Боярин Самоха, как и предполагал княжич Гостомысл, следы путал не хуже заправского зайца. И поехал сразу не в свои две лавки, расположенные в Русе, а просто поплутал по торговым рядам, присматриваясь к тому, чем торгуют лучше всего. И только после этого в свои лавки направился. Обе лавки были здуньские, торговали глиняной посудой, и располагались в разных концах Русы, чтобы одна другой в торговле не мешать. Но и та, и другая лавка находились в рядах лавок зьдунов Русы, хотя пользовались среди варягов особой популярностью. Дело было в том, что в окрестностях Русы блина была только обычная, коричневая, и вся глиняная посуда выглядела одинаково. А недалеко от Славена, прямо на берегу Ильмень-моря против капища Перыни, зьдуны копали белую глину, с осени заготавливали запасы на всю зиму. На белой глине легко и красочный узор наносился. Был более заметным и праздничным, чем на коричневой. Правда, белые горшки сразу становились черными в печи, но ведь не всю посуду в печь ставят. Для печи жители Русы покупали себе более дешевую посуду из коричневой глины. Для печных горшков и рисунка никакого не требовалось. Печь не для красоты. Но не зря сами словенские зьдуны держали в своих мастерских молодых женщин, которые ловко цветы и разные узоры могли малевать. Такая посуда хорошо продавалась везде.

Сам боярин Самоха собственных мастерских не имел. Он просто скопом[57] покупал дешево посуду из белой глины в ремесленных мастерских Людинова конца, и отвозил ее в Русу. И имел на этом неплохой доход. Забрав выручку из своих лавок, боярин оставил в каждой по мешку с новой посудой, осмотрелся, знакомых словенских лиц поблизости не увидел, и только тогда поехал в терем посадника Русы Ворошилы. Но Ворошилы дома не оказалось, дворовый человек сообщил, что посадник к князю Здравеню отправился. И Самоха, долго не думая, посчитал, что и он может туда же явиться, и поехал. При этом не забывал по сторонам посматривать, отгибая угол ведмежьей полости – нет ли за ним слежки. Но людей на узких и тесных улицах Русы было так много, что обнаружить слежку было сложно. Только показалось, что какие-то два отрока уже попадались ему на глаза еще в торговых рядах. Но оба глаза у боярина так заплыли синяками, что видно ему было плохо, а присматриваться было больно. И он не стал обращать особое внимание на отроков, тем более, оба повернулись к нему спиной, и разговаривали с каким-то кудлатым низкорослым мужчиной в кольчуге, при мече на поясе, но без шлема. Вместо приличествующего вою шлема на голове мужчины была только заячья шапка. А из-под шапки торчали в разные стороны рыжие нечесаные волосы, и выглядело это слегка смешно. Но и мужчина, как и отроки, на боярина не смотрел, и потому Самоха успокоился, и поехал в сторону княжеского терема. Там спросил у дворового человека, где ему найти посадника Ворошилу. Дворовый человек, конечно, понимал, что такую шубу простой горожанин носить не будет. Шуба, кажется, требовала уважения. Но синяки под глазами сильно смущали. Обычно знатных людей так не бьют. Вокруг знатных людей, как правило, бывает много защитников, которые на себя и принимают чужие кулаки.

– А ты кто такой будешь, что тебе сразу посадника подавай? – поинтересовался дворовый человек. Но тон свой все же на всякий случай смягчил, и спросил дополнительно: – Что доложить, кто посадника спрашивает?

– Скажи, боярин Самоха из Славена.

Дворовый человек с поклоном попятился от саней, из которых Самоха только начал выбираться, и заспешил в терем. Посадник Ворошила сидел к горнице князя Здравеня, и сам Здравень при докладе удивленно и неуклюже толстыми руками всплеснул:

– Только о нем заговорили, он и сам тут… Зови боярина скорее сюда! Бегом…

Дворовый человек не ожидал такой реакции, но, будучи привычным выполнять все приказания князя так, как они даются, бегом заспешил на улицу, к боярину, чтобы не заставлять князя ждать долго.

