Горожане, а на пожарище и в Людином городище, в основном, оставались женщины и дети, да небольшой полк под командованием воеводы Военега, который, в случае прорыва части свеев, обязан был частью защитить ворота, а основной силой, по сути дела, своей грудью, прикрыть отход мирных людей, пусть и умереть, но умереть достояно, не вышли все вместе встречать возвращающихся воев, как обычно встречают полки из похода. В Новгороде продолжались работы, прерванные только для проведения вече. Так распорядился перед выходом из Новгорода князь Бравлин. И распоряжение князя выполнилось, хотя у этих женщин и детей ушли на жуткую в их представлении сечу мужья и отцы, и могли там погибнуть, защищая свои семьи. Однако стремительный поход Бравлина и засадные, неудобные для противника действия, были настолько удачными, что погибших не было. И весть об исходе встречи двух противоборствующих дружин каким-то образом дошла до Новгорода раньше, чем вернулось войско. Словно по воздуху прилетела[123]. Правда, несколько десятков человек в новгородском войске все же тоже получили легкие ранения во время начальной схватки на льду. Без этого боевых действий не бывает. Хотя большинство получило все же не ранения, а различные ушибы, когда кубарем скатывалось с крутого обрыва – кто ногу подвернул, кто руку неудачно выставил… Над такими «боевыми» увечьями сами «увечные» только посмеивались, не считая это серьезным ущербом.
При этом, словене не помнили в своей истории такого скоротечного, и такого удачного похода, и возвращались в город радостные. Только-только они успели выбрать себе нового князя. И уже одно это стало значимым для города событием, шагом в новое состояние, может быть, даже не совсем привычное. Еще шли среди словен споры, что лучше – следование традициям или рывок в новый мир. Эти споры относились к тому, что новый князь решил назвать город Славен непривычным им именем Новгород. Мнения разделялись, и, хотя желающих противостоять Бравлину не находилось, все же порой слышались голоса, вещающие о том, что Бравлин ничем не заслужил право так менять жизнь княжества. Так говорили люди, которые тосковали по ушедшему времени, каких в любом обществе бывает немало, но кто-то стремился и к обновлению. Согласия в мыслях не было, как было согласие в необходимости город строить, и согласие в необходимости город защищать. И вот князь Бравлин Второй подтвердил делами свое право на кардинальное решение. Такого большого войска, пришедшего из страны свеев словене не припоминали. И где теперь это войско. Князь Бравлин разбил их. И даже пленников набрал четыре тысячи. Хотя для самого Новгорода оставил лишь половину. Это тоже было не совсем понятно, но скоро нашлись люди, умно объяснившие то, что уже объяснял сам Бравлин князю-посаднику Гостомыслу. Тем не менее, при отсутствии торжественной встречи, когда незадолго до заката колонна с воями-новгородцами появилась в пределах города, работу люди сразу бросали. Женщины с детьми стремились подойти ближе, чтобы найти своих мужей и отцов, что при таком большом количестве воев было трудным делом. Тем не менее, они находили. И радовались, что семья не лишилась кормильца.
Нагружать какими-то обязанностями участников стремительного похода князь Бравлин не стал, и отпустил всех до следующего утра отдыхать, кто где устроился. А полк воеводы Военега заставил принять под охрану пленников. Военег же распоряжался тем, чтобы пленников распределяли по семьям новгородцев, которым они обязаны были помогать строить город. Впрочем, помощь рабочими руками оказывалась только тем семьям, где по какой-то причине не было крепких мужских рук – женам погибших воев, старикам и старухам, у которых погибли сыновья и боги не дали им внуков. Большинство же свеев должно было принять участие в возведении городского вала. Для этого князь Бравлин решил расселить пленников на время по палаткам своих вагров, которые и без того жили в тесноте. Но тесноту эту пока можно было терпеть. Хуже было бы, если бы не оказалось рабочих рук, способных городские оборонительные сооружения поднимать.
