Сотник Русалко вернулся через четверть часа вместе с сотником Бобрыней. Оба смотрели мрачно, но при этом во взглядах присутствовало и какое-то торжество.

В этот раз Русалко, сразу попавшись на глаза Гостомыслу, даже стучать в дверь не стал – сразу за порог шагнул. Княжич стоял рядом с Бравлином, и потирал кончиками пальцев обеих рук лоб – эту привычку Гостомысла знали все, кто был к нему близок, так Гостомысл заставлял себя усердно думать. Но увидев двух сотников, княжич сразу шагнул к ним.

Говорить начал Русалко, как и обещал:

– Я ничего не говорил Бобрыне, только привел его в дом, и обрубки змеи показал. Бобрыня сразу признал Парима.

– А как не признать! – сказал сотник дружины княжича. – Он нас в таком жутком страхе там держал. А стрелецкий десятник вообще не выдержал, от страха и умер, когда Парим к нему за пазуху залез.

– Кто кого в страхе держал? – попросил уточнения князь Бравлин. – Кто к кому за пазуху залез. Объясни так, чтобы понятно было…

Стрелецкий сотник Русалко кашлянул в кулак, прочищая горло, и начал говорить медленно, все объясняя, но объясняя не всем собравшимся, а только князю Бравлину и княжичу Гостомыслу.

– Там, в избушке у жалтонеса Рунальда, когда мы княжича привезли к нему…

– Мы привезли… – поправил сотник Бобрыня, перебивая товарища, и даже рукой махнул, показывая, что он говорить будет, как лучше знающий, что там было. – Ты позже приехал.

– Ну, говори ты… – согласился Гостомысл. – Только не тяни…

– Когда жалтонес сказал, что он не знает яд, которым была отравлена ударившая тебя, княжич, стрела, я подумал, что он не сможет тебя спасти, и пытается так оправдаться. А потом мы поймали десятника стрельцов хозарина Парвана, который ту стрелу и пустил по чьему-то приказу. Нам и Рунальду десятник ничего сказать не захотел, тогда жалтонес приказал занести его в избушку. Мы занесли. Там было полно змей, но нас они не трогали. А одна змея, как по немому приказу жалтонеса, поднялась перед Парваном, в глаза ему смотрела, и перед лицом покачивалась, словно напасть грозила. Я не знаю, как змея сначала с Парваном общалась, а потом и с жалтонесом Рунальдом, внешне звука произнесено не было, но она выпытала у Парвана, что за яд был на стреле, и жалтонес смог сделать снадобье. И спас нашего княжича…

– Змея разговаривала с человеком? – переспросил Бравлин.

– Молча разговаривала.

– Что за сказки вы рассказываете…

– Сотник Заруба был со мной. Он подтвердит.

Сотник вагров, стоящий неподалеку и внимательно слушающий рассказ Бобрыни, шагнул от стола к Бравлину.

– Сущая правда, княже… Так все и было. Я понимаю, что этого быть не может. Но это было так, как он говорит.

– И дальше что?

– Потом три змеи обвили стрелецкого десятника, и он умер от страха. Мы хотели его на костер положить, но Рунальд сразу не дал. Сказал, что разрешит только после того, как змеи отдадут тело. Пришлось ждать. А когда Рунальд Парвана отдал, я спросил его про ту змею, что с ним разговаривала – он называл ее Паримом, жалтонес сказал, что Парим уполз искать человека, который стрелу направил. То есть, того, кто нанял десятника и дал ему отравленную стрелу для княжича. Рунальд обещал, что Парим этого человека накажет.

– Ты хочешь сказать, что Велибора… – недобро произнося слова, начал Гостомысл.

– Об этом, княжич, давно в народе говорят. Она – хозаритянка, Парван – хозарин. Велибора мечтала княгиней стать. Она о власти мечтала. Это все видели. Ей мешали только ты, княжич, и твой отец. Князь Буривой в крепости Кареле умирал. Только ты ей помехой оставался.

– Логика в этом есть, – вмешался в разговор князь Бравлин. – Но нельзя же обвинять человека только на основании того, что его змея укусила. Мало ли откуда может змея появиться. Спала, как все змеи зимой спят, разбудили, озлобленную, вот и укусила. Пойдем, княжич, навестим болящую. Может, я смогу чем помочь ей. В какой дом ее отнесли?

