Князь-посадник Гостомысл несколько раз обеспокоенно посматривал на Русалко и других сотников. Все стрельцы, и словене и русы, одинаково зажали между пальцами по пять стрел, но сами луки пока не поднимали, и не прицеливались. Гостомыслу казалось, что уже пора начинать, иначе противник может прорваться. Но сотники не торопились. Они хорошо знали, что колонны могут повернуть назад, и выйти из-под обстрела за ближайшим поворотом реки. И чем позже они это сделают, тем больше стрел придется израсходовать стрельцам. Конечно, уйти от бойни свеи не смогут. По всей протяженности колонн их вот-вот начнут расстреливать с берегов. В том и опасность вытягивания полков в колонны, что колонны эти можно рассечь, и уничтожить по частям. Кроме того, свеи должны понимать, что славянские дружины во многом именно из стрельцов состоят. Но даже те, кто не имеет сложных славянских луков, способны стрелять из луков простых, а это тоже достаточно опасно, когда дистанция минимальная. А стрелять начнут обязательно. С правого берега – колонну у берега противоположного, чтобы никто не нашел убежища под обрывом, с левого берега – колонну у берега правого. А потом, когда стрелы подойдут к концу, сверху на лед посыпятся полные справедливой ярости вои, и с разбегу будут врубиться в свейские ряды, если эти ряды еще сохранятся, и выбьют из туда, где стремнина шепчется о чем-то с тонким льдом. Тонкий лед тяжелых свеев не выдержит. У них же даже лошади сплошь доспехом покрыты. Тогда уже, как начнется сеча, и потом, когда лед треснет, стрельцам работы почти не будет, поскольку в толчее общей сечи, когда все мечутся, и постоянно меняю позицию, трудно выбрать чужого для прицельного выстрела. Хотя тоже можно. Но эти выстрелы будут редкими. А в прорубях топить стрелы смысла не много. Никто в тяжелом вооружении выплыть не сможет. А встать на дно можно только на перекате. Но долго ли простоишь в ледяной воде при морозе? Пойдешь искать, где на лед выбраться, и сразу ко дну отправишься…
– Русалко! – не выдержал все же князь-посадник, и поторопил сотника стрельцов.
– Еще чуток, княже… – Русалко взгляда не отрывал от колонны конных копьеносцев, и, не глядя, взял в руки свой берестяной рожок, так же не глядя вставил в него тростниковый мундштук, который вставляется перед подачей сигнала, а потом вытаскивается, и приготовился дать сигнал.
Сигнал, наконец, прозвучал, застучали тетивы по защитным пластинам. Колонна ринулась было вперед, туда, откуда летели в нее стрелы, но набрать скорость сразу ей помешали тела упавших с коней убитых воинов, и остановившиеся кони. Это вызвало путаницу, смешало ряды, нарушило стройность, которой всегда отличалась атака копьеносцев. Но тут к самым крайним стрельцам присоединились их товарищи, стоящие правее, ближе к центру реки. Колонну, чуть сдвинувшуюся вперед, уже не скрывал пар над перекатом, да и сами стрельцы сместились ближе к берегу, поскольку по центру к ним никто приблизиться не мог. А стрелы летели порциями. Каждый выпускал из по пять штук подряд, и редко какая стрела летела мимо цели. Лед уже плотно покрылся телами убитых и, изредка, раненых. Копьеносцы направляли коней вперед, но кони были умными животными, и не хотели наступать на людей, шарахались в стороны, беспокоились и волновались от запаха крови, били копытами. Но лед у берегов держал свеев. Пока никто не проваливался в воду. Видимо, мороз все же был достаточным, чтобы реку сковать. Но стрелы продолжали свой убийственный полет. И левая колонна сначала замерла, потом передние ряды начали разворачиваться, чтобы бежать от безостановочно летящей в них смерти, от которой даже щиты не спасали, потому что стрелы насквозь пробивали деревянные щиты, оставляя в древесине только оперение, в наконечники и древки пробивали доспехи так легко, словно они были из тонкой ткани сделаны. Спасения от стрел было возможно только в бегстве. И в это время сработал эффект