообщением, что через полчаса свейский полк соберется у закатных ворот города. И хорошо было бы полку там не застревать, не привлекать к себе внимания. Заяц просил князя-посадника поставить свейской дружине задачу, дать маршрут, и отправить в нужном направлении. Сложность положения была в том, что Гостомысл сам еще не определился с направлением движения. Он плохо знал местность, и даже рисунок на бересте, принесенный воеводой от своего князя, ничего конкретно не подсказал. И потому Гостомысл намеревался отправиться по предполагаемому маршруту навстречу ростовским полкам, и на месте выбрать удобную позицию для засады и последующей битвы, хотя, судя по количеству участников, битва не должна быть большой. Ростовский князь Изявлад выставлял от силы три с половиной тысячи воев вместе с булгарами. Намного меньше было в объединенном войске князя-посадника Гостомысла и воеводы Зайца. При этом Заяц будет идти позади ростовской дружины, и атакует ее с тыла, что будет для князя Изявлада неожиданным, и потому, возможно, губительным. К тому же Гостомысл рассчитывал на ополчение поселян народа меря.

Получив сообщение гонца, Гостомысл приказал сотникам Русалко и Бобрыне проверить готовность полка к длительному маршу, а потом выводить своих воев за ворота, и догонять его по дороге, а сам поскакал за ворота раньше. И хорошо, что поторопился. К воротам попал как раз к моменту, когда последний отряд свейского полка прибыл на место. Это были две сотни пехотинцев, посаженных на коней. Как Гостомыслу объяснили, по приказу воеводы Зайца в деревеньку был доставлен фураж для лошадей, что необходим в длительном походе. И последние две сотни пехотинцев вьючили заводных лошадей, которые идут следом, и загрузили сани, которые смогли найти. И действительно, сразу за последними сотнями потянулся вьючный караван, нагруженный мешками с фуражом. По форме мешков князь-посадник догадался, что в них спрессованное пластами и скрученное в рулоны сено. Он уже видел, что таким сеном здесь кормят лошадей в бывших боярских конюшнях, перешедших в ведение воеводы Зайца. Наверное, боярские запасы и пошли на корм лошадям свейского полка. Там же, замыкая колонну, ходко передвигалось пятеро саней, груженных мешками. Видимо, Заяц прислал и ячмень, который считается более питательным, чем овес, только требует обычно запарки горячей водой. На самом последнем возу были уложены большие мешки с морковью. Воевода даже об этом позаботился, что не мог не отметить про себя Гостомысл. Если он так о лошадях чужого ему свейского отряда заботится, то как же он заботится о своих воях! Заяц вызывал у Гостомысла все больше и больше уважения…

* * *

В свейском полку был свой командир – младший конунг Адальстейн. Он сразу, пока Русалко с Бобрыней не догнали свейский полк, пристроился рядом с князем-посадником во главе колонны.

– Куда выступаем, княже? – с сильным акцентом, коверкая славянские слова, но все же понятно спросил младший конунг.

– Пока идем дорогой. Дальше я покажу, где повернуть.

– Повернуть с дороги? – не понял Адальстейн.

– Да.

– Значит, мы пойдем напрямую по снегу?

– А сюда вы как шли? По облакам?

– По снегу, княже…

– Значит, ходить умеете…

Разведчик стрельцов Космина, который и привел свеев в Муром, жаловался Гостомыслу, что в дороге свеи капризные. Не любят долгих маршей, быстро устают, и любят поныть. Не ведут себя, как мужчины. И потому князь-посадник сразу решил быть со свеями суровым.

– Мой полк очень устал по пути в Муром, – пожаловался конунг.

– Я думал, мне прислали полк мужчин, а не женщин, – коротко ответил Гостомысл. – Времени на отдых у твоего полка было больше, чем достаточно. Тебе приказ, конунг. Кто будет отставать и ныть в пути, подбивать остальных на отдых – сразу повесь такого воя. Остальные останавливаться не захотят. Нам необходимо совершить быстрый переход.