Самоха, выслушав приглашение, начал неторопливо и с повышенным достоинством по лестнице подниматься. Словно и не понял слов дворового человека о том, что князь Здравень торопит, и по поводу приезда боярина соизволил даже руками всплеснуть, чего не каждому смертному в доме дано увидеть. Но боярин свое достоинство тоже уважал, а после того, чего он добился на заседании посадского совета, он вообще уже чувствовал себя ровней и Ворошиле, и даже подступал мыслями к Здравеню. А, поскольку, объединившись с ваграми, княжество словен значительно усиливалось, то уже завтра можно было бы уже и выше Ворошилы себя ставить. Приблизительно, на уровень князя Здравеня, поскольку новый город должен стать по числу населения значительно более сильным, чем Руса. Значит, и более богатым. Самоха был уверен, что через несколько дней не он будет к Ворошиле приезжать, а посадник Русы будет дожидаться в сенях боярского дома, когда Самоха завершит важные дела, и примет его. И еще, сначала попьет горячий сбитень, неторопливо, чтобы вкус распробовать, о своих делах в присутствии Ворошилы подумает, в окно посмотрит, а потом только начнет разговаривать. Именно в таком настроении и вошел боярин в горницу князя Здравеня. Князь только с непонятным удивлением посмотрел на вошедшего, но со своего прочного кресла, установленного, как князю и полагается, на подиуме, даже не приподнялся. Не посчитал нужным поприветствовать какого-то боярина, хотя они были немного знакомы. И только посадник Ворошила встал, и двумя руками пожал протянутую Самохой руку. Но выражение лица посадника Русы показывало легкую брезгливость, словно он принимал какого-то простолюдина, а не будущего посадника Славена, не ровню себе.

– Кто ж тебя так разукрасил! – то ли восхитился, то ли посочувствовал Ворошила. Сам он давно уже, видно, синяков не наживал. Да он и годами был намного старше боярина. Наверное, в Русе тоже посадские советы случаются бурными. Только кто ж на стариков руку поднимать будет. Драка – это удел более молодых, более горячих и деятельных.

– За дело пострадал. Причем, дважды… – начал рассказывать Самоха. И так красочно описал, как выскочил на него из сугроба дух Буривоя в шапке из шкуры ошкуя, как угостил его ударом кулака в глаз, да так угостил, что боярин с облучка слетел, что не поверить такому рассказу было невозможно. И только одно сомнение вызывало.

– Да нечто есть такой человек, кто после кулака Буривоя в живых и в здоровье головы останется! Он же ведмедя кулаком убивает…

– Головы всем человекам разные даны, – нравоучительно объяснил Самоха. – Вот когда варяги Славен жечь пришли, воеводе Первонегу мечом по затылку ударили. И ничего, отлежался, и теперь живее всех живых. Не скажу, что моя голова меч выдержит, но от кулака не отвалится. Это проверено. Я по молодости любил подраться, было дело.

– А нечто ты сейчас, боярин, старый… – с той же насмешкой продолжил Здравень.

– Сейчас я в цвете лет. Не молод, и не стар, и голова думать не разучилась. Был бы стар, конечно, дух бы от кулака Буривоя испустил. А так – пока сдюжил…

– Пока… – заострил внимание на слове Ворошила. – Значит, еще чего-то неладного ждешь?

– А как не ждать. То дух отца дерется, то сын его повесить обещает… – пожаловался Самоха. – А то на посадском совете друзья Гостомысла во второй глаз кулаком метят…

– У Гостомысла есть друзья в посадском совете? – удивился Ворошила. – Наверное, ты мало им заплатил. Тех монет, что я тебе дал, должно было бы хватить сполна на всех советников.

– Если бы так… Твои монеты, посадник, пока я без сознания валялся на льду, забрал дух Буривоя. И платить посадским советникам мне пришлось из своего кармана. А он у меня не шибко золотом набит. Сам едва-едва концы с концами свожу.

– Что-то я впервые слышу о духах, которые становились после смерти разбойниками, и грабили проезжих, – сказал князь Здравень, и взял со стоящего рядом стола глиняную чашку с овсяным киселем, и стал хлебать большой деревянной ложкой. Самоха сразу заметил, что глиняная чашка из его лавки. Такие чашки из белой глины больше никто в Русе не продает. Да и роспись знакомая. По росписи посуды боярин мог определить, из какой мастерской зьдуна чашка вышла. Овсяной кисель князь Здравень любил, и поглощал его жадно. Причем, на бороде и усах оставались разбухшие в печи овсяные зерна. Это было некрасиво, и Самоха предпочел не смотреть на Здравеня. При этом заметил, что и посадник Ворошила тоже отворачивается, стесняясь.

