Дорога до Мурома показалась короче, чем обещал проводник Кля. Наверное, потому, что отряд Гостомысла торопился. Всем воям уже надоело ловить лицом ветер, и жмуриться от секущего лицо влажного снежка, что время от времени начинал падать, и так получалось, что снег всегда летел в лицо, в какую бы сторону не ехал отряд. Всем воям хотелось хотя бы ночь провести в тепле добротного бревенчатого дома, а не в палатке. Конечно, палатка от мороза тоже спасала, позволяла согреться после дороги, да и печка тепла давала много. Но это тепло выходило из отверстия вверху быстро, металл легко остывал, и к утру все промерзали, и грелись только во время завтрака у костров, и после завтрака сидя на конях. И это все при том, что зима нынешняя выдалась на редкость теплая, и никого не донимала морозами. Тем не менее, человеку свойственно тянуться к теплу хотя бы потому, что мороз представляет собой угрозу. Вот вои отряда и подгоняли коней, сами того, порой, не замечая. А князь-посадник и сотники подстраивались под общий ритм движения. Да и сами они желали попасть в Муром как можно быстрее. Когда пересекли по льду речку Клязьму, и поднялись на крутой берег, проводник Кля показал направление:

– Туда, к дороге. А я, если княже позволит, вас покину, и на лыжи встану. К семье отправлюсь. Мне отсюда по прямой линии через болота намного ближе, чем из города. Как раз к ночи доберусь.

– Почему на лыжах? А нечто тебе конь не нужен? – хитро щуря глаза, спросил сотник Бобрыня, воплощая то, о чем раньше говорил с ним князь. – Конь в любом хозяйстве, как я знаю, сгодиться может.

– Оставь коня себе… – согласно добавил князь Годослав. – Это тебе за работу. И за те три сотни хозар, что ты в топи оставил. Каждый из этих хозар – спасенная жизнь твоих или наших одноплеменников. А, может быть, и не одна жизнь… Конь человеку – всегда подмога. Хочешь, сам в седле держись, хочешь, сыну оставь. Хочешь, продай, и деньги жене оставь. На твое усмотрение. А на лыжах еще успеешь набегаться.

Конь, которого изначально выделили для Кля, был из тех трофейных булгарских коней, что были пойманы на льду сотником Бобрыней. Большинство коней осталось в поселении меря, но несколько самых внешне резвых новгородцы взяли себе. Но такая оплата за работу проводника была настолько высока, что Кля растерялся, не имея сил отказаться, и не знал, как благодарить Гостомысла и сотников. Они его состояние видели, и потому решили прервать прощание. Гостомысл махнул рукой, и отряд направился в сторону дороги. И на нее выехали всем составом уже вскоре. И кони сразу пошли резвее, чувствуя под копытами не рыхлую снежную целину, а утрамбованный снег. Да и запах города они ощущали, и этот запах манил чутких животных возможностью отдохнуть в тепле. Хоть город, хоть деревню, хоть одиноко стоящий у дороги дом лошади всегда ощущают заранее, и торопятся туда.

Так, по дороге, и двинулись, не теряя строя, быстрой рысью в сторону Мурома, обгоняя целые торговые обозы и отдельные сани. Но особо и обгонять было некого, поскольку обозов было не много. По пути до городских стен отряду трижды встречались конные патрули стражи. Но, после короткого разговора, который Гостомысл вел голосом человека, который не терпел возражений, их пропускали. И только последний перед городом, уже четвертый патруль, взялся проводить посольство к князю. Изначально этот патруль ехал из города, но вместе с новгородцами поехал в обратную сторону. Это желание было вызвано, ясно, не услужливостью стражников, которые вообще, скорее всего, не понимали, что такое услужливость. А чем именно вызвано, было непонятно. Если это было недоверие, то резонным было бы послать гонца в сторону города, чтобы предупредить о приближении даже такого небольшого отряда. Какая-то ясность пришла, когда отряд вместе с патрулем стражи приблизился к воротам. Правда, сам Муром стало видно раньше, чем городские ворота. Город стоял на множественных холмах, и возвышался над стенами. Навстречу отряду гостей вышел сотник в сопровождении полутора десятков воев. Агрессивности никто не проявлял. Сотник выслушал десятника патрульной стражи, они о чем-то пошептались, и сотник смело подошел прямо к Гостомыслу, и даже, без смущения, положил руку в кольчужной рукавице на шею княжескому коню.