Конунг приказ понял, и нахмурился. То ли от приказа, то ли от упрека в недостаточной мужественности. И даже слегка отстал от Гостомысла, придержав коня, якобы, чтобы передать приказ князя хевдингам[78] своего полка… Но и самому князю-посаднику так ехать было удобнее. Однако скоро новгородская дружина во главе с двумя сотниками догнала Гостомысла, и заняла место между ним и свейским полком. Конунг Адальстейн, таким образом, оказался от князя-посадника еще дальше, и нытье своих подчиненных вынужден был слушать сам.

Примерно с наступлением часа Обестина[79] Гостомысл услышал справа от своей дружины лошадиный топот. Обернувшись, князь-посадник увидел коренастого широкоплечего парня верхом на низкорослой лошади, что обгонял новгородцев. Но по торчащим из-под шапки в разные стороны тугим рыжеватым волосам, Гостомысл сходство уловил. Если бы этому пареньку приклеить длинную раздвоенную бороду, это был бы Кля. Вернее, это был бы сотник Кля, а пока это был, вероятно, Кля-младший. Так и оказалось. Поравнявшись с князем, паренек потянул за веревочный повод, и его лошаденка стала резко тормозить. Паренек уважительно снял шапку, прижал к груди, и обратился к Гостомыслу, видимо, по стати признав в нем князя-посадника:

– Простите, люди добрые, если ошибся. Я ищу князя Гостомысла.

– Уже нашел. Я – Гостомысл. А ты, как я понимаю, Кля-младший.

– Да, княже. Воевода Заяц меня прислал в проводники взамен отца. Отец в другую сторону поехал. Я должен его заменить.

– Я знаю, – перебил князь-посадник. – Твоего отца в другую сторону я послал. Надеюсь, что ты тоже будешь хорошим проводником. А вот лошаденка-то твоя дальнюю дорогу выдержит?

Кля-младший самодовольно ухмыльнулся.

– Она работяга. Не молода, но еще крепка. Может, шибко и не быстра, но усталости не знает. И послушна. Мы с ней друг к другу привыкли. Не беспокойся, княже. Не падет и не отстанет. С характером животинка.

– Тогда пристраивайся рядом. Это будет твое постоянное место в строю. Привыкай. Долго вместе будем ехать. Я теперь, можно сказать, за тебя перед твоим отцом ответственен. Куда едем, знаешь?

– Воевода Заяц сказал, что на Ловать надо вас вывести. Я с отцом три года тому как ходил туда. Дорогу помню.

– Ну, значит, не заблудимся, если нас с хозарами не спутаешь, и в болота не заведешь.

– В такую пору по болотам можно ходить. Болота смерзлись до дна. Хотя морозов сильных не было, но они мелкие. Все одно промерзают…

– Когда поворачивать будем?

– С дороги-то? Да дня через полтора – два и свернем. Зависит от того, как быстро пойдем…

* * *

Чтобы создать запас времени на случай, если где-то придется его потерять, князь-посадник решил в первый день пути обойтись без обеда. Так и шли конной колонной.

Чуткость и нюх торгового люда поражали князя-посадника. Только недавно, помнил Годослав, он восхищался тем, что вся дорога заполнена обозами и санями, а теперь радовался, что обозы встречались редко, а одиночные сани вообще почти полностью пропали с дороги. Торговые люди чувствовали начало какого-то воинского движения, и предпочитали переждать. Но с какой же скоростью распространялись среди торговых людей разных городов и народов все вести – это удивляло. Ведь обозу, чтобы собраться, чтобы в путь тронуться, необходимо было немалое время. И, если обоз тронулся, свернуть с пути ему уже сложно, как и совсем остановиться или назад вернуться. Не могло же так случиться, что вести о решении князей провести небольшую войну появлялись раньше, чем сами князья такое решение принимали. Реального объяснения отсутствию обозов на дороге Гостомысл не видел. Можно было говорить только о нюхе торговых людей, который заставил их отложить выезд на дорогу.