Варяги-русы своей колонной сразу двинулись дальше, через лед Ильмень-моря до своей столицы. И вели рядом с собой колонну своих пленников.
– Княже, – попросил князя-посадника Бравлин. – Тебе, как посаднику, легче будет общаться с посадником Ворошилой. Договорись с ним об аренде пленников. Можешь вместе с колонной и выехать.
– Я навещу и князя Здравеня, он любит, чтобы дела решались через него, – сразу согласился легкий на подъем Гостомысл, которому и подниматься даже не требовалось, потому что он не успел еще седло покинуть. – А Здравень пусть вызывает к себе Ворошилу. Тогда и договоримся. Буду учиться торговаться…
И сразу пустил коня вдогонку за колонной русов, уходящей в Ильмень-море. Сотник Русалко, взглядом спросив у князя разрешение, уловил согласный кивок, знаком позвал с собой десяток своих стрельцов, и пустился вдогонку за Гостомыслом. Конечно, посаднику, тем более, князю-посаднику, надлежало ездить с сопровождением. Это солидно, и придает соответствующий рангу вес. Еще погибший во время пожара посадник Славена боярин Лебедян всегда ездил к соседям в сопровождении посадской стражи…
Вои-русы торопились домой, и потому колонна их двигалась быстро. Задерживали колонну только пленники, ноги которых устали. Такой непривычно большой путь им пришлось преодолеть за короткий отрезок дня. Да еще после сильного психологического удара, которым явился для них стремительный и безоговорочный разгром свейского войска. В это даже верить не хотелось, потому что, как казалось, невозможно представить себе силу, способную сокрушить армию конунга Оборотня. Сам Эйстейн Оборотень, как все знали, вынашивал большие планы. И намеревался по возвращению из удачного набега на славянские земли вмешаться в борьбу нескольких старых и мощных кланов с полуночной стороны страны, и с полуденной, которые поочередно побеждали один другого, но готовы были объединиться для свержения короля Ингьяльда Коварного из Уппсалы. Полуночные и полуденные кланы, как понимал конунг Оборотень, никак не могли между собой договориться о том, что станет новым королем. Вступив в эту борьбу конунг Эйстейн надеялся, что станет фигурой, устраивающей обе стороны. И у него были шансы на это, если бы не такое неожиданное и обидное поражение от тех, кто по замыслам свейских конунгов не мог даже сопротивление им оказать, не то что полностью разбить. Свеи еще не могли в себя прийти от удивления и непонимания того, что случилось, но веревки на руках красноречиво врезались в кожу запястий. Сами русы ехали верхами. Захваченных лошадей хватило на всех с избытком. При желании кто-то смог бы и заводную лошадь с собой привести. Но все прекрасно понимали, что зимой заготовить корм для лошади сложно. Корм всегда с лета запасают. А зимой его следует покупать. А когда в городе добавится большое количество лошадей, цены на сено и на овес стремительно вырастут. А тут еще и пленника кормить следует. Правда, князь Бравлин обещал им, что будет брать пленников внаем для земляных работ. Но для этого требовалось согласие князя Здравеня и посадника Ворошилы. Вои в таком согласии своих правителей не сомневались, но опять же предстояли траты. Рабам необходимо было покупать у кузнеца лопаты и кайла. А когда таких заказов будет много, цены тоже быстро вырастут, потому что кузнецы свою выгоду знают не хуже торговцев овсом и ячменем. Оставалось только надеяться, что плата за наем рабов будет такая, что будет покрывать расходы. Хотя брать большую плату с соседей в таком бедственном положении варягам-русам тоже было стыдно.
