Дворовый человек вернулся очень быстро. Видимо, в соседнюю горницу ходил. Естественно, не за волхвом Велибудом. Но принес большой резной деревянный ларь, больше похожий на небольшой сундук. Князь Здравень открыл его большим ключом со связки ключей из собственного кармана, поднял крышку, и при этом проигралась какая-то тонкая и звонкая металлическая музыка[127]. Князь покопался внутри, и вытащил небольшую буковую дощечку с вырезанными на ней рунами. Приподнял дощечку бережно, и протянул перед собой. Гостомыслу пришлось подойти, чтобы принять документ. Но, показывая свое бережное отношение к договору, попросил дворового человека принести что-нибудь, чтобы завернуть дощечку. Дворовый человек, повинуясь подтверждающему кивку Здравеня, снова вышел, и вернулся даже быстрее, чем в первый раз, и принес вышитый рушник.

– А всего сколько было дощечек?

– Три. Одна у меня, одна у Володислава, одна у конунга Эйстейна. Здесь все три печати. Печати сделаны из смолы сосны. От сильного мороза могут потрескаться, от сильного тепла расплавиться. Потому, печати следует беречь особо.

– Я обещаю сберечь, – сказал Гостомысл, и передал завернутую в рушник дощечку сотнику стрельцов. Тот принял, бережно прижал к себе.

– У меня вопрос к тебе деловой, князь-посадник, – вступил в разговор и посадник Русы Ворошила. – Ты сказал, что вы взяли в плен четыре тысячи свеев, и думаете использовать их в работах по строительству Новгорода.

– Да, есть у нас с князем Бравлином такое намерение.

– Но вы сейчас себя едва-едва прокормить можете. И тоже с… посторонней помощью, – Ворошила изначально хотел сказать «с нашей помощью», но проявил деликатность, и смягчил формулировку. – Вы думаете, голодные рабочие смогут хорошо трудиться?

– У князя Бравлина светлая голова, – не удержался Гостомысл от похвалы. – Он уже подсчитал, что прокормить мы будем в состоянии, да и то с большим трудом, себя во многом ограничивая, только две тысячи пленников. И потому он взял себе ровно столько. Придется всем потерпеть, чтобы возвести если не стены, то хотя бы вал. А он нам просто необходим…

– А еще две тысячи? – не вникая в нужды соседнего города, поторопился спросить князь Здравень, опасаясь услышать, что такое количество пленников будет кормить ворон, когда могли бы стать хорошей военной добычей.

– А еще две тысячи захватили ваши вои. Их самих было только две тысячи. Так что, добыча для них хорошая. Никто в накладе не останется.

– И где же они? – спросил Ворошила.

– Насколько я понял, ваши вои повели их в свои казармы. А как дальше с пленниками поступать, это их личное дело. Они свободные люди. Наверное, по домам разберут. Но я думаю, просто так содержать пленников и вашим воям тоже накладно. За умеренную плату князь Бравлин Второй согласен использовать на строительстве их труд. Если, конечно, князь Здравень и посадник Ворошила возражать не будут.

Воеводу Блажена Гостомысл умышленно не упомянул. Блажен и без того сидел, как в воду опущенный, опустив голову. Князь Здравень не вступился за него, не отверг откровенное оскорбления городского воеводы, и это больно било по самолюбию воеводы Блажена, считающего себя одним из самых важных сановников Русы. Конечно, не равным князю, но хотя бы равным посаднику. Хотя так считал, наверное, только он один во всей Русе, но это не меняло уровень собственного высокого самоуважения Блажена. Хотя, по большому счету, все хозяйственные вопросы обычно решались без него. И даже совета Блажена никто не спрашивал.

– Я думаю, князь не будет возражать, я тоже не буду, – встал и вышел из-за стола посадник Русы Ворошила, и остановился перед князем-посадником Новгорода. Он был примерно одного роста с высоким Гостомыслом, но если Гостомысл был стройным и сухощавым, то Ворошила отличался, как и сам князь Здравень, заметными жировыми объемами, и казался громадным. – А какие условия оплаты труда рабов предлагает нам князь Бравлин.

