Князь Вячерад предупредил, что за ужином в столовом зале будут присутствовать бояре, и даже те, которые ведут дружбу с ханом Полеем. Дружбой, по справедливости, это назвать было трудно. Это скорее походило на тихое предательство своего города, своего народа, и подлое заискивание перед врагом. Тем не менее, у Вячерада не было официальных причин отказывать этим боярам в гостеприимстве, когда он приглашает других, на которых может хотя бы частично положиться. Это пока было даже опасно. Возникнут подозрения, что собираются заговорщики, не желающие, чтобы суть их заговора дошла до хана Полея. Хотя князь стремился от такой опасности избавиться, и надеялся на это. Гостомысл подобные меры понимал, и не осуждал. Как можно осуждать человека, который ищет способы избавить себя, свою семью и свой народ от тяжелой участи. Один человек в состоянии меч поднять, другой бывает в состоянии схватки избежать. Каждый действует в соответствии со своим характером и своими умениями. Но при этом радовало, что Вячерад не избегает поисков возможности освобождения из-под ига. Следовательно, все нужное требовалось обговорить заранее, в рабочих покоях, до торжественного ужина. И потому воевода Заяц опять встал на пороге рядом с приоткрытой дверью в рабочий покой князя, и так, обезопасив себя от подслушивания, все заранее обговорили в подробностях. И не просто поделились информацией и ее обсудили. Но даже распределили, кто и что должен сказать во время ужина, чтобы нужная информация дошла до хозарского посадника вовремя. И чтобы он отправил гонцов хоть в прежнюю столицу Хозарии город и крепость Семендер, хоть в новую столицу Итиль[62]. А как только гонцы удалятся на безопасное расстояние, откуда не будут ничего видеть и слышать, и появится информация, что они не вернутся, городские ворота наглухо закроются, чтобы больше никого не выпустить. Выставятся посты и в проломах городских стен, чтобы и там никто не сумел проскользнуть ни внутрь, ни наружу. А городская стража вместе с воеводой Зайцем проводит новгородскую дружину к терему хана Полея. Сотники Русалко и Бобрыня гарантировали, что их вои будут готовы к атаке на терем, и авторитетом хозар не смутятся. И более серьезных авторитетов, бывало, бивали. Все новгородцы, в отличие от местной дружины, не испытали горечь тяжелого поражения и унижения, что может сломить воинский дух, прошли множество сеч и сражений, не теряются в сложной обстановке, и не дрогнут даже тогда, когда угроза нависнет над ними.
Ситуацию улучшало то, что хан Полей боялся жить в деревянном городе, имеющим склонность к пожарам. Он даже слышал, что Муром несколько раз выгорал почти полностью. И потому купил два соседних двора вместе с домами, дома снес, а свой двор расширил так, чтобы огонь, в случае городского пожара, до его дома не добрался. Но это же давало гарантию того, что, в случае пожара в доме хана, огонь не распространится на город. Эти обстоятельства рассказал опытный воевода Заяц, давно уже, неизвестно – с согласия князя или без оного, продумывавший возможность атаки на Полея и его людей.
– Хозарские вои живут в отдельной казарме, чуть в стороне от ханского терема, – продолжил воевода Заяц рассказ о том, как устроена система обороны места ханского проживания. – Там два длинных пристроя – казарма и конюшня. Конюшня чуть в стороне. Будет гореть казарма, огонь на конюшню не перекинется. Потому коней надо постараться захватить для нашей дружины. Территория двора охраняется. По всему периметру дворового забора с внутренней стороны ездят конные разъезды. Забор обычный – остроконечный тын на голову, иногда даже на две головы выше человеческого роста.
– То есть, с седла весь двор все равно просматривается? – уточнил сотник Русалко.
– С седла – да. И не только с седла. Даже с улицы, что на холм восходит. Там расстояние – семьдесят саженей[63]. Я специально посылал людей незаметно измерить.
– Вот это хорошо. Это важно, – оценил слова воеводы сотник Русалко. – C такой дистанции мои стрельцы не промахиваются.