И, при всех этих новых заботах, которые из головы не выходили, в душе каждого воя были радость и гордость за такую убедительную победу над извечным сильным врагом. Строй вои держали даже с рисованной гордостью ровный, словно праздничный. Да это, по большому счету, и был большой праздник. Особо выделялись едущие первыми две сотни стрельцов, которым во многом князь Бравлин и был обязан своей победой. Именно эти стрельцы вместе с семью десятками стрельцов Русалко остановили обе свейские колонны, и подставили их под разрывающие удары с флангов. Стрельцы свою особую роль понимали. Они были из бьярминского полка князя Войномира, который любил использовать их единой силой. Так их использовали и словене вместе с ваграми. До стрельцов дошли разговоры, что сам князь Бравлин проявил сомнение, сумеют ли стрельцы остановить колонны свеев на реке. Но князь-посадник Гостомысл настоял на том, что такая задача им по силам. И теперь, когда Гостомысл догнал колонну варягов-русов на льду Ильмень-моря, стрельцы надеялись, что Гостомысл расскажет об их важной роли в общей победе князю Здравеню и воеводе Блажену, который вообще в новые методы ведения боевых действий, применяемые Войномиром, не верил, и предпочитал воевать по старинке, когда стрельцы распределялись поровну в разных сотнях, и использовались только как вспомогательное войско[124]. Но сам Гостомысл, как слышали стрельцы-русы, тоже любил использовать луки, как и Войномир. И потому стрельцы надеялись, что и их воевода поймет, наконец, пользу от их использования единой самостоятельной силой.
Князь-посадник Гостомысл вместе со своим сопровождением поравнялся с возглавляющими колонну русов стрелецкими сотниками.
– Никак, княже, к нам в Русу путь держишь? – поинтересовался Жировит, немолодой, много сражений прошедший сотник, грубое, словно из камня высеченное лицо которого украшали широкий, плохо заросший шрам от подглазья до челюсти.
Гостомысл обгонять колонну не стал, и придержал разогнавшегося скакуна.
– Ну, сами-то вы люди скромные, себя хвалить не будете. Придется, значит, мне рассказать князю Здравеню, как его стрельцы отличились, – Гостомысл говорил все это шутя, легко, как понимали все, тем не менее, сам князь-посадник подумал, что высказать Здравеню такие слова требуется обязательно. Похвала любому приятна. Даже если она не тебе лично адресована, а твоим людям. И Здравень должен будет это оценить. Стрельцы-русы стояли на глазах у Гостомысла, и ни один не дрогнул перед суровой свейской колонной, которую они же и превратили вскоре из суровой в убегающую.
– Мы сделали, что могли и что умели, – скромно констатировал второй стрелецкий сотник – Угоняй, мрачноватый и крепкоплечий вой с лохматыми бровями, свисающими над глазами. Может быть, он и не был по жизни мрачным человеком, но брови делали его лицо таким. – Только нашему градскому воеводе говори – не говори, он все равно стрельцов не ценит. Не понимает, что они могут сделать. Блажен никогда бы три с половиной сотни против целого войска в узком месте не выставил, как Бравлин сегодня.
– Чуть больше, чем две с половиной, – констатировало Русалко, не отставший от князя-посадника. – Со мной было семь десятков. Конечно, два десятка битву не решают, тем не менее, каждый из моих стрельцов по три десятка свеев, почитай, на лед положил. И вы так же… Значит, общими стараниями мы… Считать не хочется. Много, короче говоря… Их вообще, как я смотрю, чересчур мало осталось. Может, кто и убежать сумел. Или потонуло так много…
А князь-посадник Гостомысл предпочел объяснить ситуацию:
– Князь Бравлин тоже раньше в силу стрельцов не верил. Эту силу ему мой сотник Русалко на примере перебитых франков показал. Теперь поверил, и использует их, как следует.
– Наш Блажен все равно животом упрется, и назло Войномиру не будет так воевать.
– Так переходите к нам, в чем сомнения… – пошутил Гостомысл.
После шутки возникла неловкая пауза. Стрельцы стеснялись даже шутливого предложения, словно им предложили открытое предательство.
– А я вообще-то думал, что воевода Славер забрал с собой всех опытных воев. Как же вы остались? – ломая недоверчивое настроение, поинтересовался Русалко.