– Оплата, как вы все сами должны понимать, не может быть великой. Новгороду просто будет нечем платить, если вы назначите непомерную сумму. В этом случае мы предпочтем отказаться, и обойтись своими силами.

– Так что князь Бравлин нам предлагает? – стоял на своем Ворошила.

– Князь Бравлин ждет вашего предложения. И тогда уже начнется, вероятно, торговля.

– А вообще-то оплата труда строителей города должна входить в ведение посадника Новгорода, – князь Здравень все же постарался вставить острую иголку в разговор, чтобы задеть Гостомысла за живой нерв. – Или Бравлин отобрал у посадского совета все финансовые полномочия?

– Я стал посадником только вчера, и еще не успел вникнуть во все дела совета. Знаю только, что посадская казна пуста. А княжескую казну своего батюшки Буривоя я добровольно передал князю Бравлину, чтобы он распоряжался ею на благо Новгорода, – сделав ударение на слове «добровольно», Гостомысл сразу отмел все попытки поссорить его с князем Новгорода. И Здравень не стал ждать ответа на свой вопрос, и приложился к баклажке с медом.

– Но Бравлин должен понимать, княже, – продолжил тем временем Ворошила, – что оплата за труд рабов, во-первых, не должна идти в убыток Русе, во-вторых, мы хотели бы вести все расчеты через посадский совет нашего княжества. Чтобы оплата шла не каждому человеку по отдельности, а сразу и гуртом за всех. А уж посадский совет со своими людьми разберется и расплатится. И все будут довольны.

Ворошила желал и здесь поиметь выгоду. Он много лет руководил всеми торговыми делами Русы, и рассчитывал на этом поприще обыграть молодого посадника Новгорода. Но Гостомысл помыслы Ворошилы, казалось, в его взгляде читал.

– Я думаю, это законное желание. Но тогда следует участь, что скоповый расчет всегда требует скидки. И чем больше скоп, тем больше скидка.

Посадник Русы от таких слов даже икнул. Он рассчитывал обвести вокруг пальца этого молодого посадника Новгорода, но тот, оказалось, тоже что-то понимает в торговых делах. Значит, следует торговаться.

– Ну что, тогда садись за стол, выпей меда, и будем торговаться…

* * *

Возвращался в Новгород князь-посадник уже в темноте. Где-то на берегу Ильмень-моря выли волки. Видимо, стая в поисках добычи разбрелась далеко по берегу, и перекликалась на своем, волчьем языке, только одним волкам и понятном. Но позади Гостомысла скакал сотник Русалко с десятком стрельцов, и волчья стая была им не страшна. Стрельцы даже в темноте быстро уничтожили бы всю стаю. Небо было чистым. Луна и звезды светили ярко. И любой зверь заметен был бы издали.

– Это, случаем, не друзья конунга Оборотня, – догнав князя-посадника, Русалко кивнул в сторону берега.

Все прекрасно знали по слухам, что конунг Эйстейн Оборотень часто пугал своих противников собственной связью с дикими волками, обещая, что волки уничтожат того, кто задумает против него недоброе. Но жить среди лесов, населенных волками, словене давно привыкли, и не боялись даже ведмедей, с которыми одним ударом расправлялся князь Буривой, и уж тем более, мало внимания обращали на привычных серых хищников, хотя порой среди них встречались настоящие великаны[128]. Волки доставляли проблему только жителям небольших поселений и деревень, к городам же подходили близко только в пору общих бед. Впрочем, сейчас Новгород постигла общая беда, и люди постоянно работали в лесу, рискуя стать добычей серых хищников. Но пока о нападении на людей слышно не было. А говорить про себя конунг мог все, что ему угодно. Сам князь-посадник Гостомысл мало обращал внимания на эти разговоры, считая, что человек, убивший волка, и напяливший на себя волчью шкуру, не может быть другим волкам другом, которого они будут защищать, потому что друг никогда не убивает друга. Более того, сами волки никогда не убивают себе подобных. Это знал каждый охотник.

