План строительства нового города был представлен князю Бравлину утром. Князь не пожелал смотреть его в одиночестве, и велел позвать княжича Гостомысла, который в своем доме, вернее, в чужом доме, где ему с семьей временно выделили жилье, дожидался, когда ему доложат результаты заседания посадского совета, состоявшегося ночью. Как Гостомысл и намеревался, ни на кого из посадских советников с его стороны давления оказано не было. Никого из них он не пытался «купить», и даже для беседы никого не призывал к себе. Противники княжича, скорее всего, этому не удивлялись, считая, что Гостомысл, как когда-то его отец князь Буривой, не сомневается в решении посадского совета. Но Буривой, как князь, присутствовал на заседаниях, и ему не находилось желающих возразить. Гостомысл, как княжич, присутствовать там права не имел. И потому сторонники сближения с Русой или просто подкупленные соседним городом, чувствовали себя уверенно. Но там, на совете, видимо, тоже не все пошло гладко, и нашлись, видимо, люди, которые стояли за преемственность власти или же они были просто патриотами своего города. Как доложил Гостомыслу сотник стрельцов Русалко, что выставил людей для наблюдения со стороны, на совете была даже драка между советниками и их людьми. Перебили в драке даже окна на верхнем этаже терема, и потому перебрались потом в гостиную на первом этаже. Но драку разняли, и заседание совета продолжилось до утра, и завершилось только после рассвета. Но почему-то никто не спешил доложить результат Гостомыслу.
Сотник Русалко был в курсе дела, которое обговорили и порешили между собой князь Бравлин и княжич Гостомысл. Своего мнения, естественно, по этому поводу не высказывал, тем более, что его никто и не спрашивал, но продолжал слушаться Гостомысла, поскольку входил в его полк, перешедший к княжичу от младшего брата. Но и к князю Бравлину молодой сотник стрельцов не стал, кажется, относиться хуже. Не как многие из воев-словен. Гостомысл сам попросил Русалко разнести весть о договоренности среди словенских полков. И объяснил суть принятого решения. Русалко весть разносил. Но не все воспринимали ее одинаково. Было много таких, кто готов был за своего княжича в сечу пойти, будь у Бравлина хоть втрое больше воев. И сотнику стрельцов пришлось многим разъяснять суть вещей. И это переводило на Русу еще одно обвинение.
Гостомысл ждал визита самого боярина Самохи, который пока и замещал погибшего Лебедяна, хотя его никто на это и не уполномочивал. Но не дождался, и поспешил на зов Бравлина. Однако дворовым людям все же наказал:
– Из посадского совета прибегут, посылайте сразу ко мне. Я у князя Бравлина буду…
– Обязательно, княжич…
И сам Гостомысл пешком отправился к князю, которого устроили жить на той же улице, где, в основном, стояли большие богатые терема словенской знати, и в этих домах всегда было место для приезжих. Бравлин поместился там вместе со своими секретарями и помощниками, и двумя дочерьми, оставшимися незамужними. Пройти предстояло всего четыре дома, значит, можно было и коня не седлать. И Гостомысл только распорядился, чтобы оседланного коня ему привели туда, в княжескую конюшню.
Князь находился в своей рабочей горнице, которую звал почему-то библиотекой, в окружении многих людей. Гостомысла, видимо, узрев его в окно, встретил сотник Заруба, хорошо княжичу знакомый, и без доклада провел в Бравлину. В горнице было, на вкус княжича, плохо протоплено, но ни сам князь, ни его окружение на это не жаловались. Гостомысл уже давно заметил, что Бравлин Второй не любит жаркие дома, и никогда не садится близко к печке, предпочитая сидеть ближе к окну. Его приближенные старались подражать своему князю, и тоже не сильно топили в своих домах. Даже в палатках воев, где стояли перевозимые в санях металлические печки, наподобие тех, что кормчие ставили в своих лодьях и драккарах, только меньше размерами, бывало холодновато, хотя чем топить всегда было. Но, как князь любил прохладу, так же старалась любить ее и княжеская дружина.