– Извини, княже, но тебе, как я думаю, лучше въехать в город через другие ворота. Если ты, конечно, не желаешь навестить сначала хозарского посадника хана Полея. Его люди стоят рядом с рогаткой по дороге от ворот к княжескому терему, и проводят тебя к посаднику, хочешь ты или не хочешь. Так им хан Полей приказал.

– Он что, хозяин в вашем городе? – недовольно спросил сотник Русалко.

– Не хозяин, но ведет себя так…

– А если я прикажу своим воям перебить хозар? – с улыбкой спросил князь-посадник.

– Дело было бы сделано хорошее и полезное. Только пока не желательно такое. Это принесет нам всем в Муроме много неприятностей. Так какой дорогой ты поедешь, княже?

– Только чтобы вам не приносить неприятностей… – согласился Гостомысл на объезд, и провернул коня на объездную дорогу, идущую под стенами города.

– Десятник, княже, тебя проводит… Только в терем Вячерада ближе будет в другую сторону ехать. Через другие ворота. Через те, что на берег Оки выходят. Терем неподалеку от тех ворот, – сотник городской стражи показал рукой.

Пришлось Гостомыслу еще раз коня повернуть. Теперь уже в обратную сторону.

Весь патруль с новгородским отрядом не поехал, только один десятник. Из чего Гостомысл сделал заключение, что до других ворот недалеко. Так и оказалось.

– А летом к князю, значит, можно на лодке приплыть? И хозары не увидят? – спросил он десятника.

– Летом хозары прямо на пристани сидят, и считают, что на лодках привезли. Размер ежегодной дани зависит от заработка города.

– Прочно они вам на шею сели! – оценил ситуацию сотник Бобрыня. – Пора уже сбрасывать. Или так легче живется? Набегов нет…

– Куда они, набеги, денутся. Дань платим кагану, а всякие мелкие ханы сами набеги устраивают. Чаще город стороной обходят, а иногда и город грабят.

– А этот что же?… Посадник хозарский… Хан Полей…

– А что он сделает. Его мелкие ханы не слишком и слушают. У него своих воев только сотня. Да еще пять десятков человек в разных службах. Его терем, конечно, не трогают. А остальных грабят. А у нас княжеская дружина по количеству воев ограниченная. Хозары не разрешают князю больше пяти сотен держать.

– Собрали бы где-то рядом, в лесу… – подсказал Гостомысл.

Десятник посмотрел на него внимательно.

– Ты, княже, с нашим воеводой Зайцем еще, случаем, не встречался?

– Нет. Только слышал о нем.

– От кого?

– Смоленский воевода Франкошня рассказывал. Хорошо отзывался. И не только он один. А что? Чем тебе Заяц не угодил?

– Говоришь ты словами воеводы. Про дружину в лесу. Но с Зайцем ты обязательно встретишься. И узнаешь его сразу. Его трудно не узнать. Дал бы уж князь воеводе волю… Нет уже у нас терпения. Мы, мурома, народ испокон веку терпеливый, но всякому терпению предел есть. Князю Вячераду легче живется. Когда город грабят, его терем не трогают. Хан Полей к нему свою стражу выставляет. Хозары своих видят на крыльце, и не лезут туда. Бояре некоторые тоже хозар себе в охрану взяли. На тот же случай. А как простым людям?

– Нечто ты думаешь, князю за свой народ не больно? – по-лошадиному фыркнул носом сотник Русалко. – Сами князю больше жалуйтесь, сами его мысли направляйте, тогда и он думать будет правильно.

– А то мы не направляем… А князь одно говорит: мы – народ малый, и помочь нам никто не хочет. Он сам в прошлом годе ездил в Ростов к князю Изявладу. Изявлад согласился помочь против хозар, но только в том случае, если наш Вячерад согласится на объединение в одно княжество Ростова и Мурома, а сам от княжения откажется. То есть, подарит город Изявладу. Нам воевода Заяц рассказывал. А мы все знаем, как людям в Ростовском княжестве живется…

– Это и мы знаем, – вздохнул Бобрыня. – Потому часть меря и решили под руку Новгорода отложиться.