Волки не приблизились к пересекающей ледяной простор колонне В то время, когда на реке так много трупов, и волкам есть, чем поживиться, они никогда не будут нападать на живых людей. И уже в начале ночи Гостомысл постучал в ворота двора, где в доме обосновался князь Бравлин. В верхних окнах горел свет. Вообще-то ночная стража строго-настрого следит за тем, чтобы ночью ни в одном окне огня не было. И стучала в любые ворота и двери, если свет был замечен. Предосторожность не лишняя. Если случится по недосмотру пожар в деревянном городе, огонь быстро перекинется с одного дома на соседние. Но князя Бравлина по этому поводу ночная стража не беспокоила, хотя и жил он пока в чужом доме. Дом боярина Самохи, перешедший во владение Бравлина по решению посадского совета, произнесенному еще во время вече, до сих пор был не освобожден семьей утонувшего боярина-предателя, и потому князь вагров и словен занимал часть помещений в чужом доме, доставляя, наверное, хозяевам, немало хлопот и бессонных ночей, потому что сам князь Бравлин Второй вообще непонятно когда спал, и неизвестно, спал ли вообще… К нему приходили и приезжали по делам или с докладами в любое время суток, часто даже среди ночи, и никто еще не заставал Бравлина спящим. И даже ночью он был окружен людьми, которые с ним советовались. И потому Гостомысл поспешил не к себе, где Прилюда, наверное, волновалась, дожидаясь мужа, и зная, что все уже вернулись, а его нет. И что только, наверное, своим женским беспокойным умом не передумала. Хотя должна была бы догадаться, случись что с ним, с Гостомыслом, ей бы уже сообщили. Но сам Гостомысл, понимая все это, опять не домой поехал, а к князю Бравлину. Дела были важнее всего.

– Рад, что ты так быстро вернулся, – встретил Бравлин Гостомысла рукопожатием, хотя они только недавно расстались. – Я не думал, что раньше утра появишься. Рассказывай, и спеши к жене. Она уже присылала человека, спросить про тебя…

– Переживает. Все же на сечу поехал… – отметил и князь-посадник с улыбкой.

Бравлин собственноручно открыл дверь в свою рабочую горницу, и даже дверь сам придержал, пропуская князя-посадника. Не стал дожидаться, когда подскочит дворовый человек, и сделает то, что в его обязанности входит. Гостомысл вошел, и сразу прошел к рабочему столу князя, как обычно, заваленному бумагами. Бравлин прошел следом, сел за стол, показав князю-посаднику на широкую скамью. На столе стояло два светеца. Еще три светеца с зажженными лучинами висели на стене по левую сторону от Бравлина[129].

– Как встретили? Сильно рады были?

– Были рады возможности почесать свои неприлично длинные языки, и попробовать натравить меня на тебя, княже. В этом они видят, мне кажется, свою главную задачу. Все остальное – мелкие текучие жизненные ситуации.

Бравлин поморщился, показывая свое отношение к услышанному.

– Получилось у них?

– На мой взгляд, не очень. Но попытки не оставили. Хотя покинул я их недовольными. Особенно воеводу Блажена, которому сотник Русалко в глаза сказал, что тот ничего в военном деле не смыслит. А правда глаза больнее ножа ката колет. Вот воевода и оскорбился…

– А что Блажену-то от нас требуется? Он что, право голоса при князе Здравене имеет?

– Сам Блажен так, видимо, считает. Когда я со Здравенем и Ворошилой начал обсуждать условия аренды пленников, Блажен все со своими вопросами и подсказками лез. Правда, его ни я, ни Ворошила со Здравенем не слушали. Они уже привыкли к нему, а меня Блажен так раздражал, что я готов уже был попросить Русалко вывести воеводу на лестницу. Едва удержался.

– И то хорошо, что удержался. Нам с соседями сейчас ругаться не след. Нам надо деловые отношения налаживать. Эти отношения и нам, и им выгодны. Я сам уже много лет назад усвоил простую истину, и тебя, человеку молодому, рекомендую тоже ее усвоить. Извини уж за нравоучение. Война и даже просто ругань только отнимают – жизни, возможности и все другое. А дружеские отношения только дают, только увеличивают имение. Мы все можем быть разными. Мы все можем по-своему смотреть на мир и друг на друга, сосед на соседа, родственник на родственника. И у каждого будет свое мнение. Но хорошо мы будем жить только тогда, когда всем будет хорошо. Не тогда, когда у другого отнимем, а тогда, когда будем сами давать – плоды своего труда, своего разума. Это не мои мысли. Это мысли аббата Алкуина, ближайшего советника Карла Каролинга. Жалко, Карл не всегда к этим советам прислушивается.