Гостомысл уже заметил некоторое охлаждение отношений между дружиной словенской и дружиной вагров. Виной всему, видимо, были разговоры Русалко, инициатором которых стал сам Гостомысл. И, во избежание осложнений, которые всегда бывают на вече, княжич послал большой полк под командованием воеводы Военега в Бьярмию, с приказом привезти княжескую казну. Такой приказ оправдывал и большое количество воев сопровождения. Мало ли, русы снова напасть надумают. Сболтнет кто лишнее, слух поползет. Казну следует защитить, и доставить в строящийся заново город. Без этих денег город не построить. Там сам Гостомысл людям говорил.
Военег был надежным воеводой. На него можно было возложить груз ответственности.
А пока же тратил свою княжескую казну, тайно от короля Карла Каролинга, и уж, тем более, тайно от его алчных военачальников, вывезенную из Старгорода князь Бравлин Второй. Но Гостомысл узнал из донесений Русалко, что князя не зря любили вагры. Значительную часть своих средств князь направил не на строительство, а на содержание своего народа. Княжеские люди по приказу Бравлина выдавали серебряные монеты ваграм, в зависимости от величины семьи, чтобы семья могла прокормиться в чужом краю, и не стать нахлебником и попрошайкой среди тех, кто и без того непонятно как и на что существовал, кто не знал, как себя и своих детей прокормить, где их согреть. Такое поведение Бравлина было достойно уважения.
Питание в Славен, у которого почти полностью выгорели хлебные склады, как назывались помещения, где всегда хранился не только хлеб, но и запас других продуктов питания, привозили и русы, и полудикие зыряне, тоже умеющие чувствовать не только свою боль. В трудную минуту эти же зыряне отвернулись от Буривоя, и примкнули к более сильному войску князя Войномира. Но когда встал вопрос о том, что словене могут полностью погибнуть от голода, эти самые люди, которых словене считали предателями, издалека, через снега и ветер, везли им и муку, которую втридорога до этого покупали у тех же словенских и варяжских купцов, или просто меняли на несопоставимые по стоимости меха диких пушных зверей, везли и мясо, и рыбу, которые в течение зимы, в основном, и были их основной пищей. И не продавали, а просто кормили словен, как кормили всегда своих попавших в беду соотечественников. И даже русы, которые могли бы нажиться на поставках одних только продуктов, продавали их строителям города и их семьям за бесценок, то есть, себе в убыток торговали. И только одни вагры могли себе позволить продукты питания покупать. И все благодаря князю Бравлину, который о своем народе заботился. И Русалко уже несколько раз приносил Гостомыслу разговоры из народа. Вагры со смехом вспоминали, как в Старгороде они жаловались друг другу на налоги, которые платили в княжескую казну, возмущались, называли налоги поборами. А сейчас, в трудные времена, эти налоги возвращались к ним же в руки без всяких усилий с их стороны. Недовольство проявляли только словене. Они ждали, что и им хоть что-то достанется от своего княжича. Но княжич пока даже не получил доступа к княжеской казне. И вообще задумывался о том, кому должна эта казна достаться – ему, как наследнику Буривоя, или новому выбранному князю. Все-таки, казна формировалась не только из того, что Буривой захватывал на войне, и даже не большей частью из этого. Основной доход княжеской казне давали налоги с торговых людей и ремесленников, идущие сначала в посадскую казну, а потом, после вычета процентов, и в княжескую. Сейчас же из всех ремесленников остались только одни зьдуны[43], которые платили налог с продаж своего товара. Сейчас их товар пользовался популярностью, особенно простейшая глиняная посуда, но зьдуны по большей части продавали свои изделия за символическую плату, которая позволяла им без излишеств детей прокормить, а то и вовсе раздавалась бесплатно тем, кому и платить было нечем. Налогов зьдуны в такое время не приносили. Но как-то помогать своему народу требовалось, и Гостомысл даже чувствовал потребность в этом. И потому с нетерпением ждал, когда привезут княжескую казну, хотя и не решил еще, как с ней поступить. Конечно, этот вопрос следовало обсудить с самим князем Бравлином, но Гостомысл не знал, как к такому вопросу подступиться. А решить его следовало до того, как пройдут выборы нового князя, чтобы князь знал, какими средствами он располагает.