толпы. В толпе всегда так бывает. Когда испуганно побежит один, за ним следом сразу же побегут те, кто находится к нему ближе. Словно какая-то зараза трусости на недавно стройные ряды нападает, стараются убежать, один другого отталкивая, один другим прикрываясь, и надеясь, что стрела настигнет того, кто рядом, а не того, кто инициировал бегство. А за первыми, тоже подверженные общему страху, устремляются и остальные. И этот страх, словно густое облако, накрывает даже тех, кто наблюдает все это издали. Они тоже бегут. Бездумно, в панике, не думая даже, куда бежать. Лишь бы подальше от преследующей их смерти. К другой, более страшной смерти – в воде, не знающей жалости…
Примерно такая же картина наблюдалась и у другого берега Волхова, вдоль которого продвигалась на санях тяжелая свейская пехота. С той лишь разницей, что пехота не впряженных в сани коней погнала вперед, что могло бы быть самым верным решением, хотя и не обязательно верным, потому что стрельцы могли бы без труда стрелами и лошадь в санях остановить. А пехота попыталась самоуверенно покинуть свои сани, и начала выстраиваться в несколько мощных, как думалось самим свеям, непоколебимых каре[118]. Но каре не могло передвигаться со скоростью лошади. А стреляли варяги-русы ничуть не хуже словен. Более того, с легкой руки князя Войномира нанесение массированных атак стрельцами с каких-то пор стало основной тактикой русов, и они к этому уже успели привыкнуть. И каре «разваливать» варяги тоже умели хорошо. И начинали одновременно с центра передовой линии и с углов. И уже после нескольких успешных стрелецких атак оказывалось, что каре перестало быть квадратом, и превратилось сначала в круг, а потом и вовсе рассыпалось на отдельные кучки. Мощные стрелы пробивали щиты вместе с воинами, и скоро некому было встать в первый ряд. Каре рассыпалось до того, как успевало приблизиться к стрельцам. И, как только рассыпались три первых каре, едущие следом на лед даже выбираться не стали, просто начали разворачивать сани. С такой массированной и хорошо организованной стрелецкой атакой свеи тоже раньше, во время многочисленных походов в славянские земли, не встречались. А когда встретились, то просто сломались характером, потеряли всю свою волю и стремление к завоеваниям. И побежали, мешая друг другу. Обе колонны, растянутые вдоль берегов Волхова, сначала просто застряли, не имея возможности развернуться и быстро двигаться в обратную сторону. А на решение, как им себя вести в дальнейшем, у них просто времени не осталось, потому что с берегов вдруг тоже посыпались стрелы. И в таком количестве, что стоило удивиться – откуда вообще эти славяне столько стрел набрали, и где они столько людей нашли, чтобы те вышли навстречу мощной армии нашествия. По мыслям свейских конунгов, словене вообще не имели возможности к сопротивлению. Эта мысль уже давно и прочно во все свейском войске жила и присутствовала на подсознательном уровне. Это тоже сослужило плохую службу армии нашествия. Армия была настроена на то, чтобы убивать, и совершенно не была готова к тому, что ее будут так безжалостно, и даже с каким-то воинским изяществом, уничтожать. А когда с берегов стали спускаться вои, пришлые полки вообще не выдержали атаки. И если пехота еще пыталась вначале оказать какое-то сопротивление, хотя уже и без построения карте, то конные копейщики, чьи длинные копья в тесноте общей сечи вообще ни на что не годились, сразу копья побросали, и, вместо того, чтобы за мечи взяться, стали к центру Волхова сдвигаться. Причем, сдвигались так стремительно, и такими большими массами, что на противоположном участке сечи пехотинцы, видя большое количество своих всадников, интуитивно рассчитывая найти у знаменитых копьеносцев защиту, тоже стремительно начала движение на сближение. Славяне не преследовали ни тех, ни других, только подгоняли их стрелами, торопили, понимая, что сейчас должно произойти.