– Да. Спасибо, княже, за нравоучение. Я постараюсь усвоить урок Алкуина. Я и налаживал отношения, как ты говоришь, а Блажену сказал просто, что окажись сейчас на моем месте мой покойный батюшка, воевода научился бы молчать до конца дней своих. Он понял, и замолчал. Не знаю, надолго ли. Но нам больше не мешал.

– Так о чем договорились?

Гостомысл тянул паузу, потом назвал сумму.

– Выплачивать двумя частями. Половину сразу, вторую половину, когда городской вал построим. Но и это не все. У меня получилось убедить Здравеня с Ворошилой, чтобы варяги возили своим рабам еду прямо на работы. Это вместо того, чтобы возить в город. Горожан мы прокормим, а они пусть рабов кормят. Все равно ведь возят…

Годослав заключил такую выгодную сделку, что рассчитывал на более бурную радость Бравлина. Но князь откровенной радости не показал. И даже похвалу высказал достаточно относительную, которую кто-то, может быть, и за похвалу не принял бы.

– Ну что ж, я примерно на это и рассчитывал. Только относительно кормления рабов хотел отдельно поговорить со Здравенем. А ты меня опередил. Из тебя получается отличный посадник. Ты умеешь о городе заботиться. А я пока позаботился о пленниках. Старики говорят, сегодня в ночь морозы ударят. У меня есть такой дворовой человек, Богушем его зовут, всегда точно погоду предсказывает. Ни один волхв с ним не сравнится. Так вот, старик Богуш сказал, что сегодня в ночь мороз будет сильный, велел все печи в доме протопить. Я приказал перевести в теплые сени[130] конунга Эйстейна. От замерзшего в смерть нам от него толку не будет. Он сначала в холодных сенях лежал связанный.

– Да, нам его лучше живым иметь. Сколько ты думаешь с него взять за свободу?

– Никак не меньше пятисот золотых императоров[131]. Готфрид Скъелдунг брал с него восемьсот, но тогда Эйстейн был, как говорится, «на плаву», он имел несколько лодок, которые регулярно отправлял в набеги на фризские берега[132]. Сейчас, как я узнал, допросив нескольких пленников из мелких конунгов, Оборотень больше плавает у суомским берегам[133]. Там народ бедный, взять с них можно мало, но теперь наш конунг желает захватывать земли. И платит большие деньги своей армии, которую набирает в разных странах. Среди его пехотинцев половина – норвеги или, как вы их зовете, урмане…

– Русалко! – крикнул князь-посадник Гостомысл.

Сотник стрельцов, дожидающийся своего князя за дверьми, вошел на зов сразу.

– Давай сюда…

Сотник протянул Гостомыслу буковую дощечку, завернутую в рушник. Тот сразу передал ее князю Бравлину Второму.

– Что это? – спросил Бравлин, рассматривая вышитый на рушнике орнамент.

– Еще четыреста золотых имперок в княжескую казну, которые обязан выплатить конунг Эйстейн Оборотень. Это штраф за нарушение договора. Договор скреплен печатью. Я видел на его руке серебряный перстень с этой печатью. Со стороны словен договор, по приказанию батюшки, подписывал мой старший брат Володислав, который тогда был наследником княжеского стола. Позже Володислав погиб в бою с другими свеями. Но бил он их знатно и под своим городом, и на дальних подступах. Но наш экземпляр договора сгорел во время пожара вместе с другими документами. Этот нам во временное пользование выделил князь Здравень. Согласно договору, конунг, в случае нападения на наши земли, обязан выплатить штраф в четыреста золотых имперок. Если бы мы напали на него, то обязаны были тоже выплатить такой же штраф.