Но свободной дороге следовало не столько удивляться, сколько радоваться, хотя одно другому совершенно не мешало. И колонна шла ходкой рысью, утаптывая рыхлое, подтаявшее покрытие дороги. Слегка слепило глаза отражающееся в снегу солнце. Но оно же и радовало, поднимало настроение. В такую погоду путешествовать было приятно. Это в разгар зимы солнечный день и чистое небо обещали усиление мороза, весной же они несли тепло и внутрь каждого человека вносили обязательное ощущение ожидания перемены к лучшему. Так каждой весной бывает.

Настроение соответствовало погоде. И потому, когда командир свейского полка младший конунг Адальстейн обогнав новгородский строй, догнал князя-посадника, Гостомысл, заранее зная, с каким вопросом обратится к нему младший конунг, спросил вполне добродушно, не в пример тому, как говорил со свеем утром:

– Что тебе, конунг? Что-то спросить хочешь?

– Мой полк интересуется, скоро ли будет остановка на обед? – Адальстейн, все еще помня утренний разговор, спрашивал настороженно, ожидая услышать в ответ грубую речь с угрозой повешения. И потому улыбке князя-посадника сильно удивился.

– Мои сотники посоветовали мне создать запас времени, и идти сегодня без обеда. Возможно, и завтра тоже. Лишнее время нам может понадобиться. Любая задержка в пути может оказаться губительной, что уже доказал своим примером конунг Эйстейн Одноглазый.

Конунг согласно кивнул, не имея слов для возражения. Напоминание о том походе, где мощный свейский полк был полностью разбит, прозвучало вовремя. Тогда свеи не слишком торопились, уверенные, что все равно успеют. И поплатились за это кто жизнью, кто пленением и рабством. Адельстейн свое поражения хорошо помнил. Другие конунги, даже многие из младших, сумели внести за себя выкуп, и отправились домой, хотя и без оружия, с торговыми обозами, как простолюдины, устроившись кто возчиком, кто просто конюхом, и только редко кому везло попасть в охрану. За Адельстейна платить было некому и нечего, и он, пусть с оружием и на коне, но вынужден был теперь пять лет воевать за чужие интересы. А это автоматически значило, что стоило привыкать к тем правилам войны, что приняты среди славян. И к холодным зимним походам тоже стоило уже привыкать.

Конунг молча вернулся к своему полку, угрюмый, несмотря не такую радующую душу погоду.

Вечерний привал тоже был устроен значительно позже обычного. Ехали, пока было видно дорогу. Могли бы, честно говоря, и дальше ехать, потому что ночь пришла светлая, звездная, но Гостомысл решил, что людей и лошадей лучше иметь свежими, и ни к чему им уставать в походе до того, как полки вступили в битву.

Палатки у свеев были. Не было только печек в палатках. И потому они дольше сидели у костров, и не спешили ложиться спать. Но даже по форме палаток Гостомысл понял, что они пришли в свейский полк из арсенала князя Бравлина. Бравлин вообще, как понял Гостомысл, отличается заботливостью к своим людям, даже, если эти люди – вчерашние враги. Это было то качество, которого не доставало самому князю Буривою, и чему Буривой детей своих не учил. У князя Буривоя были свои методы. Он предпочитал все тягости похода переносить вместе со своими дружинами. И спал, и ел все то же самое, что и его вои. Этому он сыновей научил. И только в сече выделялся среди других тем, что рассылал приказы отдельным полкам. Но дрался с противником, как и все, заражая других своей боевой свирепостью. И даже всегда прорывался туда, где было сложнее всего, где его вои терпели наибольший урон.

На второй день пути, примерно в середине дня, князь-посадник Гостомысл понял, почему дорога опустела. И виной всему было вовсе не обостренная чуткость торговых людей. Только-только полки Гостомысла миновали большую придорожную деревню, как Русалко поднял руку, показывая пальцем вдаль.

– Скачет кто-то нам навстречу.