– А ты откуда знаешь, что Славер с полком ушел? – сурово удивился Угоняй. – Нечто он тебе докладывать стал бы…
– Доложил. Мы со Славером в дороге встретились. Мы с князем Бравлином и с ваграми – сюда, а он – туда, по вызову своего князя… – за сотника объяснил Гостомысл. – Издали друг друга заметили, чуть в сече не сошлись. Но князь Бравлин «выправил» встречу. Развел полки…
Ответ сотников удовлетворил, и уже недоверия не вызвал, хотя они помнили недавно, что Гостомысл увез в закатную сторону их князя Войномира, весьма любимого и уважаемого в войске. Увез с тем, чтобы Войномир в далеких землях своей матери остался. Наверное, навсегда.
– Славер больше молодежь с собой забрал. Кто семьей и детьми не оброс, – объяснил все же Жировит, соблюдая приличествующую вежливость. – А нам куда от жены да от детей? Оттуда, чать, домой на праздник не наведаешься. В Бьярмии-то родню изредка только видели. А оттуда вообще не добраться…
– Это да, – согласился Гостомысл. – Княжество бодричей от нас далеко. Ну, да молодежь ваша там себе жен найдет. Бодричи же ваши родственники, как наши – вагры.
– Найдут, наверное, – неохотно согласился Угоняй. – А князь Войномир, стало быть, воротиться домой совсем не желает?
– Я думаю, что ему на Руяне дел много найдется. Да и старец Вандал сказал ему, что теперь его жизнь будет там проходить, где Свентовиту поклоняются. Значит, Свентовит его к Перуну не отпустит. А потом путь Войномира дальше за закат лежит. Вандал предсказал ему роль важного полководца среди франков. Говорят, король Карл Каролинг славянских полководцев любит. И всегда им самые важные участки войны доверяет. Не зря князя-воеводу Дражко с войны против баварского герцога отпускать не хотел. Земли в своей стране предлагал.
Колонна уже прошла между многочисленными островами, расположенными у полуденного берега Ильмень-моря, и вошла в устье Ловати, чтобы по льду подняться до впадения в Ловать реки Полисти, и по льду же последней подняться до самой Русы. Что Полисть, что Ловать, не обладали таким течением, как Волхов, и не имели многочисленных стремнин и перекатов, и потому лед даже в теплую зиму здесь вставал прочный. Зимняя дорога здесь была укатанная. Но колонну, видимо, заметили издалека, и в устье Полисти ее ждало множество саней с жителями Русы, празднующими победу. Каким-то ветром весть о победе была уже доставлена и сюда. Сами же вплоть до самого города сопровождали колонну воев. Люди приветственно вскидывали руки, что-то кричали. Мальчишки бросались снежками в пленных свеев, и те молча сносили такое к себе отношение. Вообще-то они знали только свои обычаи. Согласно их скандинавским обычаям, в плен угоняются женщины и дети, которых потом можно продать на невольничьем рынке, и неплохо заработать. Кого-то оставляли себе, чтобы помогали женам в хозяйских делах, работали. Мужчин просто убивали в бою, а пленных вешали, как сегодня эти же славяне повесили свейских разведчиков. И потому было понимание того, что их тоже повесят. Об этом даже сказал кто-то из общей колонны. Сказал на своем языке, непонятном славянам:
– Хотят праздник устроить для ворон. Приведут в свой город, а там по стенам развесят. Значит, судьба у нас такая, глаза воронам отдать. По мне погребальный костер намного лучше петли… Но уж, видимо, кто что заслужил…
– Повесить могли бы сразу. Не стали бы себе руки ломать, нас связывая, – ответил кто-то другой. Может, продадут. Славяне… Они же не знают, что мужчин в цвете лет на рынках неохотно покупают. Побаиваются… Одного – двух еще могут купить, но не две же тысячи…
– Значит, повесят, когда продать не смогут, – сделал свой вывод первый. – Еще немного проживем…
Этот разговор никому настроения не добавил. А настроения после разгрома и без того не было. Но неизвестность дальнейшей судьбы заставляла страдать всех.