– Уже решили?

– Уже… – за свершившийся факт выдал Бобрыня только еще предполагаемые события.

– А Новгород – это…

– Это то, что раньше Славеном называлось.

– Словене…

– Были одни словене. А теперь два народа объединилось – словене и вагры. С закатной стороны пришли вместе со своим князем Бравлином, – объяснил Гостомысл. – И Бравлин стал одним князем над Новгородом.

– А Буривой где же? – до десятника муромской стражи, видимо, еще не дошли все слухи, что обычно быстро все племена обегают.

– Батюшка мой, князь Буривой, умер еще в начале зимы. А князя Бравлина вместе с его народом я в нашу землю и привел. Теперь наши народы породнились, и нет разницы, словенин ты или вагр. Мы хотим взять под свою защиту народ меря. И с вашим князем поговорить о совместной защите от хозарских набегов.

– Если так, княже, я вас до самого княжеского терема провожу, – обрадовался десятник, голосом показывая свою надежды и уважение к новгородской миссии.

– Только ты никому не рассказывай, зачем мы приехали, – напомнил Русалко. – А то у вашего хозарина Полея, наверняка, по всему городу уши развешаны…

– Это у нас все знают. И потому мы больше молчим. Даже о том, о чем душа болит, не говорим открыто.

– А что ваш воевода? Делает что-то? – поинтересовался Гостомысл.

– Он сам тебе все расскажет, княже. Ты с ним обязательно у князя Вячерада встретишься…

* * *

Десятник сам поговорил с привратной стражей. Отряд Гостомысла здесь уже ждали. Видимо, от других ворот коротким путем прискакал всадник, и привез приказ сотника городской стражи. Внутренняя дорога всегда бывает короче внешней.

Сам город был похож на все славянские деревянные города[56], и отличался, разве что, тем, что здесь во многих местах стены были порушены, и зияли черными обгорелыми проломами, которые хозары, как говорили стражники, не разрешали князю заделывать, как и ограничивали княжескую дружину. Такой кабальный договор навязали захватчики молодому неопытному князю. Они, видимо, желали всегда иметь доступа в город, чтобы при желании разграбить его в очередной раз, и не встретить серьезного сопротивления. И не позволяли Мурому хоть слегка усилиться. А воспротивиться этому у князя Вячерада, видимо, не хватало ни сил, ни воли. Оставалось только надеяться на помощь со стороны, но князь уже один раз попробовал обратиться за помощью, и хорошего из этого ничего не получилось.

Изнутри вдоль стен шла обязательная и почти во всех славянских городах кольцевая дорога, выложенная бревнами лиственницы, которая от влаги приобретает прочность камня, и отличается от камня только тем, что, подсохшая, горит. Но деревянная мостовая не соединяла сам город со стенами, чтобы, в случае пожара, огонь не перекинулся со стен на город, и, наоборот, с города на городские стены. Впрочем, когда стены находились в таком плачевном состоянии, это уже и значения не имело. Но дорогу горожане держали в образцовом состоянии, постоянно обновляли отслужившие свой срок бревна. И не только в кольцевой дороге, но и на внутренних узких улочках, в которые отряд сразу и углубился.

Сначала миновали целые ряды торговых лавок, уже закрытых на ночь, и въехали в квартал с массивными, в два и три этажа теремами. Вокруг каждого терема располагался большой двор с хозяйственными постройками. Все было так же, как было когда-то в сгоревшем Славене, и Гостомысла даже посетила легкая грусть о том, что Бравлин построит другой город, непохожий на милый сердцу многих горожан Славен. Дорога вела в гору, на холм, на самой вершине которой стоял большой терем. Князь-посадник почему-то сразу решил, что этот терем княжеский. Так оно и оказалось. От ворот, еще когда отряд только-только въезжал в Муром, был послан стражник, который, видимо, и предупредил самого князя Вячерада, и тот дал распоряжение о встрече. И сам вышел встречать гостей на высокое, с резными витыми колоннами крыльцо, выходящее, в отличие от других теремов, на улицу. И само крыльцо, и все стены вокруг него были покрыты тонким деревянным резным узором, что уже само по себе говорило – крыльцо это парадное. Князь Вячерад был молод, светел лицом, высок ростом и худощав. Гостомысл сам был сложен так же, только в дополнение к своей худощавой высокой фигуре имел еще и широкие плечи воя, привычного к ношению доспеха. Вячерад плечи имел узкие, руки длинные и слабые, но голову крупную, нелепо смотрящуюся на тонкой шее.