– В дом княжича. Княжна Прилюда приказала. Туда было ближе…

– Пойдем, княжич. Заруба, пойдем с нами. На змею глянешь, если уже видел…

* * *

Женские голоса слышались еще на лестнице. Голоса однозначно были возбужденными, обеспокоенными. Но слов разобрать было нельзя.

Гостомысл с Бравлином поднялись на второй этаж, прошли через горницу в спальную светлицу средней дочери Гостомысла от первой жены, которая сама предложила свою комнату. Умила всегда была девочкой сердобольной и заботливой. Проявила заботливость к своей родственнице и сейчас, хотя сама Велибора всех детей Гостомысла недолюбливала, и делала это даже демонстративно. Конечно, они не могли не заметить этого.

– Как она? – спросил княжич волхва Благосту, известного среди словен умением лечить разные болезни. Благоста встретился княжичу и князю сразу за распахнутой дверью.

Шевеля губами, словно отвечать начал, Благоста вышел за порог. Гостомысл с Бравлином последовали за ним. И там только жрец сообщил:

– Я ничем ей помочь не смогу. И никто не сможет, как я думаю. Яд этой змеи слишком сильный. С ним бороться мы не умеем. И откуда такая напасть пришла в нашу землю!

– Это ты про змею или про Велибору? – откровенно спросил Гостомысл.

– И про ту, и про другую… – не слишком стесняясь ранга людей, которые его спрашивали, ответил волхв. – С самой Велиборой тоже не все чисто. Позвала она свою труболетку, всех из светлицы выгнали, долго шептались. Потом труболетка ушла. Лечить не взялась. Я тоже не берусь. Сама Велибора понимает, что умрет. Да, что говорить… – обреченно махнул волхв рукой. – Спросите ее сами…

Княжич Гостомысл кивнул, князь Бравлин никак своего отношения к делу не показывал, оставался строгим и сдержанным. Вдвоем они вошли в светлицу, подошли к широкой лавке, где на толстой пуховой перине уложили княжну Велибору.

Она посмотрела на вошедших мутным взглядом красных воспаленных глаз, и головой мотнула. Непонятно было, что она этим движением выражала.

– Ты поправишься, и поедешь к Годославу… – сказал княжич, положив руку ей на плечо.

– Я умру! – выкрикнула вдруг Велибора. Удивление вызвало, откуда у нее взялись силы на этот крик. Но на большее сил уже не было. И она могла только шептать. – Я знаю эту змею. Такие на родине моей матери водятся. С купцами приезжал заклинатель. На торжище на дудке играл, и змеи его слушались. Я маленькая была. Видела, как мама с ужасом на змею смотрит. Мама тогда сказала, что после укуса такой змеи человек не может выжить. Нет средства…

Неподалеку от окна на столике валялось два куска змеиного тела. Сотник Заруба подошел, взял половину змеи в руку, посмотрел внимательно, положил, и подошел к княжичу с князем.

– Что скажешь? – спросил князь Бравлин.

– Это Парим, змея жалтонеса Рунальда. Она пришла, чтобы наказать отравительницу…

И недобро на умирающую княжну посмотрел.

Велибора слышала эти слова. Ее для чего-то поднятая над периной рука бессильно упала. Но шептать слова она еще могла:

– Мне недавно то же самое сказала Бисения. Сказала, что змею прислал сильный заклинатель. И Бисения побоялась с ним сразиться умением.

Княжич Гостомысл шагнул ближе к лавке.

– Я прощаю тебя, Велибора! Ради твоего сына и памяти Вадимира – я прощаю тебя. А это значит, что ты поправишься, и вновь обретешь здоровье.

Велибора скривилась, и обычно красивое и надменное ее лицо стало похоже на жуткую гримасу близкого к мучительной смерти человека. Причем, мучения ее были двойными. С одной стороны физическими, потому что яд змеи терзал ее тело, с другой стороны, она понимала, что это пришла расплата за ее дела, и от этого тоже мучилась.

– Я прощаю тебя, Велибора! – повторил Гостомысл.