– Эйстейн хитер. Он будет говорить, что шел через наши земли дальше, скажем, для войны с хозарами, и не собирался на нас нападать, – вслух подумал Бравлин. – Он просто не успел выслать к нам гонца с разрешением на проход. Или даже скажет, что выслал этого гонца, но тот просто сгинул в дороге.

– У нас достаточно пленных, которые на допросе покажут другое. И придется конунгу раскошелиться. Пусть какие-то владения продает. Это его боль, не наша. У него, насколько я знаю, четыре замка в собственности. Пусть продает… В его землях Свеаланды[134] любые владения купят с удовольствием. Эти замки находятся в непосредственной близости от земель Ингьяльда Коварного, и могут служить местом для подготовки нападения. И вообще, наше ли дело думать, где конунгу брать деньги?

– С этим я соглашусь. А не захочет платить, отправим его в лес работать. Любой конунг сразу поймет, что рубить и тягать из леса стволы – несравненно более тяжелое занятие, чем мечом махать или копье держать. Даже такое длинное, как у свеев… Я оставлю дощечку у себя, если ты не возражаешь? Нужно будет для подтверждения своих претензий показать ее конунгу. Чтобы не отказывался. Кто жив из свидетелей подписания договора?

– Князь Здравень…

– Хотя я не уверен в свейской честности, я все же надеюсь, что нам не придется приглашать к себе такого пожилого свидетеля. Здравеню тяжело даются такие переезды. Не спрашивал его, как он себя чувствовал после того момента, когда по приезду нас встретил?

– У меня тогда еще не было такой уж явственной причины, чтобы намекать Здравеню на его преклонный возраст, – с легкой улыбкой ответил Князь-посадник. – Наверное, все равно следовало бы, чтобы остудить его пыл. Но когда он начал откровенно натравливать меня на тебя, княже, я просто вежливо тебя похвалил, и этого хватило, чтобы Здравень прекратил попытки.

– Ты по-прежнему считаешь, что Здравень метит на мое место?

– Возможно. Но возможно и другое. Он очень боится усиления Новгорода, который станет довлеть над Русой, и, в итоге, присоединит ее к своему княжеству. До появления у них Войномира русы всегда уступали словенам и в войне, и во всем остальном. Хотя до подчинения дело не доходило, но речь об объединении уже заходила.

– А что такого в Войномире, что его стоило опасаться. Я понимаю, что он, по сути дела, выиграл проигранную войну за Бьярмию. Но я так слышал, что виной всему считается ранение князя Буривоя. Когда Буривой был в силе, шансы были равны. Мне так говорили.

Бравлин хотел глубже знать местные дела.

Разговор об отце был больной темой для князя-посадника Гостомысла, и он не хотел бы распространяться на эту тему. Тем более, после того, как только недавно узнал о причине смерти отца. Но было в голосе князя Бравлина что-то такое, что заставило Гостомысла говорить. Может быть, Бравлин пытался проверить, насколько Гостомысл умеет быть искренним…

– Не совсем так. Войномир, по сути дела, выиграл три большие битвы, которые сам отец не желал считать поражениями, но они были именно таковыми. Отец сохранял свои силы, и отступал, но сдавал крепостицы и поселения. К варягам после этих трех поражений перешло сразу пять городищ[135] и три крепостицы, с которых князь Буривой приказал снять гарнизоны, и вывести к основным силам. Крепостицы он приказал сжечь, но Войномир сразу же отстраивал их заново. И вообще я не могу не признать, что в военном деле он способен на многое.

– За счет чего? – не унимался князь Бравлин. Он привык учиться не только на ошибках других полководцев, но и на их победах. И потому желал знать подробности. – В чем была сила молодого князя?

– Мне трудно назвать причины его успехов. Хотя я много раз думал об этом сам.

– Ну, применение стрелецких полков, как это делает князь-воевода Дражко – это я уже знаю. Кстати, три с половиной года назад, в то время, когда мы с Гостомыслом участвовали в Хаммабургском турнире, даны двумя армиями вошли в княжество бодричей. И князь-воевода обе эти армии уничтожил до того, как они успели соединиться. Одну из них расстреляли его стрельцы, а вторую Дражко заманил в старое, высохшее русло реки, и устроил прорыв плотины. Река потекла по старому руслу, и просто смыла большое количество данов. Остальных князь-воевода просто добил. Он всегда умел мыслить нестандартно, и делать то, чего от него не ожидают.