Спустившись с крыльца, князь шагнул в сторону Гостомысла, сразу определив в нем равного себе, и протянул обе руки для приветствия. Гостомысл заранее, за несколько шагов выпрыгнул из седла, и тоже протянул обе руки для приветствия.

– Здрав будь, княже! Мир твоему дому, – как гость, Гостомысл первым произнес приветственные слова.

– И ты будь здрав, княже, – тихим и мягким голосом ответил Вячерад. Впечатление складывалось такое, что князь не может говорить громче и решительнее. – Не буду спрашивать у тебя на крыльце, что привело тебя в мой дом, чтобы не отвадить тебя от своего гостеприимства[57]. Гости у меня бывают так редко, что я всегда несравненно рад каждому. А уж принять в своем тереме знаменитого сына знаменитого Буривоя буду рад всегда! Проходи в терем, княже. Я приказал приготовить ужин по случаю твоего неожиданного появления. О твоих людях тоже позаботятся. Пусть вои заезжают в дворовые ворота. Там их примут, устроят на ужин и на отдых, поставят в теплую конюшню и накормят коней. А ты, княже, зови тех, кого хочешь взять с собой на княжеский ужин, и проходи смелее. Можешь чувствовать себя, как у себя дома, и ничем не смущайся.

Гостомысл отдал приказание своей дружине, сделал знак двум своим сотникам, и в их сопровождении поднялся на крыльцо. Сам князь Вячерад поднимался рядом. Следом за ним тяжело ступал немолодой вой в простых доспехах с умным проницательным взглядом, и раздвоенной, как у зайца, верхней губой. Раздвоение губы не скрывали даже достаточно густые усы. Гостомысл догадался, что это и есть воевода княжества Заяц, и понял, откуда у воеводы такая кличка, превратившаяся, видимо, со временем в имя собственное. А появилась кличка, скорее всего, в детстве, когда усы еще не прикрывали губу. Возможно, это был даже какой-то детский мощный шрам, так повредивший лицо, но Гостомысл слышал, что иногда у людей бывает некая болезнь, так и называемая, заячьей губой. Но это роли не играло. Судя по всему, губа никак не мешала этому человеку быть сильным, мужественным, умным, и проницательным, о чем сразу говорили его глаза и крепко сбитая фигура.

Внутренняя широкая лестница отличалась от тех, что ставят в своих домах словене. По такой широкой лестнице можно кавалерийской колонне передвигаться, а люди могут обходиться и более узкими. Но всякий народ строит свои дома по-своему. Так, все вместе, и поднялись до рабочих покоев князя Вячерада…

* * *

Пока готовили ужин в княжеской столовой, Вячерад хотел, видимо, поговорить о причине визита, хотя, скорее всего, ему уже это передали. Князь-посадник видел, как что-то шептал на ухо князю десятник внешнего караула, а воеводе Зайцу одновременно с этим так же на ухо делал доклад сотник городской стражи, с другой стороны прибывший к княжескому терему одновременно с новгородцами. И, пока поднимались по лестнице, и князь Вячерад, и воевода Заяц, выглядели задумчивыми. Тема предстоящего разговора интересовала и того, и другого, хотя оба они видели, возможно, разные пути и разные варианты решения вопроса. Но вопрос требовалось решить быстро, поскольку Вячерад находился под присмотром хозарского посадника. Да и сам Гостомысл не собирался надолго задерживаться в этом городе. От ужина, естественно, отказываться не планировал, думал здесь же и переночевать, а потом поискать проводника, если в этом будет необходимость. Но, скорее всего, необходимости такой уже не возникнет. Наезженная дорога и без проводника выведет к Смоленску, до которого три с половиной дня пути.