– А где Альвгейр? Он славянский язык знает. Видел его кто-то? Жив он, кажется, не утонул. Где-то его тощая физиономия мелькала, помню, когда нам руки связывали.
– Он где-то в самом конце идет. Я видел, когда на реке оборачивался, когда его к общей веревке привязывали. Правда, пусть спросит у славян. Кто там позади идет, передайте Альвгейру от всех просьбу.
Колонна зашепталась. Но это было быстро пресечено воями, которые были приставлены специально, чтобы за ними следить. Пару ударов тупым концом копья в затылки и в спины подействовали на разговаривающих убедительно. Тем более, доспехи со свеев сняли, и загрузили в отдельные сани. В те самые сани, в которых раньше ехала в сторону Новгорода свейская пехота. Одних саней, конечно, не хватило, но саней в запасе было много, и в лесу лошадей не оставляли. Волкам и без того было, чем поживиться. А лошади с санями могли и в городе сгодиться. Правда, все сани, как и все доспехи, забрали себе словене, но русы в данном случае обиды не высказали. Они понимали ситуацию. И многие чувствовали перед собратьями вину за сожжение и разорение Славена. А раздел добычи, считали, таким и должен быть.
Так и шли эти две колонны – одна колонна из победителей варягов-русов, вторая – из связанных побежденных свеев, и свеям так и не удалось узнать, что ждет их впереди.
Так, один вой из первых рядов колонны пленников, сказал вдруг громко:
– Все! Силы мои не беспредельны! Ноги идти отказываются. Все одно в петле болтаться. Так не все ли равно где! Пусть здесь вешают.
– А я как-то слышал, – сказал другой пленник у говорившего из-за спины, что славяне меняют пленников на пленников. Правда, тогда меняли руяне. Но строго – человека на человека…
– А кто из наших конунгов еще не так давно в набег ходил?
– Рагнар Одноглазый а земле кривичей был. Только его там тоже побили. Но он, убегая, к латгалам попал, и тех побил. Много пленных привез…
– Может, и нас обменяют… – мечтательно высказался тот, что только что желал быть повешенным. И зашагал быстрее и даже бодрее…
Когда въехали в город, колонна сразу свернула в сторону, чтобы добраться до своих казарм, расположенных неподалеку от городской стены. В казарме решено было временно разместить и пленных. А Гостомысл со своим стрелецким сопровождением отправился в терем князя Здравеня, надеясь, что в это время Здравень уже проснулся, и даже успел хорошо поесть. Когда их князь голоден, – говаривали русы, – к нему лучше не приближаться. Но, видимо, Здравень, в самом деле, успел пообедать, да и время было уже не раннее. Вечер приближался стремительно, и тьма уже начала окутывать улицы Русы. Во дворе княжеского терема князь-посадник не стал расседлывать своего коня. Он только вместе с Русалко передал повод стрельцам сопровождения, и так же, в сопровождении сотника, поднялся на второй этаж. Там дворовые люди сообщили Гостомыслу, что у князя собрались и воевода Блажен, и посадник Русы Ворошила, и пока пьют мед, и о чем-то беседуют. Не велели беспокоить. Однако Гостомысл не собирался дожидаться, когда беседа престарелых правителей города закончится. Князь-посадник Новгорода справедливо полагал, что все трое могут из баклажки лишнего хлебнуть, и уснуть за столом, и потому просил передать князю Здравеню, что прибыл из Новгорода князь-посадник Гостомысл, просит принять, а если Здравень сейчас принять не может, Гостомысл или через недельку заедет, или раньше ждет князя Русы у себя в городе. Приехать желательно вместе с посадником Ворошилой.