Пока же, решая вопрос окормления, Гостомысл на средства собственной семьи организовал несколько охотничьих ватажек, и отправил их в леса на добычу любого зверя. Так в прошлую зиму, помнил княжич, делал князь Буривой в крепости Карела, когда еще не было угрозы власти князя над краем, а Войномир только начинал свои быстрые рейды неподалеку от Русы, перерезая пути из Славена в Бьярмию. Тогда эти действия Войномира и принудили Буривоя создать охотничьи ватажки. Сработало это и в Славене. Все добытое шло строителям города. Точно так же артель рыбаков прорубила на Ильмень-море длинные проруби, и запускала туда свои неводы. Рыба шла по тому же назначению, что и добыча охотников. Причем, делились продукты не по вкладу каждого в строительство, а по количеству членов семьи. Конечно, не обходили заботой и те семьи, что остались без кормильца. Буривой воевал, по сути дела, все время своего правления. А когда идет война, люди обязательно гибнут. Но не бывает такой войны, когда гибнут только с одной стороны. И даже если князь словен побеждал, все равно появлялись новые семьи, заботу о которых обязана была взять на себя княжеская казна. А уж когда появился и раскрылся у варягов молодой князь Войномир, на чью сторону стремительно перебежали от Буривоя спехи[44], карны и жели[45] все чаще и чаще стали стучать в двери словенских домов, и все больше детей становилось сиротами.
Могли бы быть по поводу добытчиков и неприятности, поскольку охотники заходили в своих странствиях на территорию княжества русов. Несколько раз встречались с варяжской стражей. Но те тоже сочувствуют голодным людям, и расходились миром. И даже рыбаки русов, что всегда у своего берега проруби долбили, и неводы запускали, приезжали к словенам-рыбакам, своим уловом делились. Это со стороны могло бы показаться странным. Зачем тогда, спрашивается, варяги жгли Славен? Гостомысл ждал какой-то хитрости от князя Здравеня, подозревая в поставках еды подвох или просто попытку заслужить доброе слово на будущее. Но, кажется, правильный ответ на этот вопрос дал князь Бравлин. Он вспомнил:
– Я тогда еще молодым был, когда у меня война началась с бодричами. Ими тогда еще отец Годослава правил. Два сражения было. Потом мир заключили. Поехал с я полком по берегу Лабы[46], посмотреть свои земли – что сгорело, что порушено… Вижу, костров на берегу много. Подъезжаем ближе. А там и наши полки, и полки бодричей, что из последнего сражения вышли, вместе наступление мира празднуют. Мне это странным показалось. Спросил я тогда одного из воев, как так получается, что вместе с врагами они у одного костра сидят.
Вой, видно, меда перепил. Бросил на землю щит, и меч тоже, рукой махнул, и молвит:
– Да хоть повесить меня вели, княже, а я скажу, что все думают. Это князья друг с другом дерутся, что-то делят, чего-то добиться хотят. А простой люд друг друга уважает, как брат брата! В сечу по принуждению идут. А после сечи вину друг перед другом чувствуют. Я вот убил вчера двух бодричей, и до сих пор каюсь. Да и в сече наши люди друг друга до смерти не всегда бьют.
– И что, – спросил Гостомысл. – Велел ты дерзкого повесить?
– Нет. Я только к костру подсел, посидел с воями, меду выпил, и поехал дальше. Но тогда уже понял, что создавать полки стрельцов, как делают это бодричи и русы, да и словене тоже, смысла нет никакого. Не будут они своих братьев расстреливать.
– Это понятно, вы же когда-то с бодричами одно сильное княжество составляли? Действительно, братья… – показал княжич Гостомысл, что знает историю закатных соседей достаточно, чтобы рассуждать о ней.
Но оказалось, что и Бравлин тоже хорошо знает историю восходных одноплеменников. Но здесь удивляться было нечему, потому что вагры считались дальними родственниками словен.