В рабочем покое Вячерад сел за стол, заваленный книгами, придвинул поближе к краю все три стоящие на столе светеца с уже зажженными лучинами, чтобы свет падал на гостей, а сам князь оставался в тени. Причем, стальные кованные светецы имели круглые впалые бронзовые шлифованные зеркала, чтобы свет направлялся только в одну нужную сторону.

– Воевода! Гости с дороги наморозились. Прикажи подать горячей скрыпун[58] с медом.

Заяц стремительно вскочил, и выглянул за дверь, и при этом сбил дверью с ног человека, который пытался за дверью подслушивать. По довольному взгляду князя Вячерада Гостомысл догадался, что такой приказ воеводе был отдан не случайно, и воевода Заяц не случайно бросился к двери так стремительно. А за дверью Заяц молча и без раздумий дал увесистого пинка человеку, который потирал ушибленный лоб, и передал ему приказание князя. Тот убежал вприпрыжку, понимая, что, в связи с приездом гостей, легко отделался.

– У нас здесь такая обстановка… – извиняющимся тоном сказал Вячерад, оценив понимающий взгляд Гостомысла. – Следует соблюдать осторожность при каждом слове. Я готов выслушать тебя, княже, пока мы в таком узком кругу. Мой воевода проследит, чтобы с той стороны никто к двери не подошел. Завтра у меня спросят, зачем ты приезжал. Что мне лучше ответить людям хозарского посадника?

– А у тебя в княжестве, брат, разве все деревья срублены?

– Не понял… – нахмурился князь Мурома, видимо, не большой любитель загадки разгадывать. И вообще не имеющий склонности к иносказательности, несмотря на обилие прочитанных или только читаемых книг на его столе.

– А что тут непонятного. Прикажи за излишнее любопытство повесить этих людей, и весь ответ. Хотя, если ты так дорожишь дружбой с этим ханом Полеем, можешь сказать, что я заехал к тебе переночевать проездом в Смоленск. Обычное дело. Можешь еще добавить, что в Смоленск я еду, чтобы договориться с кривичами о совместном, похоже, на эту весну намеченном походе в хозарские города, которые мы намереваемся пожечь, и сравнять с землей, чтобы они больше не поднялись. Еще можешь добавить, что у меня дома был недавно в гостях купец из Персии, который обещал нынешней же весной большой персидский поход на Хозарию. Удара с двух сторон они не выдержат ни при каких условиях. Персы и без того их сильно потрепали около двадцати лет назад, а теперь отнимут у них весь Кавказ за обман ихнего кагана[59], а мы отнимем все низовье Итиля. Пусть готовятся… Хан Полей наверняка сразу отправит гонцов к своему кагану. Пусть отправляет. А ты, княже, как гонцы отбудут, повесь и хана, и его приспешников в своих владениях.

– Вот спасибо на добром совете, – с порога сказал воевода Заяц. – Но – тихо. Скрыпун несут… Я прослежу, чтобы человек ушел. Помогу ему уйти…

Воевода красноречиво пошевелил ногой в тяжелом сапоге с металлическим усилением над пальцами. Удар такого сапога может размозжить человеку кости, если не попадет в особо мягкое место.

Дворовый человек вошел, покосился на сапог воеводы, который уже опробовал, поставил на стол между книгами узкий и длинный расписной деревянный поднос с глиняной посудой тонкой лепной, а не гончарной работы. Посуда была покрашена белой краской и украшена тоже лепными цветами, раскрашенными в разные летние цвета. Лощеная белая поверхность сильно блестела, и отблески пламени лучин игриво отражались на боковинах плошек двух видов – побольше, и небольших. Дворовый человек хорошо умел считать, и принес каждому из присутствующих по паре плошек. Скрыпун находился в крупной глиняной крынке с крышкой, чтобы не остыл. Дворовому человеку позволили разлить напиток по более крупным плошкам. В небольших плошках был разлит сладкий густой и пахучий дикий мед. Там же лежали плоские деревянные палочки. В Муроме еще не пользовались деревянными ложками, но для тягучего меда годились и простые палочки. Там более, вои не были сластенами. На отдельной глиняной тарелке лежал, дыша теплом, горячий знаменитый муромский калач[60], видимо, только-только вытащенный из печи.