– Но, если мимо забора едешь группой, конные разъезды поднимают луки со стрелами, угрожают, хотя не стреляют. Просто провожают на прицеле. На ночь выставляется по три разъезда. В каждом по три человека. Караул у ворот – по десять воев в ночной смене, и по пять в дневной. Заступают на всю ночь. Только друг друга сменяют. На улице рядом с воротами ставится рогатка – перегораживает проезд от главных городских ворот к княжескому терему. Кто едет, того перехватывает стража у ворот, допрашивает. Если есть подозрения, даже ночью ведут к хану. Он всегда ложится под утро, и спит до полудня.
– Всадника со двора до какого уровня видно? – Русалко продолжал расспросы.
– Не могу сказать. Не был там. Двор выстелен дерном. Только дорожки бревенчатые. Как и дорога. Скорее всего, на одном уровне с улицей. Как видно с улицы, так же должно быть видно и со двора.
– Лук в опущенной руке видно будет?
– Только, если руку поднимешь.
– А если едет сильная дружина? – поинтересовался Гостомысл. – Как они могут увести кого-то на допрос? Кто им даст? Их просто перебьют…
– Пока не били… – ответил князь Вячерад.
– К сожалению, – добавил воевода Заяц. – Но у нас сильные дружины по ночам не ездят. У нас и днем сильных дружин не найти.
– Однако всему в этом мире когда-то обязательный конец приходит, – провозгласил неизбежное князь-посадник.
– Глашатный идет… – предупредил воевода, который так и стоял одной ногой в покое, другой в коридоре, чтобы видеть всех, кто к покою приближается.
– Бояре собрались, похоже, – предположил Вячерад. – Глашатный идет нас приглашать…
– Надо идти, если это начало большого дела, – согласился Гостомысл…
Дело, в действительности, было большим и всеобщим. Оно, во-первых, обещало свободу и независимость от грабителей-хозар целому народу мурома, который должен был осознать свое право на защиту, и научиться взаимодействовать с соседями, и несло независимость и понимание торжества справедливости целому городу Мурому. И, во-вторых, обеспечивало раннее предупреждение о нашествии для полуночных и закатных соседей муромы – меря, русов, словен с ваграми и кривичей. Но, как часто случается, большое дело начиналось с малого. Не с боя и какой-то отчаянной решающей сечи, не с воинского подвига. В данном случае просто требовалось провести во время торжественного ужина правильный разговор, сказать правильные слова. Причем, разговор этот должен был быть не прямым, то есть, слова не должны были быть обращены к хозарам или к тем, кто хозарам прислуживает. Иначе этим словам могли бы просто не поверить. Слова должны быть случайными, слегка загадочными, дающими возможность разыграться воображению. Такому поверят. И донесениям соглядателей, причем, не одного соглядателя, а нескольких, хан Полей поверит. А хану, в свою очередь, поверят те, кто послал его сюда, те, к кому он обязан будет срочно отослать гонцов. То есть, выполнить ту работу, во многом, ради которой он здесь и сидел.