– Вот-вот, и князь Войномир, наверное, из таких же. Он нападает там, где его не ждут, и тщательно скрывает свои передвижения. А использование реки – это тоже в его арсенале. У нас была небольшая крепостица на острове. Она прикрывала брод. И под обстрелом переправиться через реку, чтобы атаковать один из наших городищ, было невозможно. Войномир мог под обстрелом потерять половину своих сил. Крепостицу прикрывала полусотня стрельцов. Так что он сделал? Не знаю уж, какими силами, но он в узком месте обрушил на реку большую нависающую скалу, и туда же сбросил множество древесных стволов, создав высокую плотину. Говорят, сирнане[136] по приказы князя Войномира два дня и две ночи беспрестанно возили на лосях мешки из шкур, и ссыпали на плотину землю с камнями. Вода в реке значительно поднялась, и попросту подмыла нашу крепостицу, которая целиком поплыла по реке, и у плотины опрокинулась. Половина стрельцов погибло. А князь Войномир, как оказалось, заранее заложил в плотину стволы деревьев, которые впряженные лоси вытащили. Таким образом, вода ушла, и варяги, стремительно переправившись через реку, неожиданно захватили городище. Наверное, главное качество князя Войномира, как предводителя полков – это умение делать то, чего от него не ждут. Он всегда быстро принимает решение, часто с общепринятой точки зрения весьма рискованное, но всегда добивается своего, воплощает свое решение в жизнь, как он задумал, чего бы это ему не стоило. Часто сам идет на риск, и возглавляет действия малых отрядов. На этом он, кстати, и попался нам в руки. Мы его поймали во время разведки. Из проруби выудили. А вообще разведка у него работала круглые сутки по всем направлениям. Войномир предпочитал знать все. И свою разведку учил так же действовать. Даже если что-то никакой важной роли не играет, он хотел об этом знать. Так, в случае, о котором я рассказал, когда Войномир построил и потом разрушил плотину, именно его разведчики предложили ему это место. А потом, еще через пару месяцев, он повторил свои действия. Но действовал уже по-другому. Тогда наша крепостица стояла на берегу, на излучине реки. Войномир согнал людей, построил плотину выше по течению, а потом разрушил ее. По реке пошел большой запас воды, настоящий поток. И такой мощный, что деревья с берега смывал. Смыл и угол нашей крепостицы, отчего она упала вся.

– А тактика боя? – поинтересовался князь?

– Войномир, княже, не любил, когда большое войско дерется с большом войском. Это не его стихия. Он всегда предпочитал действовать небольшими разрозненными отрядами, каждый из которых хорошо управлялся, и знал собственную задачу. Более того, даже искал себе задачу самостоятельно. Хотя он и дал моему батюшке три больших сражения, к этому он прибег не по собственной воле. Так принудил его князь Буривой. Но даже тогда, когда отцовская рать шла в вперед в поисках рати Войномира, мы понесли большие потери. Уже в пути, где любая армия вынужденно вытягивается, на нас несколько раз нападали из засады. Бои были быстрыми, никогда надолго не затягивались. Варяги были легко вооружены, нападали, наносили урон, и тут же исчезали. Все войско батюшки вынуждено было остановиться, когда где-то начинался малый бой. И в это время, когда внимание было отвлечено к какому-то одному участку, происходило одно или два нападения в других местах. И все это было очень похоже. Настолько похоже, что догадаться было не трудно – дело является одной единственной задумкой. Мы шли вперед, теряли людей в этих стычках, и не могли догнать более легкого в движении противника. И еще стрельцы донимали. Стрелы могли лететь в любую минуту дня и ночи из любого участка леса, из любого перелеска. А сколько потерь они могут принести, не мне тебе рассказывать, княже. Ты сам сегодня видел, что это такое. Но, главное, чтобы идти вперед, армия моего отца вынуждена была сжаться, сплотиться, что вдвое замедлило передвижение, и дало возможность Войномиру собрать силы для главной битвы года. Точно так же Войномир разрушил всю систему снабжения нашей армии. Он постоянно уничтожал наши обозы. А батюшка три года потратил на создание системы снабжения.