Так, молча, отвернувшись, они дожидались, когда Здравень доест кисель, отставит чашку, выпьет хмельной пахучий травами мед из берестяной баклажки, и сам решит продолжить разговор. А князь кисель поглощал быстро, с жадностью, и потому справился с делом быстро.

– Ну и что дальше? – спросил Здравень. – Подбили тебе глаз на посадском совете. Не зря хоть, подбили-то? Своего добился?

– Глаз все равно зря подбили. А своего добился, княже, – спокойно ответил Самоха. – Княжичу Гостомыслу решено было не давать символы власти. Не имеем мы таких полномочий. Только вече способно решить, кто будет нашим князем. А вече будет завтра на мосту через Волхов. Сразу после рассвета.

– И что там порешат? – как о чем-то не слишком для него важном, спросил посадник Ворошила, сомкнув пальцы рук на животе, и обводя одним большим пальцем другой большой палец, словно невидимые нити наматывая.

– А это мы завтра и узнаем.

– Так ты что, ничего и не делал, чтобы заранее знать?

Боярин Самоха словно власть свою над этими людьми чувствовал. И даже наслаждался тем, что держал длительные паузы, и не спешил все выложить.

– Как не делал. Каждый день в заботах от темна и до темна. И даже ночью. Столько людей ко мне приходило! И каждому дай! Особенно тем, у кого глотка шире всех, кто кричать умеет, и кого люди на вече слушают. Эти привыкли, что им больше других платят, и потому наглеют. Да и на вагров пришлось потратиться. Мои сундуки полностью, считай, опустели. Но, по моим подсчетам, вече выберет князем Бравлина Второго. То есть, что ты, Ворошила, и заказывал. Я уж так постарался, что людей даже к самому Гостомыслу подсылал, чтобы не от меня ему в голову мысль вкладывалась, потому что, если скажут, что от меня, он сразу откажется. Не ладятся у меня с княжичем отношения, как с отцом его не ладились.

Ворошила почти радостно потер руки, и переглянулся с князем Здравенем. Князь тоже выглядел довольным развитием событий.

– И что твои люди вложили в голову Гостомысла? – поинтересовался князь.

– Чтобы он послал сильный полк в Бьярмию за казной. Дорога долгая. Казну охранить след. Бравлин своим людям монеты выдает на пропитание, а Гостомысл словенам – нет, поскольку у него казны отцовской нет. Вот он и отослал полк воеводы Военега в Карелу. До крепости три дня добираться. А то и все четыре будет. Полк – не малый отряд. Полку долго идти. Даже боевым маршем. Потом назад три или четыре дня. Гостомысл согласился. И не понимает того, не ждет, что князем Бравлина выберут, и казну княжескую ему придется новому князю отдать. А сам ни с чем останется.

– А если отдать не захочет? – спросил Ворошила.

– Я ко времени возвращения полка уже посадником стану. И посадский совет решит, что казна должна отойти новому князю, чтобы тот на эти деньги новый город строил.

– Новгород! – с насмешкой констатировал Здравень, голосом издеваясь над названием.

– Новгород, – согласился боярин. – Ходят такие разговоры, что так будет город называться.

– Постой-постой… – хватился вдруг Ворошила. – Ты говоришь, к возвращению полка Бравлин станет князем?

– Да.

– Это значит, что полка Военега на вече не будет?

– Конечно, не будет. Для того я и отсылал его.

– А сколько воев у Гостомысла?

– И тысячи сейчас не наберется!

Князь Здравень вдруг поднял тяжелую руку, и стукнул кулаком по стоящему справа от него столу. Так стукнул, что глиняная чашка упала на пол, и разбилась на осколки.

– Что же ты, дурья твоя голова, сделал!

– Да, это провал всей затеи… – поддержал князя посадник.

Тут только боярин Самоха понял, чего добивались князи и посадник русов. Они хотели стравить между собой Гостомысла и Бравлина. Хотели, чтобы вои двух претендентов на княжеский стол друг друга перебили. Но самого боярина об этом желании в известность не поставили. Да он, претендуя на место посадника сильного княжества, может быть, и не пошел бы на такое дело. Есть большая разница в том, быть посадником в маленьком городке или в сильном княжестве. Он уже в своих мечтах так вознесся, что и с мнением князя и посадника соседней Русы мечтал перестать считаться. Но сказать им об этом открыто не пожелал, и предпочел разыграть перед ними непонимание ситуации.