Гостомысл сразу увидел всадника, и по блеснувшему на солнце шлему понял, что это вооруженный вой. И вой откровенно спешил, гнал коня, не жалея ни его, ни своих сил. Князь-посадник остановился. За ним остановилась и вся колонна. Вой приблизился, и спрыгнул с коня.

– Дозвольте спросить, с кем я дело имею? Впрочем, княже, я видел тебя. Я был вместе с воеводой Франкошней, когда ты мимо нашей крепостицы проходил. Ты – князь Гостомысл из Славена?

– Из Новгорода. Так наш город теперь зовется, – поправил воя князь-посадник. – Куда ты так коня гонишь? Ты – смолянин?

– Да, княже. Десятник Красимил, из городской дружины. Меня воевода Франкошня послал гонцом в Муром. К тебе, если ты там еще, и к князю Вячераду с воеводой Зайцем.

– Никого ты можешь там не застать. Хотя, князь, возможно, и на месте. А что случилось?

– Особо ничего страшного. Просто по округе рыщет конный отряд – шесть сотен хозар. Франкошня подозревает, что это разведка перед нашествием. Хозары обещали же нынешней весной пожаловать в наши края. А пока только разведчиков отправили. Они всегда так. Сам наш воевода с тысячей воев выехал их перехватить, если найдет. Но их еще найти надо. Они на месте никого не ждут.

Гостомысл думал не долго, и принял конкретное решение.

– Передайте по строю. Конунга Адальстейна ко мне!

Все молча ждали, когда конунг появится. Даже гонцу вопросов пока не задавали. Но Адальстейн прискакал быстро.

– Слушаю тебя, княже…

– Вот что, конунг. Тут нас соседи предупредили, – Гостомысл кивнул на гонца смолян, – что поблизости разведка хозарская появилась. Шесть сотен. А мы город оставили почти без защиты. Там сейчас одна стража, и воеводы нет. Должны сегодня прибыть пять сотен твоих соотечественников, но они без оружия, только с рабочим инструментом. И в городе оружия не много. Сейчас раздели свой полк, и пусть пехотинцы быстрым маршем возвращаются. Назначь к ним командира. Князь Вячерад, вероятно, в городе. Пусть твои пять сотен пехотинцев поступают в его распоряжение. Гонец до князя раньше доберется. Предупредит. Вячерад будет вас ждать. Все! Время не теряй. Фураж, что пехота везла, забери с собой. Их в городе снабдят. Отправляй…

Князь-посадник после этих слов отвернул коня в сторону гонца. Конунг понял, что разговор с ним окончен, и погнал коня к своему полку.

– А ты, гонец, продолжай путь в Муром, предупреди князя, и сообщи, что я отправил на его стены пятьсот свейских пехотинцев. Пусть примет их, и расставит на участки, где стены еще не восстановлены. Там обязательно усиление требуется. И скажи, что я постараюсь вернуться быстрее. Не забудь предупредить, что идет только хозарская разведка. Но хозары еще не знают о судьбе хана Полея, и могут пожелать к нему наведаться. Встретить их следует достойно, чтобы память оставить.

– А что с ханом Полеем, дозволь спросить, княже? – полюбопытствовал гонец.

– До вас весть никак не дошла? – удивился Гостомысл, знающий, как быстро все новости проходят путь от города к городу. Впрочем, разборка с хозарами в самом Муроме не афишировалась.

– Уехал Полей… – сказал сотник стрельцов Русалко. – До ближайшей от городских стен березы. Решил с нее ворон покормить…

Гонец все понял.

– Хорошее дело. Всем хозарам там место. Берез в наших краях на всех хватит. Что-то от тебя, княже, воеводе нашему Франкошне передать требуется?

– Пожелания удачи. Я скоро буду в Смоленске. Тогда с воеводой и поговорим…

* * *

Дальнейшее передвижение по дороге прошло без приключений и любопытных встреч. А скоро, как сообщил проводник Кля-младший, подошло и время с дороги сворачивать прямиком в лес, что к дороге примыкал.