И произошло. Лед не выдержал…
В сложный момент реальности невозможно предсказать, как поведет себя каждый в отдельности человек. Самый отважный воин в какой-то момент может поддаться панике и унынию. Недавно только свеи шли пусть и не очень стройными, но колоннами, соблюдая строй, а теперь превратились в неуправляемую толпу. Недавно только они чувствовали себя грозной силой, воинами, а теперь, когда лед трещал и ломался под ногами… Куда только делась их сила! Куда исчезла их самоуверенность. Тех, кто проваливался и шел ко дну, даже спасти не пытались. Да это было и невозможно. Они сами старались ухватиться за лошадей, но лошади стремились сбросить лишний балласт, и выкарабкаться на ломающийся лед, что было невозможно. Славяне отступили на берег, потому что не обработанный «водолеями» лед и под их ногами трещал. И уже не тратили стрелы, не пытались отнять у Волхова его законную добычу.
– Лошадей жалко… – сказал сотник Русалко, и пустил одну за другой пять стрел в лошадей, которые пытались спастись, но не имели такой возможности, и только последние силы теряли.
Стрельцы выдвинулись вперед, думая помочь воям колонн Бравлина и Первонега, но такой необходимости уже не было.
Часть свеев все же не ушла под воду, а сумела добежать до крепкого прибрежного льда, и там грозные недавно захватчики падали на колени, поднимая руки к славянам, молили о пощаде. Их начали связывать. Веревки были у самих захватчиков. Те самые веревки, на которых они надеялись вести домой живую добычу. Однако сгодились эти веревки и для них самих.
Князь Бравлин выехал на высокий берег, и из седла наблюдал за происходящим. На противоположном берегу, точно так же, как князь, наблюдал за гибелью сильной свейской дружины и воевода Первонег, замерший на обрыве, точно скала. И даже тяжелый вороной конь его не шевелился, чувствуя, что происходит нечто важное.
– Не больше двух тысяч пленников брать, – дал громкую команду князь. – Будут у нас в лесу работать, бревна готовить. И вал насыпать будут…
– Тогда надо брать больше, княже, – подсказал только что подъехавший Гостомысл.
– На этом уже однажды, кажется, во время завоевания Дакии, обожглись римляне. От жадности они захватили после битвы столько пленных, что не смогли прокормить ни рабов, ни себя. Мы сами едва можем прокормить свой народ. Наши основные запасы провизии сгорели. И больше двух тысяч, как я посчитал, мы не сможем прокормить. Иначе самим будет нечего есть. Да и две тысячи – уже на условиях строжайшей экономии, и увеличения количества людей в охотничьих и рыболовных артелях. Впрочем, среди пленников много знати. Мы сможем, надеюсь, поменять эту знать на провизию. Знатных ярлов и конунгов можно захватывать свыше первых двух тысяч. Из всей знати работать в лес я отправлю только конунга Оборотня. От остальных будет мало пользы. Я вижу, у Русалко на поясе меч Эйстейна! Сам он, надеюсь, жив?
Русалко только подъехал к князю Бравлину, и сразу доложил.
– Я проверил. Конунг находится в рабочем сарае в Ошкуе со связанными руками и ногами. Его ударили обухом топора по затылку. Жалуется, что ничего не видит, и голова сильно болит. Это не удивительно. Голова хрустнула, как сосна под тем же топором. Но местный знахарь говорит, что жизни конунга ничто не угрожает. С него сняли доспехи, и пожаловали ему с плотницкого плеча драный тулупчик, чтобы не застыл, как сосулька. У конунга и без того из носа рука течет. Доспехи его с моего разрешения разделили между воями. Волчью шкуру выбросили. Выделка, говорят, плохая, шкура сильно хрустит. Вои продадут доспехи кузнецам или воям в Русу. В такую пору для простых людей любой приработок хорош. И еще, княже… Я надеюсь, что свеи уже не скоро к нам в гости пожалуют. А то у моих стрельцов кончаются стрелы. Да и у других, насколько могу предположить, тоже. Нужно стрелочников[119] засадить за работу.
– Засадим, – пообещал князь. – Как только вернемся, я сразу сделаю заказ.