– Какой же здесь провал! Как просили, так я все и сделал. Шел у нас разговор о том, чтобы Бравлина князем сделать, я все это выполнил. И завтра у словен будет новый князь. Я же спрашивал тебя, посадник, для чего тебе это нужно… Ты объяснил, что Русе выгодно иметь сильного соседа, когда с разных сторон набегами грозят. Вот такого сильного соседа Руса и получит. Даже не в пример более сильного, чем был Славен при Буривое. С таким соседом вам ни хозары, ни свеи с урманами не страшны будут.

Боярин Самоха уже понял, что второй части обещанных золотых монет ему вручить никто не рвется, а ведь он специально ради этого и ехал в Русу. Может быть, стоит еще раз съездить после вече… Тогда уже будет причина спросить прямо. Пока же такой причины не просматривалось. Но, главное, Самоха понял, что партию, в которую его втянули Ворошила и Здравень, причем втянули, чтобы он играл с закрытыми глазами, они проиграли. Как обстояло бы дело в действительности, если бы ему сняли повязку с глаз, Самоха не смог бы сказать честно даже самому себе. Более того, сейчас он был уверен, что отказался бы от такой партии, как человек, любящий свой город и свой народ. Его просто хотели обмануть. Но получилось, что обманули посадник с князем самих себя. А боярин получит то, к чему стремился. Значит, и деньги свои он не зря тратил.

– Так что же теперь делать? – непонятно кого спросил князь Здравень.

– Самое лучшее, – предложил Ворошило, – завтра к обеду тебе самому, княже, съездить, если погода позволит, в Славен, пока он еще так называется, и поздравить своего соседа князя Бравлина с победой на выборах князя. Это позволит тебе в будущем поддерживать со Славеном или с Новгородом, если он так будет называться, дружеские отношения. А я чуть позже тоже съезжу, и князя поздравлю, и нового посадника тоже. Нам с ним еще предстоит часто встречаться и много работать. Наши посадские дела такие, что друг другу помогать требуется… – Ворошила прямо посмотрел на боярина Самоху, словно уже заранее поздравлял его, и боярин уже почувствовал себя посадником, отчего плечи его расправились, живот слегка подобрался, хотя и не потерял своей солидности, а взгляд стал твердым. Так может смотреть только уверенный в себе человек. Самоха, если и не был в себе уверен, то очень хотел таким стать…

* * *

Погода к вечеру начала портиться. По Ильмень-морю гулял ветер, и даже леса, густо растущие по берегам реки Полисти, на которой Руса и стояла, не могли скрыть город от метели. На реку выезжал какой-то санный караван, отправляющийся, видимо, в далекий путь, если судить по тому, что караванщиков охраняла полусотня наемных варягов. И возок боярина Самохи пристроился позади этого каравана. Хотя в светлое время суток путь через Ильмень-море всегда считался безопасным, все же после недавнего происшествия боярина безопасность волновала, и он предпочитал хотя бы большую часть пути проехать под охраной. Против полусотни варягов даже живой Буривой не полез бы со своими всем известными кулаками, не говоря уже о духе. Куда обоз движется, догадаться было не трудно. Обычно в это время суток выезжают только те, кто направляется в полуночную сторону. На ночлег обозники планируют остановиться в поселении Ошкуй[58] ниже по течению Волхова. Там всегда обозники останавливаются, чтобы на следующий день тронуться в путь уже с утра, и на обед остановиться на постой в большой крепости Ладога.

Боярина Самоху мало волновал товар, который вели обозники из Русы, поскольку он не планировал отправлять в дальние страны свои собственные обозы, удовлетворяясь лавками в Русе и несколькими лавками в Полоцке и в Смоленске. Он все-таки боярин, а не купец, хотя дела наживы тоже не чурается, поскольку живет в миру, а не в капище. Да и капища уже давно свои финансовые интересы имеют в торговых делах. Но и между волхвами и боярами пропасть была велика. И потому с обозниками Самоха не общался, и только пристроил свой возок в конец обоза, как раз между последними гружеными санями и тремя десятками конных варягов. Два десятка варягов ехало впереди.