И все прошло предельно гладко. Воевода Заяц при этом правильно расставил своих людей, которые перехватили боярских гонцов в терем хана Полея уже на обратном пути, когда они грязное боярское дело сделали. Тихо перехватили. Просто, без разговоров, подходили городские стражники, которые обязаны были в такое время к каждому прохожему подойти, и задать вопрос. Но стражники вопрос не задавали. Просто били человека сзади по затылку, перебрасывали поперек крупа коня, и отвозили к воеводе на конюшню, где почти вежливо просили объяснить, кто из бояр и с каким поручением посылал своих людей к хозарам. С кем-то пришлось про вежливость подзабыть, но настолько верных боярам людей, что готовы были язык себе откусить, но ничего не сказать, не нашлось. Потом похожая недобрая та самая участь постигала и нескольких бояр, покидавших княжеский званый по случаю приезда гостей ужин. Шестеро бояр выходили из столовой во время самого ужина, шептались со своими людьми, что было сразу же отмечено заранее предупрежденной стражей. Эти бояре послали семерых посыльных, не подозревая, что дают последнее приказание своим людям в этой жизни. До утра этим шестерым приготовили глубокие, холодные и сырые погреба. Наутро их ждала виселица. А нищая, стараниями хозар, княжеская казна после таких мер получала средства даже для ремонта стен достаточные, поскольку дома и имущество предателей традиционно становились собственностью князя. Законной собственностью. Естественно, и боярская дружина переходила на службу в княжескую дружину, за одну только ночь больше, чем вдвое увеличив численность воев. Правда, воевода Заяц смотр новым дружинам обещал дать только утром после рассвета. Ночью он был занят более серьезным делом. Повел вместе с сотниками привратной и городской стражи дружину новгородцев к терему хана Полея. Вся дружина сразу выезжать в пределы видимости караульных не стала, чтобы не поднять в хозарском стане тревогу. Действовать решили аккуратно и, по возможности, тихо. И при этом стремительно, как умели это делать стрельцы сотни Русалко и конники полусотни Военега. Основные силы сотни стрельцов остались за углом, на улице, которая не просматривалась от ворот двора терема хана Полея[64] в том числе, и потому, что она находилась по другую сторону холма, из которых весь город и состоял. Вместе со стрельцами остались и основные силы пяти десятков конницы сотника Бобрыни, усиленные таким же количеством воев княжеской дружины Мурома. На всем пути от них до двора хана были сняты рогатки. Стояли молча, как в засаде, и даже хорошо обученные лошади не ржали. Но при этом вся дружина готова была по команде погнать коней вскачь, и за короткое мгновение оказаться на нужном месте.
Сами сотник Русалко с сотником Бобрыней, взяв с собой пятерых самых надежных стрельцов и двух воев Бобрыни, когда-то сопровождавших Гостомысла в княжество вагров – рослого силача Телепеня и не такого рослого, но тоже сильного физически Рачуйко, который руками лошадиные подковы разгибал в полоску, под руководством воеводы Зайца поехали прямо в сторону рогатки на дороге, где в специальных глиняных держателях были установлены два горящих факела. Еще десяток стрельцов Русалко остановился на самом углу, пользуясь тем, что там место было высокое, и оттуда просматривалось почти все пространство двора хана Полея. Стрельцы этого десятка спешиваться не стали, и потому вообще смотрели за ханский тын сверху. Искать цели им долго не требовалось. Двор был вытянут вдоль дороги прямоугольником. Там во множестве горели вставленные в глиняные держатели факелы, больше освещающие охрану во дворе и воздух над двором, чем улицу. Когда группа с сотниками и воеводой появилась против забора, по другую его сторону сразу встали сначала две группы из трех конных хозар, а потом к ним присоединилась и третья такая же группа. Все хозары подняли луки, держа наготове стрелы, но тетиву не натягивали. И натянуть ее они не успели. Новгородские стрельцы на углу только и ждали момента, когда все три внутренних караула будут видны. Стрелы сорвались с луков почти одновременно, и сразу выбили из седел всех девятерых хозар. Раненых эти длинные стрелы никогда не оставляли, поэтому никто звука издать не успел. Единственными звуками в ночи были удары тетивы в защитную плашку на левой руке стрельцов, и с этим звуком сливался звук удара наконечника стрелы, пробивающего доспех. А потом еще звук падающих наземь тел. Но двор был покрыт снегом, и звук падения тел не был громким.
Группа под руководством воеводы Зайца все это видела прекрасно, но никто не показал ни восторга, ни радости, потому что из караульной будки у ворот вышли два высоких хозарина, и от света факелов стали всматриваться в темноту улицы, откуда раздавался стук лошадиных копыт по деревянной мостовой. Видели всадников, приближающихся их темноты, хозары плохо. Но, поскольку стук копыт был неторопливым и внешне мирным, караульные вышли даже без оружия, если не считать кривых мечей, висящих у каждого на поясе. Еще один хозарин высунулся из двери, посмотрел в темноту, громко зевнул, и сразу спрятался, не увидев никакой опасности. Но опасность приблизилась неторопливо, и при этом уверенно.