– Мы составляли союз княжеств. Это несколько другое. Под одним общим руководством, но все же княжества жили сами по себе. Вы с русами больше братья. Даже ваши города родные братья, сыновья Скифа Словен и Рус построили. Так что, княжич, и ты будь готов к тому, что князья и посадники по-своему мыслят, а народ – по-своему…
Князь Бравлин поднял глаза на вошедшего Гостомысла, жестом остановил кого-то из своих людей, что-то объясняющего, и пригласил:
– Заходи, княжич, тебя ждем…
Гостомысл вошел.
– А я все ждал, когда мне скажут, что посадский совет решил… – объяснил Гостомысл, почему сразу не пришел.
– А то ты не знаешь, что они решить должны? Сам позволил им определенное решение принять. Так чего ждать…
– Да, мне тут сказали, что там до утра спорили. Передрались даже. Стекла в тереме боярина побили.
– Ну, это и хорошо. Значит, есть у тебя еще надежные люди в посадском совете. Драться не боятся, значит, всегда и потом поддержат.
– Что звал, княже? – Гостомысл не хотел загадывать на будущее.
– Вот, мои строители составили план города…
– Так быстро!
– Это только начальные наметки. Что мы скажем, будут подробно разрабатывать. Стрипко! Показывай, разъясняй…
Вагр Стрипко был одет, как какой-нибудь горожанин-франк, не в привычной славянскому глазу одежде. И по этой одежде его все узнавали, и вагры, и даже словене. Он уже успел объехать верхом все районы бывшего Славена и его окрестности, держа прямо на седле дощечку, обернутую берестой, и что-то на эту дощечку зарисовывая мелкими обточенными углями, отчего пальцы инженера всегда были черными, несмотря на то, что он носил перчатки. Сейчас, в тереме, горницу в котором занимал князь Бравлин, Стрипко был без перчаток, и чернота его пальцев особенно бросалась в глаза.
Стрипко развернул большой скруток бересты, где был нанесен контур Волхова, и предполагаемые городские кварталы и городские стены. Только теперь уже чертежи были выполнены не углем, а обыкновенным писалом[47]. Два таких писала, костяное и металлическое, оба с желобком посредине, Стрипко держал зажатыми в левой руке. Развернутую на столе бересту инженер прижал по углам баклажками со сбитнем, к которому вагры начали привыкать, хотя дома больше пили пиво[48]. Но в Славене своего пива не варили, и у вагров не было пока возможности устроить пивоварни. Руки еще не дошли до такого дела.
– Стрипко предлагает начать строительство с возведения кременца[49] воз здесь, на берегу, рядом с Людиным концом. А вокруг него постепенно будет формироваться и весь новый город.
– Новгород? – переспросил Гостомысл.
– Если ты не будешь, княжич, возражать, мы бы хотели назвать его так.
Гостомысл уже думал об этом. Раньше словене гордились тем, что их столица носит название их же племени, как русы гордятся названием своей столицы. Но еще в планах Буривоя было объединение под одной рукой разных племен. И начать покойный князь хотел с Бьярмии, присоединив к землям княжества эти отдаленные места, где проживает несколько народов, потом думал об объединении с княжеством русов и кривичей. С кем-то по этому поводу пришлось бы повоевать, с кем-то можно было бы договориться миром. Но тогда уже название столицы не отражало бы суть княжества. И пришлось бы менять название, чтобы не обижать других. Проще было уже сейчас сменить название, воспользовавшись поводом. Тем более, с переселением вагров, княжество, в самом деле, обещало стать сильным, и способным к объединению живущих окрест племен. Да и вагров уважить следовало.
– Я не буду возражать. Но что скажет народ? Этот вопрос, мне кажется, достоин того, чтобы его обсуждать на вече.
– Города всегда называют те, кто их строит. Чья воля, а не руки строят… – твердо сказал князь Бравлин. – Кто хочет жить в другом городе, пусть себе строит…
– И здесь я соглашусь. Пусть словене теперь будут называться новгородцами…
– А против строительства кременца возражать не будешь?
Княжич отрицательно покачал головой.
– Нет. Не буду.