– Угощайтесь, – предложил князь, ставя перед собой две плошки, и отламывая кусок калача. – А ты иди… Иди… – отослал он дворового человека, который посматривал на гостей с ожиданием и надеждой, словно хотел, чтобы его пригласили здесь же присесть, хотя на себя он плошки не принес.

Но приказ князя все же выполнить пришлось, хотя и со вздохом. Нога воеводы Зайца шевелилась все настойчивее. Это могло напугать любого. Однако, дворовый человек покинул рабочий покой ненадолго. О его приближении снова сообщил воевода Заяц, так и не покинувший свой пост на пороге.

– Опять бежит. Калача, похоже, просит. Есть у меня для него калач… – воевода показал уже не ногу, а свой тяжеловатый даже внешне кулак.

– Может, весть какая… – предположил князь Вячерад.

Дворовый человек запыхался от бега по коридору.

– Княже, гонец прискакал. Спрашивает князя Гостомысла. Велишь впустить?

– Ко мне гонец? – удивился князь-посадник, и посмотрел на Вячерада. – Не беда ли какая дома стряслась? Разрешишь, княже?

– Я уже сказал, чтобы ты себя чувствовал здесь, как у себя дома, в своем тереме… Зови…

Дворовый человек снова убежал. И уже вскоре в дверь вошел, слегка стесняясь присутствия незнакомых людей, хитроглазый Космина – разведчик из сотни Русалко, посланный князем в качестве гонца к князю Бравлину. Космина оказался не только сообразительным, но и быстрым. Успел и в Новгород, видимо, наведаться, и Гостомысла догнать.

– Извини, княже. Я выйду поговорить с гонцом, – уважительно приложил Гостомысл руку к груди. – При всех гонец говорить, вижу, стесняется…

Гостомысл, слегка обеспокоенный, встал. Космина вышел первым. Воевода Заяц стыдливо прикрыл дверь изнутри, чтобы не подумали, будто он подслушивает, как только что делал это княжеский дворовый человек.

– Быстро ты обернулся! Случилось что в Новгороде? Рассказывай!

– Я до Новгорода, княже, не добрался. Раньше князя Бравлина с малой дружиной встретил. А вестей – полная шапка. Во-первых, самое важное… В Русе умер старый князь Здравень. Объелся на ночь, говорят, из-за стола подняться не смог, и прямо за столом умер. А наследников мужского пола не оставил. У него только пять дочерей. Там, в Русе, сразу, уже на следующее утро собрали вече, чтобы нового князя выбрать. Но выбрать не смогли…

– А что так быстро? Людей собрать с разных концов княжества, чать, не успели.

– Это так, княже… Посадник Ворошила поторопился. Он сам хотел князем стать. И боялся, что варяги из Бьярмии приедут, и решат звать на возврат князя Войномира. Потому и спешил. От Бьярмии в городе только князь Астарата с малым полком оказался. Сам стать князем Русы не пожелал, решил, что слишком стар для беспокойного поста, но против Ворошилы сильно высказался, и полк его против был, и Ворошила посадником так и остался. Решили они там пока без князя жить, чтобы посадник делами управлял. Ворошила, получается, все ж власти своей не потерял. Называться будет не князем, но править городом будет, практически, он сам. Один. Собрали они посадский совет. А тут к ним на совет приезжает князь Бравлин. И предлагает княжества объединить под своей рукой. Сказал, что сил у него сейчас хватит, чтобы силой своего добиться. Но он не хочет силой. Может вообще просто сжечь Русу в отместку за разор Славена, но и этого не хочет, потому что весной ожидается нашествие хозар, а против хозар крепкие стены нужны и объединенное войско. Сказал, что объединенное войско уже хорошо себя показало, когда свеи пришли. И с хозарами след так же выступать. Долго он с посадским советом ругался. Объединения они никак не хотели. Но части своего княже наш добился. Взял на себя до будущего лета командование объединенными дружинами словен, русов и вагров, чтобы подготовиться к хозарскому походу. И воеводу Блажена из дружины погнал, чтоб не мешался под ногами. И князю Астарате тоже велел дома с женой сидеть, хотя все знают, что Астарата от жены всю жизнь на войну сбегает. Но Астарата решил в Бьярмию поехать, и обещал оттуда большой полк в помощь Бравлину прислать. В самой Бьярмии сейчас спокойно. Можно людей снимать. А Бравлин, чтобы время не терять, пока лед позволяет, поехал с малой дружиной готовность крепостиц на Ловати проверять. Там на льду мы с ним и встретились. Между двух крайних крепостиц как раз.