– Кто и куда? – на языке мурома спросил один из стражников, уже ухватившись за конец рогатки, чтобы сдвинуть ее и освободить дорогу.
Воевода тихим шепотом перевел вопрос сотникам-новгородцам.
– Мы это… И сюда, кажется… – ответил Русалко, а сотник Бобрыня сделал короткий знак рукой. Телепень и Рачуйко только чуть подогнали своих коней, остановились против стражников, синхронно протянули руки, и через мгновение хозары бессильно мотали в воздухе ногами, оторванными от земли, но не могли произнести ни звука. Сильные пальцы сдавливали им горло, а мощные руки просто приподняли, оторвав от земли. Тут невовремя вышло из двери еще два хозарина, еще не понимающих и не видящих, что происходит. Глаза спросонья были полузакрыты. Один из них даже с хрустом потянулся, широко раскинув руки, и оба тут же получили по стреле в грудь. Но внутри оставалось еще шестеро караульных хозар. Воевода Заяц первым выхватил меч, и выпрыгнул из седла, за ним и все остальные. Хозары спокойно спали в своей будке. И проснулись только тогда, когда веревки захватили их руки в петлю. Но каждый проснувшийся сразу же засыпал снова, получив удар по голове крыжом меча. Если не засыпал, то следовал повторный удар. Если и после него не засыпал в действительности, то делал вид, что благополучно заснул, чтобы не ударили в третий раз. Сотник Русалко вышел на улицу, и дал в берестяной рожок короткий сигнал. Вои Телепень и Рачуйко уже распахивали настежь ворота ханского двора. Топот копыт почти двух сотен коней зазвучал в ночи громко, но никого, похоже, раньше времени не разбудил. А когда этот топот услышали в казарме, и хозары частью выскочили из нее наружу, стрельцы уже ждали противника с подготовленными луками. Выскочивших было не больше десятка. Остальные или показаться не спешили, или еще не проснулись. Но оставлять их там тоже было нельзя, потому что у хозар лук всегда является ходовым оружием. И хотя он сравниться по убойной силе со сложным славянским луком не может, тем не менее, в состоянии кого-то стрелой поразить. Тем более, дистанция была небольшой. Чтобы выгнать хозар на открытое место, и чтобы это место дополнительно осветить, в ход пошли горящие стрелы. Десятка таких стрел, обмотанных пучками подожженной промасленной соломы, вполне хватило, чтобы казарма занялась пламенем.
Русалко дал еще одну короткую команду, и точно такие же горящие стрелы полетели в сторону ханского терема. Все остальное было сделано просто и стремительно. Люди выбегали раздетыми и из казармы, и из терема. Выбегали, и падали под стрелами. Когда уже и выбегать перестали, воевода Заяц с полусотней своих дружинников ворвался в ханский терем, и через несколько мгновений вынужден был выйти. Все вои сильно кашляли, наглотавшись дыма. Но вытащили во двор довольно высокого и стройного, хотя не молодого человека в богатых одеждах, и сундук, на который человека сразу посадили посреди двора.
Воевода объяснил новгородским сотникам:
– Там дышать невозможно. А этот… Сам хан Полей… Вытащил на первый этаж сундук с наворованным добром, и на нем сидел, кашлял. Сдохнуть готов был, но сундук отдавать не хотел. Я бы и не взял этот ящик, если бы хан так за него не цеплялся…
Хана и часть из его слуг, на которых горожане показали, как на своих обидчиков, повесили на деревьях, стоящих за городскими воротами прямо рядом с дорогой. Еще полтора десятка хозар попало в рабство к мурома, которые жили по своим обычаям, не по славянским, и рабство признавали пожизненным. Если только хозяева раба не проявят милость, и не даруют ему свободу… Князь Вячерад это охарактеризовал так:
– Они многих наших людей в рабство угоняли. Навсегда… Несправедливо было бы отпустить их просто так. Пусть почувствуют, что такое рабство. Может, и до других вестью дойдет…
Такое малое количество рабов объяснялось убойной силой новгородских луков и точностью стрельбы стрельцов. Убитых хозар сожгли в общем костре на берегу Оки за пределами города, а пепел, чтобы не насыпать погребальный холм, просто забросали землей. Посчитали, что хозары не стоят хорошего отношения[65].