– Ты прощаешь! – снова вскричала она, обретя неведомо откуда истеричные болезненные силы. – А отец твой простит? Он выпил яд того же паука[54], что тебе достался. Он простит? Я у тебя, у его сына спрашиваю – простит он?

Велибора в этом крике выбросила последние силы, и глаза ее закрылись, а голова упала набок. У Гостомысла сузились глаза. Он не сразу осознал и понял услышанные слова.

– Отец? – спросил тихо непонятно кого. – Я за отца простить тебя не могу… А он уже тоже не сможет… И Вадимир, если вы с ним встретитесь в другом мире. Я думаю, он от тебя отвернется, как отворачиваюсь сейчас я…

Гостомысл отвернулся, и отошел к окну.

А Князь Бравлин посмотрел внимательно на Велибору, вытащил из кармана небольшое серебряное зеркальце, и поднес к ее рту, проверяя наличие дыхания. И сообщил:

– Она умерла. И больше не имеет желания власти. Плохо, когда люди не понимают, что власть, это не столько привилегия, сколько ответственность. Я в своей жизни встречал много людей, которые к власти рвались, не понимая ее сути. И для большинства это закончилось плачевно.

– Велите готовить на Перыни костер, – распорядился Гостомысл. – Она все же была женой моего брата. А их сына буду воспитывать я. Надеюсь, Вадим не будет так рваться к власти…

* * *

Несмотря на то, что отдал приказание, съездить на Перынь, где следовало сделать дополнительные распоряжения о подготовке погребального костра, княжич Гостомысл взялся сам. У славян не было точно установлено обычаем время сжигания костра. Можно было сжечь тело и в день смерти, можно было и через две недели, и через месяц. Но, понимая, что на следующий день предстоит такое важное событие, как вече, княжич решил поторопиться. И вообще, считалось, что долго лежать покойнику в доме плохо. Для дома плохо. Дух мешает людям, и может даже в доме остаться, если сильно привыкнет. Тем более, Велибора умерла не естественной смертью.

Помимо всех дел, княжичу хотелось еще и поговорить со старым волхвом Солнцеславом. Он не был, конечно, таким известным, как отшельный старец волхв Вандал, но тоже пользовался уважением словен. И даже необузданный князь Буривой всегда прислушивался к словам Солнцеслава, и из поездки к нему всегда приезжал притихший и умиротворенный.

В сопровождение себе княжич взял, как обычно, сотника Русалко и десяток стрельцов его сотни, считая, что так близко от своих основных сил, пусть и занятых на строительстве города, ему все равно опасаться некого. Да и сама поездка эта была не дальняя. Перынь лежала на берегу Ильмень-моря неподалеку от останков Славена. Лошади за такую поездку устать не успевают.

Выехали сразу, чтобы не тянуть время с похоронами. Женщины за время поездки княжича должны были подготовить Велибору к отправлению в последний путь. Но в дороге Гостомысл даже коня не гнал. Да и гнать его на этой дороге было сложно. Из леса тащили бревно за бревном, и иногда приходилось даже загонять своего коня в сугроб, чтобы пропустить рабочего лося. И именно из-за медленности своего передвижения Гостомысл издалека обратил внимание на всадника, что все же гнал коня по той же дороге, только им навстречу. И крикам и, видимо, требовал, чтобы ему освободили дорогу. Но гнал он дальше поворота дороги в основной рабочий лес, там, где передвижение еще не сильно затрудняли лоси. Именно там, сразу за поворотом, они и встретились. И княжич без удивления посмотрел на боярина Самоху, поскольку предполагал, что Самоха в Перынь отправится, и даже предполагал, зачем боярин туда поедет. Удивление вызвало только то, что поехал Самоха не в своих привычных санях, а верхом. Но, видимо, слишком торопился. Все-таки скорость саней не может сравниться со скоростью верховой лошади. И так торопился в капище, что, разогнавшись, не мог себя унять, и назад торопился точно так же, хотя, вполне вероятно, что, напуганный Гостомыслом, он еще что-то и сделать хотел. Но выглядел Самоха уже почти довольным, и даже могучие синяки под его глазами не так угрюмо светились, как раньше.