Ответил, но подумал при этом, что спрашивают его только для того, чтобы приличия соблюсти, и уважение к рангу княжича показать, поскольку официально князь еще не выбран. А вообще Гостомысл впервые услышал в голосе князя Бравлина такие жесткие и непреклонные нотки. Князь начал брать власть в свои руки, и предпочитал поступать так, как он считает нужным. И постепенно приучал к этому молодого и малоопытного княжича. Но Гостомысл решил не бороться с Бравлином за власть, поскольку цели у того и у другого одни. А кто будет главным – это важно только для самолюбия. А его избытком Гостомысл не страдал.
– И вал мои инженеры хотят строить по-своему, как мы привыкли. И сначала будем его возводить, и только потом уже стены. Это потому, что вал сам по себе представляет стену, и сможет при необходимости, защитить. Такой вал, который мы хотим поставить.
– А чем наш старый вал тебя, княже, не устраивает? – не понял Гостомысл.
– А зачем он вообще нужен? Ты сам рассуди, что он дает? Ну да, высокий, крутой, забраться на него сложно. Но ведь возможно же, как и на стену и даже легче…
– Забраться сложно. Сложно спуститься, а потом еще и на стену лезть. А потом, устав от предыдущего, на стене драться… А что твои инженеры предлагают.
– Предлагают вал делать только слегка ниже стены. Намного выше предыдущего, чуть не вдвое. Понизу в вал ставить, где будет такая возможность, каменный фундамент, а поверху устраивать валанг[50], где на низких козлах, чтобы легко можно было сбросить при необходимости с вала, поставить срубы-бойницы – там всегда можно расположить большое количество стрельцов. С таким валом, который построить гораздо быстрее, чем возвести стены, можно уже и город[51] строить. Город уже будет защищен и огорожен. Тогда будет возможность одновременно возводить и стены, и строить дома для горожан. В нашем положении, изначально возвести мощный вал – это лучший выход.
– Здесь мне возразить нечего, – развел руками Гостомысл. – И против строительстве кремнеца тоже возразить ничего невозможно. Еще батюшка мой намеревался его построить, но все не хватало рук и времени.
Княжич хотел было сказать и про нехватку средств, поскольку это и было, в действительности, основным препятствием в возведении княжеской крепости внутри города, но удержался, потому что желал обсудить с Бравлином и судьбу княжеской казны, которую через несколько дней должен был доставить воевода Военег. Но должен доставить, как и подсчитывал Гостомысл, уже после проведения вече. И такие слова о недостатке средств могли бы выглядеть уже так, словно Гостомысл знает о величине княжеской казны, и заранее готовит почву к тому, что казна окажется невеликой.
Но тут в горницу без доклада вошел боярин Самоха, отвесил всем поклон, и встал прямо, глядя на княжича Гостомысла. Если прошлым утром у боярина присутствовал синяк только под одним глазом, как докладывал князьям Русалко, то теперь заплыли оба. Видимо, этой ночью, во время тяжелых споров в посадском совете, ему снова подкрасили лицо.
– Что ты? – спросил Гостомысл под нацеленным взглядом подбитых глаз боярина.
– А к тебе в дом ходил, княжич, оттуда сюда послали… – слегка смущаясь своего внешнего вида, а еще больше смущаясь того, что ему предстояло сказать, промолвил боярин.
– Ну, так говори, коли пришел… Что вы там порешили?
– Долго и сурово спорили…
– По твоему лицу это заметно. Уже весь город об этом знает. И что порешили?
Упоминание о том, что весь город знает, что боярина Самохе оба глаза «подсветили» самого Самоху, конечно, не сильно радовало. Тем не менее, он уже набрался наглости, раз пришел сам. И хотел договорить:
– Порешили, что посадский совет не имеет права вручать тебе, княжич, символы княжеской власти словен. Это выше наших полномочий. Ты, конечно, можешь нас заставить. Но тогда прослывешь незаконным князем, – предупредил боярин возможное возмущение Гостомысла. А еще одного глаза для такого возмущения у Самохи в запасе не имелось. – И посадский совет постановил, как в старину, провести завтра вече на мосту через Волхов, чтобы вече выбрало князя.