С рассветом стрелец Космина в сопровождении выделенных сотником Русалко десятка стрельцов ускакал в Новгород, чтобы вскоре уже в обратный путь двинуться, в путь более медленный, и привести в Муром две тысячи свейских пленников, из которых полторы тысячи получили доспехи и оружие, а пять сотен топоры и лопаты с кайлами. Князю Вячераду предстояло решить, как использовать эти пять сотен. Но одно ему Гостомысл посоветовал твердо?
– Свеев, чтобы друг с другом не общались, следует, думаю, в разные дружины по сотням распределить. И в сече держать на разных флангах. Но в целом их на мелкие части они разделять не следует. Они обычно строй умеют хорошо держать, плотно, и смогут хозарскую конницу остановить. Да и сами копейщики массированной атакой сильно бьют.
По другому совету новгородского князя-посадника Гостомысла князь Мурома Вячерад отправил и своего гонца в Смоленск с рассказом о произошедших в Муроме изменениях. Сам Гостомысл взял на себя миссию договориться с воеводой Франкошней и князем Смоленска Судибором о взаимодействии смоленской и муромской дружин при нападении врага. В предполагаемую систему взаимодействия должны входить и новгородцы, и русы, но всю систему Гостомысл просто еще не успел продумать, и потому решил, что продумает ее по дороге в Смоленск. Но для согласования действий со Смоленском придется возвращаться в Муром или нужно будет отправить в Муром Франкошеню, поскольку путь самого Гостомысла лежал дальше в закатную сторону – по направлению к следующему большому городу, что должен был встать в единый строй защиты от многочисленных орд хозар – в Полоцк. Такая цепь городов образовала бы единую цепь обороны, прорвав которую, хозары сразу попадали бы в окружение.
В самом Муроме вдруг стало необычайно шумно и многолюдно. Это даже князь Вячерад отметил. Сказал Гостомыслу:
– Радость в людях чувствуется. Жить стали без оглядки на хозар. Даже говорят между собой, слышу, громче!
Из леса пришла создаваемая втайне от всех новая дружина воеводы Зайца. Там, среди воев, въезжающих в город, Гостомысл увидел знакомую фигуру на знакомом коне. Человека с такой бородой во всей муромской земле всего одного, наверное, и можно было найти. Князь показал на человека сотнику Русалко.
– Кля! Сотник Кля! – позвал Русалко громко, понимая, что князю кричать не гоже, а сотнику можно без стеснения.
Кля обернулся, и покинул строй колонны. Подъехал с уважением и выраженным почтением перед Гостомыслом. И даже шапку с лисьим хвостом снял, ухватившись за этот самый хвост. Но в шапке он, скорее всего, и не нуждался. Толстые и густые, во все стороны торчащие волосы Кля могли греть голову лучше любой шапки.
– Здрав будь, княже! Прими поклон от всего народа мурома за помощь в нашем освобождении. Я еще, когда только вызвался проводить тебя в Муром, подумал, что ты не просто так приедешь. Обязательно поможешь. Как поселянам-меря помог, так и народу мурома. Даже жене о своих думах сказал. Так она меня сразу в лесную дружину и послала. Из леса, говорит, до дома путь ближе. А вдруг князю Гостомыслу, говорит, сила людская понадобится. Так и оказалось. Сила пока не понадобилась, но дружина в город вернулась. Будет кому при надобности стены защищать. И уже все хлебнули хозарского пригляда. Больше под него не попадем. Лучше на стенах рядами ляжем! Да еще говорят, что ты, княже, присылаешь к нам два тысячи наемных свеев. Тогда уж, если это точно, мы стены отстоять от всех сумеем. Подремонтируем до весны, и все…
– Надеюсь, что будет у вас время и летом стены доделать, – негромко подсказал Годослав. – Летом работа лучше ладится. Мы с князем Вячерадом припугнули хозар, и они теперь могут ни весной, ни летом в этом году не пожаловать. Будут свои города укреплять, нас с одной стороны, персов с другой ждать. А нам и вам это на руку. Вы подправите свои стены, дружину пополните, обучите. Мы в Новгороде новые стены поставим, и город отстроим. Так и будем жить… Ладно, Кля, поторопись, твоя сотня уже в город вошла.