Однако, узнав княжича, боярин остановил коня, тяжело и неуклюже соскочил на землю, и замер в поклоне, хотя соболью шапку не снял, как делают это простые люди при виде знатного человека. Но вид его показывал смирение и уважение.

– Дозволь спросить, княже, куда путь держишь?

– Здесь одна дорога. Стало быть, как и ты, в Перынь.

– А что за надобность у тебя в Перыни?

– А я что, докладывать тебе обязан? – возмутился Гостомысл, хотя и понимал, откуда растут ноги у смелости боярина. Тот, скорее всего, просто опасался, что волхв Беридраг может что-то рассказать княжичу такое, что может вызвать вопросы, на которые так просто ответить будет невозможно. Боярин рассчитывал, что ему следует только до завтрашнего дня время протянуть, показывая свое уважение к Гостомыслу. А потом, когда князь будет другой, а сам Самоха, как он рассчитывал, станет посадником, то есть, главой посадского совета, он уже будет иметь равные права с княжичем, сыном бывшего князя, и тогда тот уже не посмеет грозить боярину веревкой. Но Гостомысл лучше Самохи знал, что должно произойти на следующий день, он подробно все обговорил с Бравлином. И даже знал, что с какого конца будут на вече выкрикивать выборные представители. С этими людьми, целый день на это потратив, беседовали князь Бравлин Второй и княжич Гостомысл. И Результат вече был им двоим хорошо известен. Даже лучше, чем боярину Самохе, который кучу денег потратил на подготовку этого события. Частично он был известен и и стоящим за Самохой посаднику Русы Ворошиле и князю Русы Здравеню. Но они не ожидают того, что произойдет в действительности. Они ожидают раздора среди словен и вагров, может быть, даже кровавой сечи, но раздора не будет. Князь с княжичем хорошо подготовились, чтобы не допустить этого. И людей своих настроили, и что объявить на вече тоже знали. Соответствующим образом подготовлена была и городская стража.

– Так я спрашиваю тебя, боярин, ты, никак, считаешь, что я обязан перед тобой отчитываться? Что за надобность у меня куда-то ехать… А вот захочу, и на тебя поеду, и конем потопчу, чтобы неумных вопросов не задавал…

Гостомысл тронул бока коня пятками, и послушный боевой конь, приученный повиноваться, двинулся прямо на боярина своей широкой грудью. Так, что Самоха вынужден был повод своего коня бросить, и в сугроб заскочить.

– Что ты… Что ты, княжич… Я же так спросил, для поддержания разговора…

– Ты лучше подумай, что будешь духу Буривоя говорить, когда он в следующий раз тебя навестит, и оденет тебе веревку на шею.

Гостомысл не стал дольше задерживаться, и направил своего коня по дороге в сторону Перыни. Конь боярина, не боевой и плохо обученный, не стал без повода стоять на месте, а поспешил проскочить между стрельцами, и помчаться в сторону стены Людиного конца, которая еще виднелась вдали. Но кто-то из работных людей, сидя верхом на лосе, посмотрев через плечо назад, направил свое животное поперек дороги вместе с бревном. И конь боярина остановился. Оглянувшись, Гостомысл увидел, как Самоха выкарабкался на четвереньках из сугроба, и побежал по дороге, придерживая двумя руками полы своей богатой шубы. Без мешка с золотом, которое, видимо, осталось в капище, бежать боярину было не так тяжело, но сильно мешал предмет боярской гордости – собственный живот…

* * *

Погребальное кострище по традиции готовят сами волхвы капища. Только холм для погребения, как правило, выбирают родственники. Знатные люди – большие холмы. Люди попроще вообще без холма обходятся, просто ставят домовину, в домовину носилки, сжигают умершего, а потом останки засыпают землей. Княжеские похороны, понятно, такими простыми быть не могут, кто бы не умер. И потому Гостомысл, оставив коня с охраной под холмом, поднявшись пешком до капища, сразу прошел в ворота мимо младшего волхва, готового предложить свои услуги и стать проводником, и направился к избушке Солнцеслава, где бывал уже не однажды. В избушке было всего одно окно, и выходило оно не в сторону протоптанной в снегу тропы от ворот, а в сторону внутреннего тына, за которым высились резные разукрашенные деревянные истуканы. Да и стекла в окне не было. Деревянную раму затягивали толстым и мутным бычьим пузырем, не позволяющим много увидеть. Тем не менее, Солнцеслав как-то узнал о госте, и уважительно вышел встретить его на высокое грубое крыльцо.