Метель, что мела по льду Ильмень-моря, плотно уже к этому времени укатанную дорогу замести не успела. Да лошади всегда хорошо чувствуют копытами дорогу, даже когда ее заметает. Они не любят тропить новую, если есть возможность старой пользоваться, и не утруждать себя. И потому метель не замедлила пути, и скоро уже стали видны дымы костров, что во множестве жгли на берегах и Волхова, и Ильмень-моря, строители нового града. Словене не хотели замусоривать лес обрубленными ветвями, потому что этот лес всегда кормил их и грибами, и ягодами, и медом[59]. И потому обрубленные ветви вывозили из леса большими возами, и раскладывали вдоль дороги кучами. Так же вдоль всей дороги, по которой лоси тягали еще не ошкуренные бревна, жглись костры, чтобы любой человек из работных, замерзнув, мог остановиться, и протянуть к огню руки. Примерно половина возов уходила в намечающийся город – часть на такие же костры, около которых могли погреться женщины и дети, часть туда, где были построены землянки, в которых уже поставили глинобитные «черные» печи. Землянки топили, преимущественно, днем, чтобы к ночи дым выветрился, и внутри было тепло отдыхать горожанам после нелегкого рабочего дня.

Эта забота всех о всех была не совсем понятна боярину Самохе. Раньше за своими соплеменниками он такой организованности не замечал. Ну, помогали, как могли… Сочувствующих чужой беде среди словен всегда было немало. Но чтобы вот так, в массовом порядке… Этого посадский советник не понимал, как не понимал, что это должно бы быть делом посадского совета. Боярин не знал, что, не увидев толку в посадском совете, распорядился князь Бравлин, и работные люди выполняют его приказ. А княжич Гостомысл через людей Русалко распространил эту весть среди народа. И словене были благодарны Бравлину за его заботу. Но Самохе настроения в городе не докладывали. Боярин считал, что настроения там должны быть такие, какие людям внушат, и потому больше заботился о том, как что-то словенам внушить, чем о том, чтобы их мнение услышать.

Вместе с обозом торговых людей боярин доехал до пристани на Волхове, расположенной рядом с большим мостом. Увидел, что на мосту люди работают, ремонтируют перила там, где они даже слегка обгорели, сам настил подновляют. Мост находился в ведении посадского совета. Кто в посадском совете мог распорядиться посадской казной, и выделить деньги на ремонт, Самоха не понимал. Вроде бы, никто не мог вынести такое решение помимо него. Это был, как виделось боярину, очевидный беспорядок. И потому он приказал вознице ехать не на другой берег, где тоже можно было подняться напрямую к воротам, а на берег со сгоревшей пристанью, чтобы проехать через мост. Около работных людей велел остановиться.

Люди работали, и при виде возка боярина не обернулись, и шапки с потных голов не сняли.

– Эй… Там… – выпятив нижнюю губу, позвал Самоха того, кто показался ему старшим в группе из шести человек. – Поди-ка сюда…

И поманил пальцем, словно ребенка пообещал пряником[60] угостить.

Тот обернулся, вытер рукавом пот с лица, махнул рукой, и продолжил отдавать команды, как правильно уложить крайнее бревно, чтобы оно держалось в связке с остальными бревнами общего верхнего настила.

– Эй, ты, тебя боярин позвал! – возница поднял кнут, готовый ударить, но пока еще даже не размахнулся, опасаясь того, что в руке у работного человека был топор. – Иди сюда! Живо…

Мужчина опять обернулся.

– Это который боярин, которого завтра просили с моста сбросить?

Самоха отшатнулся под навес возка, словно за ним уже руки тянулись, чтобы с моста сбросить, и ногой подтолкнул возницу в спину. И даже не сообразил спросить, кто просил сбросить его с моста. Выглядывать из саней, чтобы узнать расстояние от поверхности моста до льда на Волхове, необходимости не было. Сам он, облокотившись на перила, уже много раз смотрел с моста вниз, и думал о том, что бывает с теми людьми, кого на вече, случалось, сбрасывали за перила. Особенно зимой. Пробивали они лед или нет. Если в тяжелых доспехах быть, то, наверное, можно и лед проломить, чтобы сразу ко дну пойти. Потому, наверное, отправляясь хоть зимой, хоть летом на вече, доспехи редко кто одевает. Когда страсти разыграются, люди становятся неуправляемыми и в ярости своей готовы на многие необдуманные поступки. И потому с моста каждое вече кто-то падает.