– Этот лес шириной в сто шагов, – сообщил Кля-младший. – Только в лесу снег глубокий. Дальше везде путь легче будет.

И он первым пустил свою неказистую с виду лошадку прямиком в сугробы. Лошадь сначала провалилась чуть не по грудь, но быстро выбралась, совершив три довольно резвых для ее внешнего вида скачка. И спокойно начала торить тропу в глубоком снегу. Гостомысл поехал вторым. Новгородская рать не отстала. Таким образом, свейский полк попал на уже почти утоптанную дорогу, по которой можно было спокойно скакать. Но, поскольку передовой отряд во главе с князем продвигался не быстро, и свеи вперед не рвались, и никого не торопили.

Но Кля-младший оказался прав. Лес был, в самом деле, не широким. А за лесом снег был не таким высоким. К тому же проводник вывел колонну на лед какого-то то ли большого ручья, то ли узкой в истоках реки, и повел по льду, где снег вообще был утрамбованным и плотным, и даже позволял передвигаться рысью, хотя и не быстрой. Так и поехали, хотя передвижение по льду ручья было не долгим. Ручей впадал в ручку, а речка, по словам проводника, вела в другую сторону, потом текла параллельно Ловати, и впадала в ту же Ловать далеко внизу, много ниже поселения меря, которое требовалось посетить.

Пришлось полкам лед покинуть, и перейти на снежную целину. Но воевода Заяц был прав, когда говорил, что Кля-младший, возможно, лучше отца чувствует глубину снега. Проводник повел колонну так, что ноги коней в сугробы проваливались лишь так, что можно было даже верхнюю линию копыт различить. По сути дела, и вовсе не проваливались. Правда, с наступлением теплых дней снежный наст намок, осел и уплотнился, что тоже помогало передвижению, да и сугробов больших уже видно не было. А свежий снег не шел уже давно. Но ехать то ли по погоде, то ли по умению проводника, было не трудно, и полки, новгородский и свейский, продвигались быстро. Правда, несколько раз путь пересекался снова полосами леса, где снег лежал глубокий и первозданный, но эти полосы, к счастью воев и лошадей, всегда были узкими, и преодолевались быстро. Даже князь-посадник Гостомысл не мог не отметить:

– Хорошо идем. Быстро…

– Быстро… Обычно большие колонны медленнее идут. С такой скоростью завтра утром на Ловать выйдем, – пообещал Кля-младший.

Ночевали рядом с только что преодоленным лесным языком. Место выбрал Гостомысл, чтобы лесок прикрывал дружину от ветра, что поднялся к вечеру, и дул в спину и только чуть-чуть сбоку. Ветер был сырым и тягучим, впитавшим в себя талость снега с больших, видимо, пространств Хуже было бы, если бы такой ветер дул в лицо. А так получалось, что ветер всех только подгонял. Думали, что ветер принесет на следующий день изменение погоды. Плохо было бы, если бы он принес снег. Но утром оказалось, что ветер принес только моросящий дождь, неприятный, но все же терпимый. Только одежда под дождем мокла, и оттого всем было холодно. Однако это ощущение холода требовало движения, и давало желание быстрее добраться до поселения. Наскоро позавтракав, колонна двинулась дальше сразу, как только отступила темнота. Как и обещал Кля-младший, скоро рать вышла на берег.

– Ловать! – сообщил проводник.