Кля обернулся, посмотрел, потом еще раз поклонился, вскочил в седло, и погнал коня к городским воротам…
Сразу покидать Муром князь-посадник Гостомысл не планировал. Он хотел дождаться возвращения своего гонца, который должен был привести к воеводе Зайцу свейскую дружину и пять сотен рабочих. Для этого требовалось выждать, по расчетам Гостомысла, не меньше, чем целую Поладеницу. В действительности срок оказался на пару дней большим, и князь-посадник уже истосковался по седлу и заснеженному пути, в который уже успел втянуться. Но эта задержка дала Гостомыслу возможность присмотреться, как князь Вячерад по-новому организовывает жизнь города. Началось все с распределения боярских городских владений, перешедших в княжескую казну. Уже в первый день без пригляда хозар начался для молодого Вячерада беспокойно. Один за другим стали приезжать к нему бояре. Другие, не те, что стали предателями, и завершили свою жизнь на деревьях с петлей на шее, радуя серых ворон и громадных черных воронов, которых слеталась масса. Но другие бояре, не лояльные хозарам, приезжали засвидетельствовать свою верность князю, а заодно просили и вознаграждения за верность – желали поделить между собой владения опальных бояр, семьям которых Вячерад выделил по одному загородному имению, а все остальные имения тоже перевел в княжескую казну. Но Вячерад был непривычно для бояр тверд, хотя жадности не проявлял. Он понимал, что на ремонт городских стен и на содержание дружины ему потребуются большие деньги. И потому сообщил, что часть боярских владений будет продавать с торгов, но только часть. А остальное, что надобного городу, оставит в городской казне. Лучший из городских боярских домов был передан в распоряжение воеводы Зайца, и назывался теперь приказным теремом. Опальных бояр было шестеро, и каждый имел в своем распоряжении по несколько домов. Так, следующий дом находился рядом с новой резиденцией воеводы, и назвался теперь ружейной казной. Там собирался арсенал оружия, туда же решили переместить ремесленные мастерские стрелочников, чтобы они постоянно обновляли запас стрел для стрельцов, а потом и часть кузнец вместе с мастерами, которые изготавливали оружие. Оружие выковать под силу не каждому кузнецу. В ружейной казне поместили только кузницы специалистов по оружию, которым сразу было дано множество заказов. В первую очередь, памятуя, что хозары славятся своей конницей, отковывали во множестве «чеснок»[66], который способен был любую конницу оставить без коней. Гостомысл рассматривал эти изделия, и только головой качал. Славяне знали этот способ борьбы с конницей, но, жалея лошадей, пользовались «чесноком» редко.
Все переезды и необходимое строительство на новом месте оплачивалось из княжеской казны. На первое время того пополнения, что пришло из сундука хана Полея, должно было бы хватить.
Большой бывший боярский дом рядом с главной площадью Мурома стал называться земским теремом. Туда князь посадил все городское управление, в том числе, и своего только что назначенного посадника, обязанного отчитываться перед Вячерадом по всем вопросам хозяйственной и финансовой жизни города. И, как обязательный атрибут жизни города, Вячерад отдал несколько боярских домов под осадные терема. То есть, в этих теремах, случись осада города неприятелем, должны помещаться живущие неподалеку помещики и вотченники со своими людьми и своим имуществом. Они же должны держать в городе постоянно запасы провианта, и даже посевное зерно, которое могут забирать только на период сева.
Это стремление к наведению порядка сильно заинтересовало князя-посадника Гостомысла как раз потому, что все эти действия относились к прерогативе посадника, назначенного Вячерадом только-только.