Солнцеслав был стар, сед, согбен, но даже при возрастной согбенности иногда казалось, что он держится неестественно прямо, опираясь на посох, который возвышался тяжелым набалдашником из резного капа[55] над головой главного волхва.

– Я рад приветствовать у себя славного сына славного отца. Пусть Перун покровительствует тебе все годы твоей жизни. Можешь не беспокоиться, я уже послал людей за дровами для погребального костра. Проходи пока в дом, обогрейся у печки, потом поедешь с волхвами, и покажешь им холм, который выберешь для нечестивой своей родственницы. Только не выбирай рядом с тем, где захоронены твои отец и брат. Убийца не может лежать рядом с убитым.

– Ты все уже знаешь… – без удивления констатировал Гостомысл слова волхва.

– Дела мертвых до нас доходят раньше, чем дела живых. А уж про мысли живых вообще говорить сложно… Но мне кажется, ты простил свою ятровку[56].

– Да, Солнцеслав. Но в моей воле простить ей только попытку убить меня. Она же призналась, что и батюшку моего отравила. Простит ли ее дух Буривоя – я не знаю.

– Духов я могу услышать. Дух Буривоя не за свою смерть печалится, а простить ей не может попытку твоего убийства. И невозможно уже изменить волю духа. Она сильнее наших земных чувств. То, что ты простил, еще ничего не значит. И выбирать холм для захоронения ты должен в стороне, подальше от холма Буривоя.

Но Гостомысл ехал к главному волхву еще и с иной целью. И не забыл об этом.

– Скажи мне, Солнцеслав, а в делах живых людей ты можешь принимать участие так же, как в делах мертвых?

Они уже вошли в избушку волхва. Там было жарко натоплено, и у княжича с ветреного морозца сразу начало краснеть лицо. Но он греть начал не лицо, а руки, приложив их к печи.

– Я сам еще, слава Перуну, живой человек, и потому могу давать советы, как человек человеку, не более. Хотя, конечно, опыт прожитых лет, а я ведь еще и твоего деда знавал, дает мне право судить иногда правильно. Может быть, даже частичку мудрости дает. Но я вижу, что мучает тебя, и почему ты задал мне этот вопрос. Раньше ты, бывало, просто приезжал, и спрашивал, что тебя волнует, а я советы давал…

Гостомысл не понял, что имеет ввиду старый волхв, и в удивлении поднял брови.

– Ты думаешь, как же человек, который не видит, что у него самого под старым сморщенным носом делается, видеть то, что делается в княжестве?

– Я так не думал, Солнцеслав…

– Ну, чуть иначе думал. Ты думал о том, что я не знаю проделок боярина Самохи и волхва Беридрага? Я знаю, сколько боярин заплатил, знаю, сколько Беридраг припрятал. Но он не от жадности. Он хочет родителям своим и сестрам помочь из нищеты выбраться. У него ведь шестеро сестер. Я ничего Беридрагу не говорю, и ты ничего боярину не говори. Боярин сейчас был у меня. Привез целый мешочек золотых монет. Не сказал, что Беридрага обманул. Сказал, что богам нашим жертвует. Ну, пусть так… Перуну давно пора позолоту на бороде сменить… Но ты, я вижу, княжич, в смятении. Спросить хочешь. Так спрашивай…

– Ты, наверное, знаешь, о чем мы договорились с князем Бравлином Вторым…

– Мне это было нетрудно узнать, потому что тот же боярин Самоха уговаривал меня поддержать своим словом князя Бравлина. Я не сказал ему ни «да», ни «нет». А сам попробовал рассудить, что происходит, и что может произойти в том или в другом случае. Рассуждал, как ты поступишь, и как поступит Бравлин. Я, конечно, мало его знаю, но слышал о князе только хорошее. И я понял, что вы с ним сумеете договориться. Вы договорились?