Однако, берег был крутой, и не давал возможности спуститься на лед. Пришлось искать более удобный спуск. Спуск нашелся, но он был засыпал глубоким снегом, упавшим с обрыва. Решили другой спуск не искать, потому что поиски тоже в глубоком снегу проходили, и начали спускаться в этом месте. Глубокий снег задержал колонну надолго. Тем не менее, небольшое расстояние было преодолено успешно. А дальше пошли по льду вниз по течению. Колонна свеев и раньше, когда проходили льдом маленькой реки, чувствовала себя неуверенно. Точно так же было на Ловати. Ряды рассредоточивались, чтобы не продавить лед своей тяжестью. И напрасно Годослав убеждал младшего конунга Адальстейна, что Ловать – это не Волхов, изобилующий порогами и быстрым течением. Здесь лед крепкий. Страх, пережитый во время побоища на Волхове, был сильнее свейского мужества. Тем не менее, полки уверенно преодолевали поворот за поворотом реки. И скоро оказались под берегом, на котором и стояло нужное поселение. Дружина Гостомысла уже этой зимой преодолевала подъем на берег. Преодолела и в этот раз. Правда, на берегу их уже ждали, и не так, как в прошлый раз, не во всеоружии. Сверху за отрядом, видимо, наблюдали, и узнали Гостомысла. Первым князя-посадника встретил бывший проводник новгородцев Казце, и с уважением пожал протянутую ему Гостомыслом руку.

– Я рад снова видеть тебя, сын Буривоя, в нашем поселении, – из-за плеча Казце громко сказал староста Идарич. – А мы только вчера утром проводили в дорогу твоего посланца, прибывшего с предупреждением.

На голове Идарича был все тот же кольчужный капюшон, что и в момент первой встречи. На поясе висел все тот же меч. Впечатление было такое, что это была парадная одежда старосты. Или он просто желал выглядеть более воинственным.

– Не будем обсуждать дела на ходу, – предложил князь-посадник. – Нам завтра всем выступать в поход. И нам, и вам, надеюсь, тоже. Мои люди промокли и промерзли. Хорошо бы им обогреться и просушить одежду. Займись сначала этим. А потом выберем самую большую комнату, ты соберешь всех своих воев, я обращусь к ним, и тогда мы вместе решим, что нам предпринять.

Идарич согласно кивнул.

– Проходи, княже, в мой дом. Ты знаешь его. Я пока остальных размещу. Сегодня вас намного больше, чем в первый раз. Да ничего, мы к тесноте привычные.

Гостомысл вместе с Русалко, Бобрыней и младшим конунгом Адальстейном прошли в дом старосты и местного воеводы, единственный дом в поселении, состоящем из землянок. К тому же дом двухэтажный. В дверях их встретила знакомая уже хозяйка, которая слабыми шлепками разгоняла из дома четверых детей, которым пришлось одеваться уже на ходу.

– Туда… – показала хозяйка в сторону не слишком широкой лестницы, не имеющей перил даже при излишней крутизне. А наверху был на дверной проем, а только люк, всегда, кажется, открытый. Перил не было, но при подъеме можно было держаться за более высокие ступеньки, только вот спуск по этой лестнице был затруднителен, особенно в темноте, в чем сам Гостомысл еще раньше убедился. – На второй этаж. Я сейчас меду принесу, чтоб всем согреться…

Но раньше, чем хозяйка принесла мед, на второй этаж дома старосты поднялись сам Идарич в окружении семи воев, среди которых был и Казце.

– Нам Казце рассказывал, как ты, княжич, заманил булгар в засаду, и перебил так быстро, что они даже остановиться не успели, – начал Идарич разговор.

– Это не я перебил, это мои стрельцы под руководством своего сотника, – Гостомысл положил руку на плечо Русалко. – А заманил булгар в засаду сотник Бобрыня со своей полусотней воев, – князь-посадник положил вторую руку на плечо сотнику Бобрыне. Мое дело было маленькое – только приказ отдать. А уж они сами действовали правильно. Булгары думали, что вот-вот догонят полусотню Бобрыни, которая была на уставших конях. А сотник булгар вывел своих воев прямо под стрелы – бей, если хочешь…

Гостомысл, конечно, скромничал, и все это понимали. От того, какое решение принимает командир, напрямую зависит возможность его подчиненных достичь успеха. И, видимо, Казце уже много раз пересказывал всем, кто его слушал, что именно князь-посадник Новгорода там, на реке, и принял решение, именно он придумал, как заманить противника под разящие стрелы сотни Русалко, и как все было воплощено в жизнь.