Бравлин повернулся к Гостомыслу.
– Да, княже, пусть русы берут себе пленников, сколько желают. Потом они смогут сдавать их нам внаем для строительства вала или работы в лесу. Так и передай им, что смогут на пленниках заработать. Для другой работы, более сложной, я думаю, эти вояки не пригодны. Они кроме меча и копья в руках ничего не держали. И работать не умеют. У шведов все обязанности разделены строго. Каждый умеет делать только свое. Один строит, другой сжигает…
Это было сказано с легким презрением. Князь Бравлин гордился тем, что когда-то еще в Старгороде издал указ, которым обязывал всех своих воев до сотников включительно приобретать какое-то гражданское ремесло, и во времена, когда не было войны, им заниматься. И при строительстве Новгорода навыки воев-вагров нашли себе применение не только в сече. Практически, все вои умели держать в руках топор, и владели этим основным в строительстве инструментом не намного хуже профессиональных плотников.
Побоище свеев, казалось, завершилось, но неожиданно откуда-то с низовья Волхова послышались непонятные звуки. Конечно, звуки шли не с самого низовья, до которого было несколько часов хода, а с окончания свейской колонны. Часть свеев успела все же развернуться, и, насилуя резвость своих лошадей, попытаться убежать, бросив на произвол судьбы передовые отряды. Впрочем, помочь им задние полки и без того не могли, даже если бы имели такое желание. Пройти вперед серединой реки они не рискнули – слишком тонким там был лед. В местах, где ветром выдуло снег со льда, можно было через ледяное покрывало рассмотреть плавающую в воде рыбу[120]. Но это же давало возможность понять, что по такому льду можно было бы только на пузе проползти, но ни верховому, ни саням ступать или наезжать на такой лед не рекомендовалось. Лед был тонок даже на взгляд. И потому задние ряды колонны не могли помочь передним рядам. И князь Бравлин все это просчитал, когда выставлял засаду. И именно по этой причине приказал завалить засекой лесную зимнюю дорогу, чтобы заставить свеев выйти в неудобное для их передвижения русло реки, и вытянуться на значительное расстояние, что само по себе было уже опасно. Но опасно это было, посчитали свейские конунги, только тогда, когда враг имеет основательные силы для сопротивления. А в сгоревшем городе этих сил, по мыслям свеев, быть не должно было.
И вот, эти самые задние полки общей колонны, без сомнений развернулись, и в бега отправились, как только поняли, что впереди их товарищей просто уничтожают, и, с большой долей вероятности, вот-вот доберутся до них. Но пока их спасла река, заставив вытянуться двумя длиннющими колоннами. Настолько длинными колоннами, что у князя Бравлина просто не хватило воев, чтобы создать строй необходимой плотности для атаки сверху на всю колонну. А растягивать свой строй Бравлин смысла не видел. Тогда терялось бы его преимущество. Задние ряды свеев, видимо, рассчитывали выйти поскорее к устью Волхова, добраться по льду до Невы, тоже льдом покрытой, и оттуда бежать дальше к морскому берегу, где оставили свои драккары, чтобы скрыть свой позор в своих виках. Но выйти не удалось. Как и приказывал сотник Русалко в выполнение плана Гостомысла, его три десятка стрельцов, перебив разведку свеев, отступили к крепости Ладога, где уже собрались в единый кулак все стрельцы крепости и города. А как только войско свеев вступили на лед, и углубилось в реку, стрельцы перекрыли выход. И когда беглецы думали уже, что спаслись, их встретили новые стрелы. Стрельцов было около четырех сотен, и первой же тучей[121] стрел они перекрыли свободный выход кучей человеческих тел, исключив развитие скоростной атаки на себя. А как только свеи остановились в нерешительности, они сразу стали объектом для уничтожения. Понять, что происходит, свои не сумели, они снова развернулись, и в панике побежали уже туда, где только недавно находились, и где их и их товарищей попросту побивали. А стрельцы, как обычно, легко вооруженные, без опасения проломить лед, начали преследование, и погнали остатки войска в сторону верхней засады. И опять свеев подвел лед, не выдержавший их беспорядочной и неосторожно передвигающейся массы…