Под самим мостом, между бревенчатыми срубами-быками, Волхов замерзал только в самые сильные морозы. А в относительно теплую зиму, как нынешняя, вода между «быками» бурлила, и лед по кромкам полыней был тонким и хрупким. Пожалуй, и без доспеха можно такой лед проломить. Особенно, если упадет человек тяжелый, как боярин.

– Гони домой… – приказал Самоха вознице.

Боярин не знал человека, который так грубо, с откровенной угрозой на него прикрикнул. Сказать честно, даже пригрозил. Может быть, это был словенин, может быть, вагр, хотя большинство вагров говорит с откровенным акцентом, а этот слова произносил достаточно чисто и четко… Это было неважно. Но хорошо, что предупреждение прозвучало. Завтра, отправляясь на вече, Самоха непременно окружит себя охранниками. И пусть проносить с собой оружие не позволяется никому, ни горожанину, ни боярину, ни князю. Но простой нож невозможно заметить, если человека не обыскивать. А когда такое было, чтобы кого-то обыскивали! Да и невозможно это при таком скоплении людей. Кроме того, нож оружием не считается, хотя, в действительности, это тоже сильнейшее оружие. Тем более, в толпе, где могут и ударить незаметно. И охрану следует вооружить ножами. Охрана никого к боярину не подпустит. И не даст никому ножом ударить.

Возок миновал мост, и мимо привратной стражи въехал в ворота. Около стражи боярин снова толкнул ногой возницу:

– Остановись. Остановись, тебе говорят…

Возок замер. Но никто из воев не поспешил к нему. Боярин Самоха внезапно понял, что не имеет среди народа Славена былого авторитета. Видимо, общая беда так на всех подействовала. Но его авторитет не среди горожан живет, уверял себя Самоха. Его авторитет живет в посадском совете и среди бояр-словен. Они-то его поддержат. Ведь не народу же выбирать посадника, а посадскому и боярскому советам. Первый выбирает, второй подтверждает выбор. Но и там, и там у Самохи уже есть договоренность с большинством. А на настроение населения княжества можно и внимания не обращать. Сегодня одно настроение, завтра будет другое. Сейчас эти люди, чьи дома сгорели, просто завидуют ему, его боярскому званию, его богатству. Даже тому, что дом боярина не сгорел, как не сгорел ведь Людин конец. Он сейчас домой вернется, погреет руки о теплую печку, пообедает, и ляжет спать на теплой перине. А второй периной укроется. И проснется только утром, когда все лицо от тепла будет покрыто потом. Вот этому люди и завидуют. И привратная стража тому же завидует.

Боярин сдвинул в сторону ведмежью полость, и высунул голову из возка, поманил пальцем десятника стражи, стоящего отдельно от других воев. Десятник узнал, вероятно, не самого Самоху, а его синяки, про которые уже все в городе знали, и подошел.

– Скажи-ка мне любезный, что там за хамье на мосту работают?

– Какое хамье? – удивился десятник. – Нормальные работные люди, боярин. Наши горожане. Они никому не мешают. Дело знают, и дело делают. Сейчас на мосту редко кто появляется. Мост готовят к завтрашнему вече.

– Там один из них заявил, что меня просили завтра на вече с моста сбросить.

– Не может такого быть. Они все такие вежливые. Вон – Потык, это тот, что скобу забивает, племянник нашего сотника. Никогда никому грубого слова не скажет. Да он по жизни такой… Я от него больше трех слов подряд ни разу не слышал. Даже если спросишь что, больше жестами объясняет. Молча. Слово бережет…

– Нет, не он… – Самоха видел человека, который что-то там в бревно забивает, но искал глазами ответившего ему, однако никак не находил.

– Ануло? – продолжил десятник. – Он самый дальний от нас, крепыш такой, с доской стоит. Это сосед мой до пожара был. Я его еще мальчонкой помню. Очень уважительный человек. Со старшими всегда вежлив и услужлив. Помочь людям рвется.

– Нет. Не тот… Вон тот, длинный, мосластый, что сейчас из-под моста вылез, – увидел, наконец, боярин своего обидчика. Он самый, кажись… Точно – он…

– А… Десятник плотников Зерно… Этот, если сказал, значит, сбросит… – очень убедительно, без всяких сомнений, пообещал десятник стражи. – Бывший уважаемый ушкуйник… Слов на ветер никогда не бросает.