– Договорились, Солнцеслав…

– Вот и хорошо. Еще я думал, откуда идут мысли стравить словен и вагров. Кому это выгодно? И увидел только две силы – это или хозары, или русы. Но хозары действовали бы через твою ятровку, через Велибору. А если действуют через боярина Самоху, то это наверняка Руса. У него с ними давняя дружба. Еще твой батюшка Буривой подозревал, что боярин русам продается. Со мной советовался, не повесить ли ему Самоху. Я отсоветовал… Но боярину я сказал, что Буривой думает… Он вроде бы присмирел сначала, а теперь снова начал. Сам к власти рвется. Только не понимает, что он своим хозяевам не нужен. А вы с Бравлином к чему пришли? Как договорились?

– Договорились, что он князем станет, а я буду посадником…

– Я так думаю, что это правильное решение. Ты это хотел у меня спросить?

– Да, волхв.

– Тогда мы все с тобой обговорили, и поезжай с младшими волхвами холм для Велиборы выбирать. Домовину ей уже, должно, срубили. Дров для костра должны вот-вот привезти. Поезжай. Но только не думай, что я окончательное слово сказал. Я не умею видеть мысли живых. Я только по возрасту своему и опыту размышляю, и даю советы. А ты волен поступать, как считаешь нужным. Но одно помни – словене тебе доверяют. И не вводи их в трудную годину в новые испытания. Иначе могут не встать в полный рост…

Гостомысл вытащил из-за пояса мешочек с серебром, и положил на грубо сделанный стол, где стояли только глиняный кувшин с водой, и две плошки – одна с размоченным горохом, вторая с медом. Из закрытой печи шел дух пареной репы. Волхв, видимо, собрался обедать…

* * *

Завершив все дела на Перыни, Гостомысл вернулся в Людин конец. В воротах чуть снова не столкнулся с боярином Самохой. Их разделило каких-то пятьдесят – шестьдесят шагов. Только на сей раз Самоха ехал не верхом, а в более привычном ему возке, на облучке которого сидел настоящий возница. Но возок боярина был известным в городе и хорошо узнаваемым, и потому всем было ясно, кто едет, укрывшись от ветра ведмежьей полостью. И от ворот возок сразу свернул в сторону Ильмень-моря. Дневной визит в Русу никого сильно взволновать не должен. У Самохи в Русе было две лавки, и всегда можно было сказать, что поехал по торговым делам. Днем даже переодеваться необходимости не было. Гостомысл остановился, оглянулся, и жестом подозвал сотника Русалко. Как-то так получилось, что сотник стал у Гостомысла чем-то вроде начальника догляда. Но сам этому не противился, и выполнял все, о чем попросят.

– Пошли кого-нибудь посмотреть, куда в Русе боярин заглянет. Сначала он, конечно, как заяц, крутить следом будет, путать, по городу помотается, но потом обязательно в свои лавки наведается, а вот куда потом… Неплохо было бы узнать. Поищи кого помоложе, чтобы на мальчишек походили. Мальчишки везде одинаковы, и у словен, и у русов.

– Сделаю, княжич, – согласился Русалко, обернулся, и подозвал к себе пару стрельцов. Внешне они, и вправду, на мальчишек походили. Хотя руки, конечно, имели стрельцовские, сильные, но эти руки скрывались одеждой, и потому определить сразу, что это стрельцы, было невозможно. Сотник объяснил молодым стрельцам, что требуется посмотреть. Те согласно кивали, потом отдали налучья с луками и тулы со стрелами сотнику.

– Если что, боярина больше не бейте. У него и без того глаза ничего, почитай, не видят. А после кулака совсем закроются. И… Вон у ворот стоит вагр, в шапке вместо шлема, должно, из леса вернулся. Волосы рыжие во все стороны из-под шапки торчат. Он голосом на князя Буривоя похож. Возьмите его с собой. Может, сгодится…

Стрельцы послушно поскакали к воротам, обменялись с вагром несколькими словами, тот побежал за стену. Стрельцы дождались, когда вагр вернутся на коне, и скоро все втроем поскакали по дороге в сторону Ильмень-моря. Годослав тем временем двинулся дальше, въехал в ворота, и сразу направился к чужому дому, где в первый раз навещал Велибору. Ее уже должны были перенести туда.