– Нам, кстати, ничто не мешает перенять тактику князя Войномира.

– Что-то можно и взять, а что-то не всем доступно. Нужно родиться с такой головой, чтобы так действовать. Это уж одному богами дано с избытком, а другим – не хватило.

– Не всегда так, княже, не всегда так. Если бы твое утверждение было верным, нам бы не следовало изучать походы полководцев прежних лет и веков. Это же кладезь опыта. А мировая практика показывает, что только тот, кто это изучает, добивается успехов на войнах. А что касается недоступности от богов, то здесь я лично тоже вижу свой подход. Доступно многое, но не все, конечно. Однако, каждому человеку что-то дано. Одному дано вырезать из ствола липы красивейшую птицу на конек дома, другому сам дом срубить, третьему лучше мечом владеть, а четвертый может и мечом владеть, и полки в сечу посылать. Кстати, мечом ему владеть вовсе не обязательно. Возьмем, к примеру, короля франков Карла. Он – великий водитель полков. Точно я сказать не могу, но, наверное, он и мечом, и копьем умеет владеть. Но его главное дело – водить полки. Кроме этого Карл хорошо знает принципы управления государством. Если бы не его окружение, он сумел бы, я думаю, создать великую державу, где все благоденствовали бы, и другие королевства, герцогства и княжества сами, без войны, присоединялись бы к нему. Но окружение этого не позволяет. А каждый властитель, по большому счету, только есть суть собственного окружения. Редко кому удается быть самим собой. И война для Карла Каролинга – это отдушина, это возможность выйти из под влияния своего окружения.

– А у тебя, княже, какое окружение? – напрямую спросил Гостомысл.

– Мое окружение толкает меня на создание большого и сильного славянского княжества. Но делать его я должен не войной. Наши племена изначально редко бывают агрессивными. Только, к сожалению, не бывают и дружными. Редко бывают дружными. Там, на земле вагров, меня часто подталкивали на войну с бодричами, в племенной союз которых когда-то составной частью входили и мы. И я иногда воевал с Годославом, как раньше воевал с его отцом. С разным успехом, но воевал. Сейчас у меня того окружения нет. Но есть другое. В том числе и ты, княже. Извини меня, но ты тоже действуешь, может быть, и не умышленно, но так же, как мои оставшиеся при мне советники. Вот приехал ты из Русы. И как ты о варягах-русах отзываешься? Хорошего слова ни о Здравене, ни о Ворошиле я не услышал. Только насмешки. Ну, пусть воевода Блажен достоин насмешки. А Здравень и Ворошила о своем народе хорошо заботятся. Да и нам помогают, хотя, может быть, свою цель и преследуют. Но как я после твоего рассказа должен к тому же Здравеню относиться? Что я должен о Ворошиле думать? Вот я и думаю… Думаю, что нет у них такого водителя полков, как Войномир, нет у них даже воеводы, который Славен сжег – Славера, который к Войномиру подался. По сути дела, Руса почти беззащитна. Так почему бы и не создать мне большое сильное княжество, объединив словен, вагров и русов? Война между городами братьями? Снова война? А нужно ли это? А не ослабеем ли мы тоже после такой войны? Не станем ли легкой добычей для всех, кто на нашу свободу посягнет?

– Ты не так меня понял, княже… – князь-посадник опустил голову, понимая, что его слова можно было понять и именно так, как понял их Бравлин Второй. – Я о Войномире вообще говорил только, как о полководце, и не заострял вопрос на том, что он сейчас далеко…

– Да, – сказал князь Бравлин, давая оценку услышанному, и уходя от разговора, который назревал, и обещал стать острым. – Не будем в будущем говорить о соседях плохо. Тогда и о нас будут говорить только хорошее. Например, давай решим, что мой брат Годослав получил себе в помощники хорошего полководца, своего племянника. Такой, я надеюсь, наведет порядок на Руяне. Я давно уже советовал Годославу вплотную этим островом заняться. Руян способен приносить княжеству великую прибыль, если станет не разбойничьим гнездом, а мирной пристанью…