Гостомысл в этот день и вправду устал сильно. Он ночь не спал, проводя, практически, все время в седле, на легком морозе, и согревался только во время короткого доклада сотника Русалко в рабочем сарае ошкуйских плотников. Но это было вскоре после рассвета, а сейчас уже приближался вечер. Тем не менее, не усталость заставляла Гостомысла так себя вести, а только непомерная гордость местной знати, которая после сожжения Славена желала себя в собственных глазах возвысить, унижая князя-посадника, сына князя Буривоя, который когда-то сам держал Русу в постоянном страхе нашествия. Этого соседям Гостомысл позволить не мог, и желал сразу поставить их на место.
Посланный вернулся быстро.
– Княже Здравень приглашает тебя, князь-посадник, в свою горницу. Пойдем, что ли…
Гостомысл, присевший было на лавку у печки, лениво поднялся, обернулся, потрогал рукой горячие печные изразцы, словно проверяя, давно ли печь топлена, и кивнул:
– Пойдем, что ли… Русалко! Со мной!
Дворовый человек услужливо придержал дверь в горницу. Дверь в эту горницу была намеренно сделана чрезвычайно низкой, чтобы входящие поневоле кланялись князю Здравеню при входе. Но Гостомысл, не желая отвешивать местному хозяину поклон, обернулся к Русалко, что-то шепнул ему, и вошел почти боком, даже сразу не взглянув на самого Здравеня. Но его вынужденный поклон можно было одинаково отнести и к сотнику стрельцов, что вошел следом за князем-посадником, и к дворовому человеку терема князя Здравеня, что дверь придерживал.
И только после этого Гостомысл осмотрелся.
Князь Здравень сидел в своем кресте на подиуме. Перед ним, торцом к княжескому креслу, стоял стол с едой. Сбоку от стола стояла скамья, на которой сидели воевода Русы Блажен и посадник города Ворошила. И у того, и у другого бороды были в крошках. Скамья по другую сторону стола была свободна. На столе, прямо в глубоком деревянном корытце с водой стоял настольный кованный светец[125], в котором были зажаты пять лучин. Большие напольные светцы стояли по бокам стола. Каждый тоже имел по пять лучин. Перед светцами на полу были выставлены наполненные водой деревянные корытца, но не такие маленькие, как корытце на столе. И, при всей тусклости освещения, Гостомысл сумел увидеть, что бороды людей за столом испачканы чем-то жирным. Видимо, он своим приходом прервал их трапезу, совмещенную с деловым разговором.
– Здрав будь сам, князь Здравень, и твои гости, – вежливо сказал Гостомысл.
– И ты здравствуй будь, княже Гостомысл, – ответил Здравень настолько важно и с чувством высокого своего положения, что это граничило с презрением к вошедшим. – Дошли до нас слухи, что вы с братом моим князем Бравлином Вторым отбили свеев…
Гостомыслу никто не предложил не только за стол сесть, но даже не предложили вообще присесть. Это уже было верхом холодности приема и вообще невежливости. И потому князь-посадник решил ответить хозяевам Русы тем же оружием. Он осмотрелся, увидел скамью у жарко натопленной печи, и махнул рукой сотнику своего сопровождения:
– Присаживайся, Русалко. В ногах правды нет…
Сотник, легко «прочитавший» ситуацию, игру Гостомысла понял, и не просто сел на краешек скамьи, но и ногу на ногу забросил, а руками за спиной на край скамьи оперся. В общем, показал свою свободу и полное отсутствие стеснения перед хозяином терема и высокими сановниками Русы. То есть, открытое неуважение к ним. Сам князь-посадник без раздумий сел рядом, и повернулся в сторону князя Здравеня.
– Если такие слухи только и дошли, то они не отображают того, что произошло, – спокойно ответил Гостомысл на слова хозяина. – Мы не просто отбили их, мы их полностью разбили, и большей частью уничтожили. Из девяти тысяч, что конунг Эйстейн Оборотень привел в нашу землю, почти пять тысяч были или убиты или утонули в Волхове, когда они побежали от нас, и треснул лед, а четыре тысячи мы захватили в плен, чтобы использовать их труд на восстановлении города.