– Уже завтра? А почему так быстро? – играя заранее продуманную игру, спросил Гостомысл. – Часть нашего войска не успеет вернуться из Бьярмии.
– Княже, князя выбирает народ. Мы, члены посадского совета, не вправе не доверять своему народу. А будет там полк Военега или какой другой полк – это не столь суть и важно.
В действительности это было важно для боярина. Сотник Русалко уже докладывал Гостомыслу, что среди народа, как среди словен, так и среди вагров, полным ходом идет обработка умов. И прибытие новых сил, не обработанных, может изменить положение.
– Ладно… – отмахнулся Гостомысл с настолько напускным равнодушием, что оно стало заметно даже для Самохи. – Кто же тебе так лицо «разрисовал». Будь жив мой батюшка, я бы подумал, что он кулак приложил…
Про первый подбитый глаз Гостомысл слышал только от Русалко. Сам боярин княжичу не показывался. И говорил Гостомысл так, словно предполагал, что оба глаза подбиты одновременно. Хотя, по большому счету, будь у Самохи тот самый третий глаз, Гостомысл сам с удовольствием «раскрасил» бы и его.
Боярин громко икнул, поклонился, и молча начал пятиться к выходу, что-то беспрестанно шепча себе под нос. Гостомысл знал, что так иступлено шептал Самоха, хотя слов, конечно, не слышал и не разбирал. Гонец, посланный в Перынь, не смог привезти волхва, которого вызывал ночью боярин. Волхв был занят на службе. Русалко тогда сам съездил в капище, и разговаривал там с волхвом Беридрагом, который его и интересовал. Волхв без сомнений рассказал, что боярина избил и ограбил на льду Ильмень-моря дух самого Буривоя, и Самоха спрашивал, как защититься от преследований духа. Беридраг сказал, что для этого следует пожертвовать капищу такую же сумму, которую забрал у боярина дух, на что боярин выдал волхву десять золотых монет византийского императора. А потом волхв научил его молитве Числобогу[52], который заставит дух мертвого князя вернуться в свое время, и не трогать тех, кто живет во времени настоящем. Но предупредил, что молитва только в том случае будет полностью спасительной и действенной, если боярин не обманул волхва, и заплатил жертву капищу полностью и честно. После этого боярин добавил еще десять точно таких же монет, а, подумав, еще десять серебряных. Русалко тогда посмеялся, и сказал Беридрагу, что у боярина отобрали больше двухсот золотых монет. Чем молодого волхва слегка расстроил. До того расстроил, что тот уверенно заявил:
– Значит, дух Буривоя будет снова его преследовать. Духи – они привязчивы, и не любят обманщиков. Они считают, что обманывая другого, человек их обманывает.
Гостомысл не понимал, на что надеялся Самоха, читая молитву, если знал, что обманул волхва. Тем не менее, читал он, похоже, именно молитву Числобогу. И княжич не удержался, прикрикнул:
– Куда ты, боярин! Разве я отпустил тебя?
– Прости, княжич, – дрожа бородой и нижней губой, хрипло прошептал Самоха. – Мне намедни привиделся во сне дух батюшки твоего Буривоя. Шибко сердитый был на наш город за то, что дали его сжечь… Потому я и испугался, когда ты его словом помянул. Прости, княжич…
– Вот как… – усмехнулся Гостомысл. – Стало быть, и тебе батюшка мой тоже приснился…
– А… А кому еще? – боярин откровенно испугался.
– Мне приснился. Советовал тебя повесить… Говорил, что ты русам продался, и против меня дела плетешь… Вот я и думаю, не повесить ли тебя для порядка? Чтобы батюшку своего ублажить, и покой ему обеспечить.