– Посадник молод, – объяснил князь. – Мой ровесник. Он энергичен и умен, но не всегда знает, что сделать необходимо. Но сейчас важнее найти человека верного, который в любом деле будет помощником. А научиться управлять и делать нужные дела он со временем сумеет.
Чтобы кони не застоялись, князь-посадник вместе со своей дружиной совершал ежедневные объезды города вокруг стен. Смотрел, как ведутся работы по восстановлению этих стен. Иногда давал дельные советы. На двенедцатый день ожидания, как раз в то время, когда новгородцы находились рядом с воротами, откуда шел выезд в сторону пристани, прискакал вой из привратной стражи.
– Княже! Большая колонна свеев подошла к городу. Мы остановили из у ворот, и послали за князем Вячерадом и воеводой Зайцем. Они приказали тебя найти. Приедешь?
– К каким воротам?
– К главным. С дороги…
– Едем…
Сотники Русалко и Бобрыня слышали сообщение, понимали, что Гостомысл непременно туда направится, и сами, не дожидаясь приказа, начали разворачивать свою колонну в противоход изначальному движению.
Свеев заметили издали. Гостомысл легко определил, что в колонне было около тысячи всадников с тяжелыми копьями, то есть, привычная свейская тяжелая конница, чем-то схожая по тактике боя с сарматскими катафракториями[67]. Разница состояла лишь в том, что сарматы презирали щит, и копье держали двумя руками. А свеи все же свою жизнь уважали, щитом прикрывались, и копье предпочитали держать одной рукой, и копье при этом предпочитали иметь более короткое и легкое. Тем не менее, свейская конница всегда считалась одной из сильнейших в мире. Гостомысл сразу обратил внимание, что на большинстве воев, прибывших в Муром, доспехи свейские, и оружие тоже не славянское. Значит, это во многом – трофеи. Но трофеи с места разгрома свеев разрешено было взять простым воям, чтобы продать кузнецам. А кто-то эти доспехи выкупил. Позволить себе такое без ущерба для тех же кузнецов мог только один человек – князь Бравлин. Но Бравлин никогда не спросит потраченных денег с князя Вячерада. А деньги эти, наверняка, не из городской, а из княжеской казны. И говорило это, в первую очередь, о том, какое значение придает князь Бравлин укреплению полуденных рубежей княжества. А то, что Космина сообщил о заказе на оружие, так это, видимо, были мечи, щиты и наконечники для стрел. Легкие наконечники, для обычных стрел, которыми простые вои стреляют. Со сложными стрелецкими луками свеи тоже справиться не могли, хотя внешне казались людьми крупными и сильными. Но там нужна была особая, собственная тренированность.
А треть свейской колонны составляли пехотинцы, посаженные на коней для быстроты передвижения. У пехотинца и щит не такой, как у копьеносцев – толще, тяжелее, и намного больше по площади, и копья более короткие. Обычно пехота предназначается для того, чтобы в плотном строю с сомкнутыми щитами встречать конницу противника, выдерживать первый мощный удар, а потом, разомкнув свои ряды, смешаться с конниками, и наносить удары лошадям в живот, чтобы конников сбить наземь. Там они уже не представляют той опасности, что на коне[68]. А если всадник еще и в тяжелом вооружении, он, порой, самостоятельно и на ноги подняться не может. А на земле, в пешем бою, пехотинцы доказывали, что их не зря иногда зовут меченосцами. Мечами все они, как правило, владели хорошо, и конники, лишившись коня, в этом случае лишались преимущества верхнего удара. А, порой, и вообще лишались преимущества.
Стрелецкий разведчик Космина сам на себя взял выполнение роли десятника, и отдал распоряжение десятку стрельцов, выделенных ему в сопровождение сотником Русалко, отправив их в общий строй сотни, едва завидев приближающуюся новгородскую колонну с Гостомыслом во главе. А сам смело подъехал прямо к князю посаднику и развернул коня, чтобы поехать рядом с Гостомыслом.
– Есть, что сообщить? – спросил князь-посадник.