– Мы вот и думаем, как нам противостоять Изявладу… Какую бы хитрую засаду устроить, чтобы раз и навсегда от него избавиться…

– Я для того и прибыл к вам к первым, чтобы вместе эту засаду устроить. Князь Изявлад должен был сегодня выступить из Ростова. Думаю, что с утра выступил вместе с булгарами. И пойдет прямиком к вам…

– К нам он, княже, скорее всего, к последним наведается. Сначала силы потратит на других поселениях, где людей побольше, и где сопротивляться будут основательно. Вот мы и думаем, с какими силами он сюда подойдет? Что у него останется?

– Ваше поселение самое дальнее от Ростова?

– Самое, что ни на есть, дальнее, княже. В какую сторону ни посмотри…

– Вот с вас он и решил начать, чтобы потом ближе к дому двигаться.

– Какой ему в этом резон? – не понял Идарич.

– Резон, как мне кажется, самый простой. Расплачиваться с булгарами деньгами Изявлад не желает. То ли денег мало, то ли просто жадный. Он решил расплачиваться невольниками, которых можно в своих поселениях захватить. И поселения наказать, чтобы другим неповадно было, и расплатиться. Вашими, то есть, женами и детьми. А гнать их с одного конца княжества в другой, а потом обратно – кажется князю сложным. И потому он хочет гнать невольников только в один конец. От дальнего поселения до границы с Булгарией. Может, булгары его так надоумили, я не знаю. Но вот план его похода…

Гостомысл вытащил из широкого рукава, где у него находился карман, берестяной свиток, и положил на стол. Как раз снизу поднялась жена Идарича с подносом, уставленным множеством узоренных берестяных баклажек с медом. Гостомысл еще в прошлый визит в поселение отметил, что меря в берестяную посудину вкладывают внутреннюю, прочно сшитую из кожи, которая жидкость не пропускает. Зачем это делалось, он не понял. Береста тоже жидкость не пропускает. Подумал, что узоренную посуду берегут, и не желают ее лишний раз пачкать. Под молчаливые взгляды мужчин статная, под стать мужу, женщина поставила поднос на стол, и тут же вышла. Староста развернул свиток, руки других меря расставили по углам тяжелые баклажки, чтобы береста не скручивалась. Все склонились над рисунком, вычерченным писалом в руке князя Вячерада.

– А здесь отмечено только пять поселений… – сказал Идарич. – А отложилось от Ростова восемь. Только откуда князь про эти пять знает? Именно про эти. Ему же мы еще ничего не сообщали. Все пятеро старост ездили к Бравлину на поклон. Еще трое вот только-только готовятся поехать. Их в рисунке нет. Откуда Изявлад о нас знает? Мне это очень интересно.

– Это как раз то, о чем вас должен был предупредить мой гонец. Он предупредил?

– Предупредил, но очень невнятно, как о возможности – я так понял гонца.

– Я так думаю, что среди вас, тех, кто к князю Бравлину ездил, был предатель, – сделал свой вывод князь-посадник. – У князя Изявлада слишком много информации. Он знает даже имена тех, кто ездил в Новгород, знает все, о чем там говорили.

Идарич посмотрел серьезно.

– От каждого поселения было по два человека. Со мной ездил Казце. С другими старостами – их доверенные люди. Кто-то из них сделал донос. Не старосты же… Старостам резона нет урон поселению терпеть… И что теперь, когда думаем, что есть предатель?

– Теперь самое сложное, – сказал Гостомысл. – Я надумал собрать ополчение из всех пяти поселений. И сразу же подумал о предателе, которого мы не знаем, и понял, что Изявлад, в случае, если предатель прорвется, будет знать каждый наш шаг. И от этой мысли отказался. И даже гонцов послал только в два поселения. Сюда, и к старосте Зоре. Туда же, к Зоре, должны вскоре подойти две стрелецкие сотни варяжского полка. И потому сейчас давайте думать вместе, что мы сможем предпринять, и хватит ли у нас сил, чтобы ростовские полки и булгар встретить…