– Это большая и редкая победа! – не мог не отметить посадник Ворошило. – А сколько войска было у тебя и у князя Бравлина?
– У нас было несколько больше шести тысяч. Это вместе с тем двухтысячным полком, что пришел на помощь из вашего города.
– Знатная, должно быть, сеча была! – восхитился и воевода Блажен, и даже жирной рукой махнул, словно в руке у него меч был.
Гостомысл вспомнил обещание, которое он вроде бы в шутку дал воям-русам на льду Ильмень-моря, и решил, что даже шутливое обещание следует выполнять. И потому сказал:
– Большой сечи не было. Основную работу сделали стрельцы. В том числе, и ваши две сотни. Сотники Жировит и Угоняй – просто молодцы. Они не дрогнули даже тогда, когда я начал волноваться, и вместе с моим сотником стрельцов Русалко, – князь-посадник показал рукой на сидящего сотника, который согласно наклонил голову, подтверждая слова Гостомысла, – перекрыли реку поперек, когда свеи наступали двумя колоннами. Стрельцы подпустили свеев так близко, что это, на мой взгляд, казалось уже опасным. Однако, они свое дело знали, и предвидели, что произойдет. В итоге две сотни ваших стрельцов и семь десятков моих остановили наступление, и заставили свеев бежать по льду реки. А там, с двух сторон, их просто сначала расстреливали с берегов, а потом наши вои спустились на лед сами, и загнали свеев в тяжелом вооружении на середину Волхова, где на стремнине лед самый слабый. И лед провалился.
– Я никогда не поверю, чтобы меньше трех сотен стрельцов остановили две воинские колонны свеев! – Громко и категорично сказал воевода Блажен, поднял кулак, чтобы по столу стукнуть, утверждая авторитетность своего мнения, но глянул на князя Здравеня, и кулак тихо опустил. Здравень всегда с уважением относился к обычаям древних. А древние говорили, что стол – это божья ладонь, и бить по столу кулаком – равносильно тому, чтобы нанести удар богу.
Гостомысл еще обдумывал свой ответ воеводе Русы, когда в горнице раздался грубоватый и слегка ехидный смех сотника Русалко.
– Что ты? – сильно себя и свое мнение уважая, спросил с возмущением воевода Блажен. – Над чем смеешься, сотник?
– Знать ты, воевода, совсем воевать не умеешь, коли так говоришь… – откровенно издевался над Блаженом молодой сотник, поддерживая игру князя-посадника. – Такого воеводу свейские дети по полю вприпрыжку погонят…
Блажен, выслушав оскорбление своего боевого достоинства, встал, как встал и сам князь Здравень, хотя для него это было нелегким делом. Но Здравень промолчал, отчасти и потому, что знал своего воеводу прекрасно, и знал, что тот сам не выиграл ни одного сражения с теми же словенам, и до того, как сел на боевого коня князь Войномир, Блажен бывал несколько раз крепко бит князем Буривоем. А когда требовалось вести варягов в сечу, руководил им обычно какой-то другой воевода, которому Блажен всегда старался только помешать, чтобы не поделиться с ним своей властью. Так совсем недавно было, например, с воеводой Славером, когда тот в итоге без помощи городской дружины сжег Славен. А Блажен, в отличие от своего князя, не удержался, чтобы не сказать Гостомыслу:
– Ты, княже, прикажи своему слуге попридержать язык и знать свое место. А лучше вообще выгони его из горницы. Пусть в сенях подождет.
– А он мне не слуга. Он боевой сотник стрельцов, который отлично бил и ляхов с пруссами, когда мы через Пруссию проходили, и франков в стране вагров, и свеев в нашей земле. А боевые сотники у нас слугами не считаются. Они – свободные люди. Но сотник Русалко входит в мое сопровождение и в сопровождение князя Бравлина, и потому он обязан быть рядом со мной. Кроме того, я не вижу причины выгонять из горницы человека за то, что он сказал правду. Если ты, воевода, не веришь в то, что сделали стрельцы, это только твоя беда. А они это сделали. В том числе, и стрельцы-русы, обученные так воевать, кстати, не тобой и твоей головой, а князем Войномиром. Они уложили на льду больше тысячи конных копейщиков и шведскую пехоту. А кто хотел жить, повернули назад.