– Что ты, княжич, что ты… Какие дела я могу против тебя плести! Что ты… Я же верой и правдой… Всегда…
– А еще батюшка говорил, что ты богов обманываешь… И потому заступников за тебя не будет. Спехи уже ушли от тебя к другим, кто честнее…
– Что ты… Что ты, княжич… Да как можно снам верить… Разреши мне уйти. Мне сейчас в дальнюю дорогу отправляться след, чтоб к завтрашнему вече вернуться успеть. Отпусти с миром, княжич…
– Иди, – разрешил Гостомысл, и боярин снова начал пятиться с поклонами и с молитвой под носом. И чуть не упал, зацепившись пятками за порог. Спасла дверь, открытая только на одну створку. – Иди, пока я не передумал, и не приказал тебя повесить…
– Куда он собрался? – спросил Бравлин, когда торопливые шаги боярина стихли на лестнице. – В Русу с докладом намеревается?
– Скорее, в Перынь. Повезет золото волхву, которого обманул. Боится духа Буривоя. Так боится, что денег не пожалеет. Это выше его жадности…
Князь и княжич одновременно засмеялись. Русалко рассказывал о своих расспросах волхва Беридрага им двоим, и оба понимали ситуацию. Но самое смешное было в том, что молодой сотник стрельцов не поленился, и заглянул к главному волхву капища Перуна престарелому и дряхлому Солнцеславу, спросил его, сколько заплатил боярин Самоха за молитву Числобогу. Старый волхв без стеснения сказал, что четыре византийских золотых монеты с портретами императоров Льва и Константина[53]. Значит, молодой волхв Беридраг неплохо поживился на этой поездке, и, если подозрения Гостомысла верны, то и еще поживится, если только боярин Самоха не надумает отдать монеты сразу главному волхву. Но это может случиться только тогда, когда дух князя Буривоя снова посетит боярина, и дополнительно его кулаком уважит…
Сотник Русалко постучал в дверь горницы, хотя одна створка так и была распахнута – люди часто входили к Бравлину и выходили от него. Но сотник, понимая свое место в иерархии, проявил тактичность, и не пожелал пользоваться тем, что в горнице много людей.
– Заходи, Русалко… – позвал княжич Гостомысл.
Сотник с серьезным лицом сразу шагнул к нему, и, пользуясь тем, что он и княжич одного роста, чуть приблизился, чтобы сообщить что-то почти на ухо:
– Несчастье, княжич…
– Что случилось?
– Велибора пришла к Прилюде, чтобы с ней и с детьми отправиться работать.
– Да. Я ей велел недавно. Она каждый день теперь приходит.
Пошли они на пожарище, разгребали угли. Из-под угла, из-под камней фундамента змея выползла. Велибору укусила. Отнесли ее домой. Молоком с медом отпаивают. Ее трясет всю…
– Надо волхвов позвать. Они от укусов змей лечить умеют.
– Позвали. Змею лопатой зарубили. Волхву показали. Он говорит, это иноземная змея. У нас таких не видится. Волхв не может помочь. Говорит, умрет Велибора.
– Жалтонес! – вспомнил княжич, и повернулся к князю Бравлину. – Княже, где сейчас тот жалтонес Рунальд, что меня на ноги поднял?
– У себя в лесу, лечит Веслава… Если уже посадил его в седло, то сюда едут. Или в лодке плывут… Случилось что-то? – Бравлин посмотрел озабоченно.
– Вдову моего брата, Велибору, змея укусила.
– Откуда зимой возьмутся змеи! – удивился князь. – Змеи зимой спят в норах.
– Какая-то иноземная змея. Волхв сказал, что у нас таких не водится. Должно, спала в камнях фундамента. Разбудили, она и озлилась…
– Если можно, я посмотрю. Я изучал искусство врачевания, – Бравлин встал из-за стола.
– Не надо, княже… – сказал сотник Русалко. – Это бесполезно. Все уже бесполезно. Велиборе не помочь. Я узнал змею, хотя видел только мельком. Только хотел бы, перед тем, как сказать, чтобы на нее глянул еще и сотник Бобрыня. Он ее несколько раз видел. Разреши, княжич…
– Я не понимаю… – пожал плечами Гостомысл. – Что происходит?
– Бобрыня посмотрит, если подтвердит мои мысли, я скажу, чтоб напраслины не вышло…
– Поторопись тогда. Нужно Велиборе помощь оказать.
– С ней знающий волхв…
– Поторопись…