Боярин от возмущения, и от такого неуважительного отношения к себе со стороны еще и десятника стражи, которая, по понятию Самохи, для того в воротах и поставлена, чтобы уважаемых людей охранять и порядок блюсти, чуть не задохнулся. Но слов, чтобы высказать свое возмущение, не нашел. Снова отбросился внутрь возка, и толкнул ногой возницу:

– Домой!

Но в растерянности и расстроенности своей, от желания поторопить, толкнул так сильно, что возница с облучка вперед слетел, и у коня на хвосте повис, уцепившись двумя руками. Ладно еще, конь смирный был, не испугался, и лягаться не начал. Дал возможность вознице вернуться на свое место. Щелкнул в воздухе кнут. Возок резко рванулся вперед, копыта застучали, а полозья заскрипели по бревенчатой мостовой. Так и въехали в Людин конец. Направились сразу к дому.

Что-то непонятное уму посадского советника творилось в остатках города. Порядка не было. А порядок наводить требовалось. У посадника Лебедяна был целый отряд городской стражи, который следил за порядком. Что сейчас с этим отрядом, Самоха не знал. Не знал, кто командует им. Это должен был знать княжич Гостомысл. Может быть, он и взял эту городскую стражу «под свое крыло». А боярин Самоха этот момент упустил. А такое упускать было нельзя. Но и страшного пока ничего не произошло. Ровным счетом ничего. Стоит только дождаться завтрашнего дня. После вече состоится заседание посадского совета, где будет выбран новый посадник. А, если точнее говорить, будет назначен посадником он, боярин Самоха. Посад уже готов к тому, чтобы его назначить. А потом, сразу после этого, выбор посадского совета будет утвержден на боярском совете при князе. Князь Бравлин в городе – человек чужой. Он еще никого здесь не знает, и у него не будет своих кандидатур. И Самоха был уверен в удачности завтрашнего дня. А там, получив все полномочия посадника, то есть, человека, управляющего городом и, по сути дела, княжеством, он быстро порядок наведет. И почтительной вежливости работных людей научит. И городскую стражу приберет к рукам. И не допустит, чтобы какие-то ушкуйники в городе свои порядки устанавливали.

Возок тащился, скрипя полозьями по деревянной мостовой Людиного конца. Боярин Самоха скрылся за пологом, не желая всем показывать, как светится его лицо от синяков, и потому не видел, как возок с трудом разъехался с погребальной колонной, возвращающейся из Перыни. Возглавлял колонну княжич Гостомысл со своей молодой женой Прилюдой, тоже конной. Возница подумал, что боярин задремал, и потому не стал его будить. Тем более, он знал, что между Самохой и княжичем не самые добрые отношения. И вообще погребальная процессия – это не то, с чем хочется встречаться и общаться. Лучше уж со свадебной. Там хоть крепкого хмельного меда нальют, после которого хочется коня погнать во всю прыть. Кого возносили на костер, возница тоже не знал. Но подумал, что, если в похоронной процессии присутствует Гостомысл с женой, то на костер возносили знатного человека. Большое количество женщин в колонне говорило о том, что умерла женщина. Но, если умерла знатная женщина, боярин должен был об этом знать. И решить, пойти ему в погребальной процессии или не пойти. Если не пошел, значит, ему это и не очень нужно. Тогда и будить Самоху не стоит. Ругнется еще, осерчает…

Около дома боярина стояло несколько возков. И даже перекрывали въезд во двор. Возница вынужден был вожжи натянуть. Оттого, что возок остановился, Самоха, должно быть, и проснулся, если вообще спал, как думал возница. И сразу полог отбросил. Увидел людей, что стояли рядом со своими более простыми возками, и стал выбираться из саней. Один из приехавших живо подскочил, и руку протянул, чтобы боярину было на что опереться. Так Самоха быстро оказался на мостовой, пару раз топнул промерзшими без движения ногами, согревая их.

– Давно ждете? – спросил.

– Нет… Всего с пару часов, – ответил услужливый приезжий.

– Пойдемте в дом…

Этих людей боярин Самоха ждал чуть позже, но рад был, что они поторопились. Для участия в вече прибыли выборные из Пскова и Торжка[61]. По десятку человек из каждого города. Не хватало только пары возков из самой ближней точки, из Ладоги. Но эти могут вообще только к утру пожаловать. Хотя посыльный боярина должен четко передать им наказ приехать к вечеру, чтобы успеть поговорить, и получить наказ посадского совета. Но пока можно было дать наказ выборным из двух самых отдаленных городов княжества…