Связывание и выстраивание пленников в одну пешую колонну по двое в ряд заняло времени больше, чем продолжалась сама битва. Причем, Бравлин сразу разделил колонны, чтобы они не путались, и не мешали в передвижении одна другой. По левую сторону реки в направлении движения к Новгороду двинулась колонна, которую набрал сам Бравлин. Вернее, новгородцы по его приказу. По правую сторону пошла связанная колонна, которую позволили взять русам, расплатившись с ними за ратный труд пленниками, хотя могли бы и не расплачиваться вообще, поскольку, вступая в ряды защитников Новгорода, варяги-русы и свой город тоже защищали. Об этом сразу шел разговор. Но князь Бравлин Второй опять проявил свою мудрость. Не имея возможности содержать и кормить большое количество пленников, посчитал, что выгоднее будет дать возможность соседям содержать их, и соседям же зарабатывать на том, что они будут сдавать в аренду рабочую силу. В любом случае Бравлин намеревался просить русов о помощи рабочими руками. Но рабочие руки рабов всегда стоят дешевле, чем рабочие руки свободных горожан. И потому князь дал возможность заработать варягам-русам с тем, чтобы самому потом платить меньше.
Знатных свеев связывали отдельно, в небольшую колонну. Определить их по доспехам и по оружию было не так и сложно. Знатные люди, конунги и ярлы, всегда отличаются внешне от простых воев. Небольшая колонна свейской знати тянулась последней. Эти люди не привыкли ходить пешком, тем более, со связанными руками, привязанными к одной общей толстой веревке. Но их умышленно ставили в одно положение с простыми воями, заставляли страдать, и чувствовать свое унижение. Такие люди быстрее захотят свободы, и за них быстрее доставят выкуп. За выкупом, естественно, будут отправлены купцы, как всегда это бывало. Ярлы и конунги сначала возмущались неуважительным к себе отношением, но после нескольких ударов тупым концом копья в ребра, если ребра были панцирем не прикрыты, а если прикрыты, то в лоб, всю свою гордость и надменность теряли. И только одного конунга Эйстейна Оборотня везли в санях. Но вовсе не от великого к нему уважения, а просто потому, что он еще не пришел в себя после полученного удара обухом топора по затылку. Да и ноги у конунга были связаны.
– Если что, я к нему волхва Велибуда пришлю, – пообещал воевода Первонег. – Велибуд меня своими настойками быстро на ноги поставил. А меня не обухом, меня мечом по затылку стукнули. Это тяжелее…
Радовало то, что свеи оказались людьми запасливыми, и веревка была, практически, у каждого пленного. Сгодились веревки и для того, чтобы привязать, и построить в одну колонну всех пойманных лошадей. А лошадей было много. Ведь основу свейской дружины составляли конные копьеносцы. Сильные боевые лошади должны были хорошо себя показать на лесных работах. Лосей все же не хватало. А два боевых коня вполне заменят одного лося. Услышав, что местные плотники-корабелы хорошо себя проявили при сооружении засеки, разрешил Бравлин и с жителями Ошкуя лошадьми поделиться. У тех лосей было всего два на всех. Все-таки лось стоит дороговато для простых людей. А работали плотники в лесу постоянно. Их лошади были в сравнении с боевыми конями свеев никудышными клячами. Корабелы остались очень довольны щедростью нового князя. Еще больше были довольны городские словене. Князь вагров так удачно вступил в правление княжеством в первые же дни после своего избрания! И это удачное начало, по мнению словен, обещало и в дальнейшем удачу городу и всему княжеству.
Княжеский сотник Заруба, личный секретарь Бравлина Второго, ехал в обратную дорогу рядом с князем-посадником Гостомыслом на несколько корпусов коня впереди самого Бравлина, разделенный с князем другими воями, и вполголоса рассуждал:
– Вот подумываю я, княже, изложить на пергаменте тактику военных действий нашего князя. Она всегда нам преимущество приносила. Надо бы, чтобы и потомкам опыт перешел.