– Ну, это новость не самая плохая, – отметил Гостомысл. – Тебе за такую новость большой жбан хмельного меда полагается.

– Остальные новости не хуже, княже… – попроси для меня сразу три жбана. Пусть принесут, пока я сказывать буду.

Гостомысл согласно кивнул, открыл дверь в рабочий покой князя, и попросил воеводу Зайца обеспокоиться промывкой горла гонца. Заяц пошел по коридору к выходу, и отдал приказание тому же, похоже, дворовому человеку. К такому выводу пришел Гостомысл, видя, как поднялась для пинка нелегкая нога воеводы. На кого она поднялась, увидеть из-за сумрака не удалось, но можно было догадаться. После этого воевода вернулся в княжеский рабочий покой, а Космина продолжил свой доклад Гостомыслу:

– Вторая новость не хуже первой, как я сказал. В замок конунга Эйстейна Оборотня доставили его письмо. Выкуп за конунга обещают привезти уже вскоре. Все в полном объеме, как князь Бравлин и требовал. И выкуп, и штраф за нарушение договора. Конунг у нас пока камни на городской вал таскает. Очень ему эта работа, слышал я, не нравится. И он второе письмо к жене послал с требованием поторопиться. Сам писать не умеет. За него написали, он только перстень свой приложил к печати, и отправил с купцами.

– Хорошая новость, – согласился князь-посадник. – Второй жбан ты заработал. Зарабатывай и третий.

– За третью новость мне бы следовало два жбана просить, княже, но, боюсь, с четырех жбанов свалюсь. А вдруг тебе утром захочется меня снова к Бравлину послать…

– Думаешь? Ну, говори…

– Свеи пленные работают хорошо, но жалуются на тяжелую жизнь постоянно. Не привыкли их руки к человеческой работе. Вот князь Бравлин, чтобы не мучились, и предложил им сменить десятилетний срок рабства на пятилетний, но тогда они должны сами выбрать из своих рядов полторы тысячи лучший воев, которым Бравлин даст доспехи и оружие, чтобы они воевали там, где им прикажут. Но чтобы помнили: это полторы тысячи будут ответственны за всех остальных, кто на строительстве останется. Любой случай неповиновения или, чего хуже – предательства, и полторы тысячи будут уничтожены стрельцами, как на Волхове, а все остальные будут за них срок отбывать. Полный срок. Велел выбирать самых надежных, которые не только меч с алебардой знают, но и честь свою высоко держат. Свеи согласились, говорят, с большой радостью. Князь Бравлин меня и отправил с вестью, если, скажем, князю Мурома нужна такая полуторатысячная дружина, дружина сразу выступит в поход. Но это все, княже, на твое усмотрение и на усмотрение местного князя. Если посчитаешь, что не след сюда свеев посылать, Бравлин не пошлет. А твои действия с народом меря Бравлин полностью одобрил. Будет необходимость, он в Торжок дополнительную дружину отправит, чтобы Ростов припугнуть. Уже думал, чтобы воевода Военег свой полк из Карелы в Торжок перевел, если ты, конечно, возражать не будешь. Князь Бравлин много раз это повторял – «Если ты, княже, возражать не будешь». Он, я заметил, твоим мнением дорожит…

На лесть князь-посадник был не падким. Постарался просто не услышать льстивые слова гонца, словно они и сказаны не были. Хотя и понимал, что князь Бравлин может так говорить хотя бы для того, чтобы показать простым людям, простым воям, что два князя дружат и друг к другу относятся уважительно. Тогда это было правильным действием.

– Да. Такая весть два жбана меда стоит без сомнения, – улыбнулся князь-посадник. – Но ты верно посчитал, что утром тебе в обратный путь отправляться. Раз уж ты дорогу знаешь, тебе и скакать. В поддержку Русалко тебе десяток стрельцов даст, чтобы дорогой ничего не случилось.