Собирать торжество по поводу похорон ятровки Гостомысл не желал. Он даже тризну хотел сделать небольшую, и незаметную. Тем не менее, около дома, где временно жила Велибора, уже собралось много людей. Причем, как сразу определил Гостомысл, посторонних. Здесь же стояли и вои полка Гостомысла, и даже немолодой сотник Бобрыня был здесь же.

Гостомысл подъехал сразу к Бобрыне.

– Откуда столько людей собралось, сотник?

– Люди приходят разделить с тобой скорбь утраты, княжич. И не только…

– Я по их довольным лицам вижу, что не только… Что говорят?

– Многие говорят, что боги покарали Велибору. За тебя. Все считают, что она направила в тебя отравленную стрелу. Ее винят, и ее старую труболетку Бисению. Ты бы, княжич, тайком как-то Бисению из города выпроводил. А то возьмет кто-то грех на душу, придавит старуху. Уж поговаривают об этом почти открыто.

– Спасибо, что предупредил.

– Еще поговаривают, но это только тихо, что Велибора отравила Буривоя, – шепотом сообщил Бобрыня. – Если поверят, народ может и носилки с телом в Волхов сбросить. Полынью прорубить не долго.

– Я понял. Ты сейчас иди, и потихоньку, под видом зевак, приведи к дому свою сотню. И к носилкам никого не подпускай. Расставь людей чтобы и в глаза не бросались, и не позволили никому буйство устроить… И вообще, почему столько людей без работы?

– Слух насчет смерти княжны прошел, народ и собирается.

– Потихоньку начинай спрашивать, почему они не на работе. Сам слух пусти… Кто с работы без разрешения ушел, тот питания на день не получит ни на себя, ни на семью.

– Понял. Это подействует, – согласился Бобрыня, и двинулся в сторону верхних ворот, где квартировалась его сотня.

Что такое, иметь дело с толпой, княжич хорошо представлял. Тем более, с толпой жителей Славена, которые всегда были сравнимы нравом с Буривоем, да и сам Буривой считал себя чистокровным местным жителем, потому как нравом был в свой народ. Хотя, вроде бы, первоначально толпа настроена в пользу Гостомысла, и против Велиборы, в частности, и против хозар, в общем, но потом настроение может легко измениться. Настроение у горожан после пожара сложное. Могут и Гостомысла, и Буривоя в своих бедах обвинить, могут для того, чтобы пар из души выпустить, сжечь в Людином конце две имеющиеся здесь хозарские лавки. После лавок пожар может охватить все строения. По простому крику настроение может вдруг измениться прямо противоположно, и уже обвинения будут выдвигать кому угодно. Кому-то может показаться, что вагры, пришедшие в земли словен, им мешают. По большому счету, княжич хорошо понимал, что такое отчаяние. Он сам, когда, стоя на берегу Лабы, получил известие о сожжении Славена и о смерти отца и гибели брата, на несколько минут впал в отчаяние, не зная, что будет дальше. Но Гостомысл имел характер бойца. Он не имел склонности пугаться трудностей. И эта черта характера позволила ему быстро взять себя в руки. Но не у всех такой характер имеется. Кто-то может свое недовольство и на других срывать. Только неизвестно, будет ли человеку от этого легче. Княжичу от такого легче не стало бы. Но на то он и княжич, чтобы уметь управлять собой. Большинство же людей этого не умеет. Потому Гостомысл и отдал приказ сотнику Бобрыне привести к дому сотню. Бобрыня человек опытный и сообразительный. Он не выставит своих воев, как стражу, чтобы горожан не злить. Более того, как видел Гостомысл, Бобрыня, прежде, чем к сотне поехать, сказал что-то нескольким своим людям, что оказались здесь же. Те спокойно разошлись среди горожан, и что-то начали передавать другим. И толпа стала редеть достаточно быстро. Видимо, речь заходила о том, что не получат дневного пайка те, кто в рабочее время свое место покинул. Оставлять жену и детей, не говоря уже о самом себе, голодными в дополнение к холоду, никто не хотел…