– А где сам конунг Оборотень? – не встревая в спор, спросил князь Здравень. – У нас с ним, кстати, был подписан договор о ненападении. Когда он приходил со своей дружиной в прошлый раз, это было лет, кажется, восемь тому как, а то и десять, мы от него отбились, и Оборотень перед отступлением затребовал переговоров. Переговоры тогда вел от всего объединенного войска твой потом погибший старший брат, Гостомысл, княжич Володислав. Буривой поручил ему это дело. И Володислав договорился с Одноглазым, что позволяет тому беспрепятственно уплыть по Волхову на своих драккарах, за что конунг взял на себя обязательство никогда больше не нападать на наши земли. Он нарушил свое слово, и неплохо было бы с него спросить за это. Например, штраф наложить… Я так думаю, что князю Бравлину деньги нужны сейчас большие. И такой штраф пришелся бы кстати. Кажется, такой штраф даже договором предусмотрен.
– Мы, княже, не имеем возможности просмотреть договор, поскольку княжеский терем во время пожара был полностью уничтожен вместе со всеми документами.
Здравень сел, и удовлетворенно кивнул.
Ему удалось перевести разговор на другую тему, и избежать ссоры между своим воеводой и князем-посадником Новгорода. А только перед приходом Годослава Здравень со своим ближайшим окружением обсуждал, как им неназойливо приобрести влияние на князя-посадника Гостомысла, и как аккуратно натравить его на князя Бравлина Второго. После крупной ссоры приобрести такое влияние было бы невозможно. Но все свои действия князь, посадник и воевода обговорить не успели. Они только договорились о том, чтобы как-то показать Гостомыслу хотя бы простейшие вещи. Такие, как разницу в приеме князя и посадника. Чтобы Гостомыслу, мысленно когда-то уже свыкшемуся с тем, что он будет верховным князем словен, было завидно. А зависть часто толкает на недобрые поступки. И именно этим разговором был вызван тот холодный прием, что был оказан князю-посаднику. Но, как гибкий политик, князь Здравень сразу понял, что подобное поведение только обострит их отношение с Гостомыслом, и не позволит варягам хоть как-то влиять на него. Значит, следовало идти другим путем. Следовало попробовать мягкость.
– Хорошо. Я мог бы дать Бравлину в пользование буковую дощечку[126] со смоляной печатью конунга. Он своим серебряным перстнем договор запечатал. Я выделю, если есть возможность ею воспользоваться, на время, только прошу вернуть его, когда отпадет надобность. Так что, княже, есть сейчас такая надобность? Или за конунгом, чтобы стребовать с него штраф, придется к свеям отправляться?
– Есть необходимость, – Гостомысл трижды стукнул левой ладонью по рукоятке длинного меча на боку у своего сотника. – Если на Русалко сейчас меч Оборотня, значит, сам оборотень валяется в каком-нибудь холодном сарае в Людином конце, куда отвезли пленников. Не знаю, может, князь Бравлин, который уже во второй раз берет Оборотня в плен, решил уважить его, как когда-то уважил король Готфрид Скъелдунг, и выделил ему целый дом под тюрьму, или хотя бы одну горницу. Но я бы бросил его в холодный сарай. Кстати, Ворошила, ты не знаешь, где мне найти волхва Велибуда, чтобы он поставил конунга на ноги.
– А что с ним?
– Его ударил по затылку обухом топора плотник. Оборотень, кажется, почти разучился после этого ходить.
– Я пришлю тебе Велибуда… – пообещал князь Здравень, и прошлепал жирной ладонью по скамье, призывая дворового человека. Когда тот пришел, Здравень что-то прошептал ему на ухо, и человек торопливо вышел…