– Что, княже, прикажешь сказать Бравлину?

– Утром, перед дорогой, и скажу. А пока иди во двор, где вся дружина. Устраивайся со всеми, отдыхай. Мед тебе прямо туда принесут. Да, вон, уже несут. Забирай поднос с собой…

* * *

Гостомысл вернулся в рабочий покой Вячерада, и по его светлому лицу все поняли, что вести пришли хорошие. Неприятностей ждали, конечно, сотники Русалко и Бобрыня. Князя Вячерада и воеводу Зайца чужие неприятности касались мало. Но и они заулыбались, видя улыбающееся лицо князя-посадника и его светящиеся синие глаза.

– Вижу, радостные вести ты получил, брат-княже… – оценил вид Гостомысла князь Мурома.

– Думаю, и для тебя они тоже будут радостными. И для воеводы твоего, – князь-посадник посмотрел на Зайца. – Он, я слышал, не балует хозар любовью.

– От кого ты мог такое услышать, только-только прибыв в наш город? – встречно спросил воевода. – Я человек скромный, и не тешу себя надеждой на широкую известность.

– Проводник, который вел нас из земли народа меря до Мурома, рассказывал. Он с тобой слегка знаком, как сам он сказал.

– Кто такой? Если он меня знает, это его не говорит, что я его тоже знаю. Как его зовут?

– Его зовут Кля, – сообщил Гостомысл. – Мне он понравился. Хороший, мне показалось, человек. И землю свою муромскую любит.

– Кля был сотником в моей дружине. Поехал в деревню семью навестить, и с хозарами сильно не поладил… Я попросил его до лучших времен спрятаться где-нибудь у меря.

– Ты, надеюсь, не скажешь о нем плохого?

– Нет. Только хорошее. Добрый был рубака. Всадника мечом до седла разрубал.

– Он о тебе тоже говорил только хорошо. Кроме того, о тебе хорошо говорил воевода Смоленска Франкошня. Сообщил, что на тебя можно положиться. И еще мне известно, что ты думаешь где-то в лесу, в стороне от города, собрать сильную дружину.

Воевода переглянулся с князем Вячерадом.

– Меня можете не опасаться, – усмехнулся Гостомысл. – Ни я, ни мои сотники хозарам не служат. Мы даже приехали сюда для того, чтобы вам помочь от хозар избавиться. Лучшие времена, о которых ты, воевода, только что говорил, уже близко.

– Чем помочь? – напрямую спросил Вячерад. – Словами? Этого мало. Вот если бы дружиной… Хотя бы сотен пять в помощь прислали…

– Три раза по пять… – твердо сказал, как пообещал, князь-посадник. – Если сможете принять, полторы тысячи свейских воев выступят вам в помощь сразу, как только мой гонец доберется до князя Бравлина. Это примерно три дня. И с теми полутора тысячами я думаю, что смогу попросить у князя Бравлина еще пятьсот рабочих-свеев для восстановления стен Мурома. Это уже будет на твое усмотрение, брат-княже… Хочешь, используй их, как рабочих, хочешь, дай им доспех и оружие, и пусть стены защищают. Они все были воями. Это наши пленники. В рабство они и их товарищи попали, согласно нашим обычаям, на десять лет. Но князь Бравлин мудро решил вдвое сократить им срок рабства, если они будут хорошо воевать там, где им прикажут. Но первое же неисполнение приказа, или, скажем, первое предательство – и срок рабства у них и у всех оставшихся рабов-свеев возрастает вдвое, против прежнего. И потому сами свеи формировали свою дружину. Отбирают только тех, кто никогда честью не поступится, и не предаст товарищей. Возьмешь, княже такой богатый подарок от князя Новгорода[61]?

Князь Вячерад, казалось, дар речи потерял, и чтобы снова его обрести, ему пришлось налить себе еще одну плошку скрипуна, и выпить даже без меда, не заметив, что скрыпун слишком горячий. Выручил Вячерада воевода Заяц, первым победивший свою радость.

– Да нечто от такого подарка отказывается кто!..