– Конечно, княже. Бравлин передал…
– Говори…
Космина посмотрел за плечо на сотников Русалко и Бобрыню, но то ли решил, что они все равно ничего не услышат, то ли посчитал, что может и при них говорить.
– В Новгороде больших новостей нет. Князь Бравлин очень доволен будет, если тебе, княже, в самом деле удасться оттянуть нашествие хозар на будущий год. Но и в Новгороде и в Русе пустят среди торговых людей нужный слух. Хозарских купцов там не много, тем не менее, они все догляд творят. Один уже наведовался к старшине кузнечного квартала Русы, спрашивал, кто сделал большой заказ на оружие. Старшина, как его и обучили, сказал, что заказ поступил от князя Бравлина, за что получил целую горсть серебряных монет. Как орехов насыпал… Видимо, авансом. Потому что купец попросил сделать перечень заказа Бравлина, и назвал другого купца-хозарина, которому перечень следует передать, и передавать новые перечни после поступления новых заказов от Бравлина. Но первый заказ был настоящим. Оружие предназначалось для полка свеев, что ушли сюда, в Муром. Но князь все равно не обманул. Это оружие для встречи хозар предназначено. И новый заказ готовится. Для переправки в крепостицы в земле меря. Туда княже Бравлин отправляет полк варягов из Бьярмии. Полк в Торжке встанет. Две тысячи воев. Командовать ими будет воевода Далята.
– Конечно, Далята – это не князь Войномир и даже не воевода Славер, но все равно лучше, чем князь Астарата, или воевода Блажен, – констатировал Гостомысл. – Вещай дальше…
– В Новгород к князю Бравлину приехали пять гонцов. Даже, скорее, не гонцы, а просители-переговорщики. Это старосты четырех поселений и воевода одного городищи ростовского княжества. Старосты и воеводы собирались где-то там группами, кто к кому ближе живет, обсуждали свое положение, и, согласно твоему, княже, совету, обратились к князю Бравлину с просьбой о присоединении народа меря к новгородским владениям. От самого Ростова пока никого нет, но старосты говорят, что за князем Изявладом большая часть дружины не пойдет. А сейчас, после смерти Жаня, Изявлад вообще назначил воеводой княжества булгарина. Это вызвало в народе и в дружине большой ропот. Если другие городища и поселения поднимутся, а они, как говорят старосты, поднимутся, Ростов поднимется тоже, и Изявлада изгонит. Он в Ростове вече отменил своим указом. Но народ потребует вече. И дружина, говорят, потребует. Тогда и Изявладу и власти булгар в Ростове конец придет. Приехали только первые. Готовы от имени своих поселений присягу верности Новгороду принести. За ними, говорят, другие потянутся один за другим. Княже Бравлин шутя ругается – столько времени у него отнимут… Выбрали бы сразу нового князя, один князь присягнул бы, и этого хватило. А тут столько людей принимать…
– В этом Бравлин прав. Княжеская присяга всегда вернее, да одна она и законами нашими предусмотрена. Когда в Ростове нового князя выберут, все равно новому князю присягать придется. Но, видимо, без присяги старост в этот раз тоже не обойтись. Иначе этих старост другие поселения не поддержат.
– Да, княже, князь Бравлин то же самое говорит.
– Когда полк Даляты прибыть на место должен?
– Он уже должен был выступить. Напрямую из Бьярмии, не заходя в Русу. Прямиком им куда как короче добираться.
– Ладно. Я подумаю, что воеводе Даляте написать. Отправлю к нему гонца с наставлениями. А где пять сотен работных свеев потеряли?
– Едут с провожатым. Санями. А гонца к Даляте… Да уж… Без наставлений Далята долго соображать будет, что ему делать, и печку в доме истопить забудет. Гонцом, княже, опять меня пошлешь?
– Посмотрим. Я хотел еще обстановку в Смоленске узнать, а потом уже советы Даляте давать. А то мы все от хозар опасности ждем, а булгары не намного лучше. Зря что ли они когда-то составляли с хозарами одно государство[69]… Да и сейчас они в состоянии друг другу помогать. А это значит, что булгар нельзя терять из внимания. Как, впрочем, и Муром…