– Особенно в войне с Карлом Каролингом… Большое преимущество… – не удержался князь-посадник от резкой фразы. – Да и здесь я особой тактики не увидел. Обычные действия с учтением местности. Мы испокон века воюем так, чтобы местность учитывать.
– С Карлом мы войну вели двадцать шесть лет. Ни одна, даже самая крупная страна, не могла продержаться против Карла так долго. А мы, небольшое княжество, продержались. Только долгая война нас истощила. Ты, княже, застал самый конец боевых действий. И неизвестно, как бы все повернулось, не получи наш воевода Веслав предательский удар в спину. Если бы наша конница в то утро разбила конницу франков, Веслав успел бы вернуться под стены города, и не позволил бы подвезти на опасное расстояние стенобитные машины. Тогда франки не смогли бы в Старгород ворваться.
– Но я так и не понял, чем таким особым отличается тактика войны, которую ведет княже Бравлин, – мягкий характером Гостомысл уже пожалел, что ответил сотнику вагров излишне резко, и говорил миролюбивым тоном, словно объяснений просил.
– Главное в тактике князя Бравлина – он не позволяет противнику узнать наши силы. Противник всегда думает, что нас намного больше, или намного меньше и потому или чрезмерно осторожничает, или, наоборот, осторожность теряет.
– Это дело хорошее, – согласился Гостомысл. – Только не всегда удается такого добиться. Не всегда удается определить шпиона. Вот, например, когда словене воевали с варягами, на поле боя мы обычно отличали своих от чужих по щитам. Варяги красили щиты в красный цвет, а мы не красили. Но ни разведчики, ни гонцы ни одной из сторон свои щиты тоже не красили. И попробуй определить, особенно издали, свои это вои или разведка противника.
Сотник Заруба, хотя и сидел на очень высоком коне, все же рядом с долговязым Гостомыслом смотрелся мелким. Но сам он этим нисколько не смущался. И продолжал разговор.
– Но шпионы тоже не все могут увидеть. И, тем более, не всегда понимают то, что видят. А иногда шпионам и приходится показывать то, что показать требуется. Это введение противника в обман. Главное в военной тактике нашего князя – это стремительная переброска войск с одного места на другое. Бывало так, что какой-то полк только-только совершал вылазку из одних ворот, потом отошел в город, сел на коней, промчался к другим воротам, и совершил вылазку там. А потом поскакал к третьим воротам, и там тоже все повторил. Иногда полковые вымпелы меняли, тоже для заблуждения врага. В итоге и получалось так, что противник думал – это три разных полка. Потому что пехота так быстро передвигаться не может. А княже Бравлин пересадил все пехоту на легких быстроногих коней. Для боя эти кони, наверное, слишком легки, но хороши для быстрого передвижения. Так вот и сегодня свеи не думали, что мы их встретим так далеко от Новгорода. А мы встретили. Быстро выдвинулись, и потому так быстро разбили.
– В этот раз свеи думали, что нас намного меньше…
– Все в полном соответствии с тактикой Бравлина. Обман противника может быть в любую сторону, в зависимости от того, что в данный момент более выгодно. Но после сегодняшнего разгрома, думаю, свеи не скоро соберутся в новый поход[122]. И хорошо, что князь приказал оставшиеся пару сотен свеев отпустить. Они далеко разнесут весть о том, как здесь разбили такое большое войско.
– Кстати, воевода Первонег хотел повесить этих пленников. Но князь приказал отпустить, – напомнил Гостомысл.
– Да. И это тоже одна из особенностей ведения войны князем Бравлином. Противника следует держать в страхе. Тогда противника, который только еще готовится или может приготовиться противником стать. Ты как, княже, думаешь, почему франки так долго с нами не могли справиться, хотя справлялись и с несравненно большими государствами?
– Ты же сам сказал, что вы воевали хорошо.
– Не в этом дело. Дело в том, что под Карлом Каролингом ходит слишком много земель и народов. И не все довольны его правлением, хотя про него говорят, что правитель он не самый плохой. И всегда о своих покоренных народах заботится. Но дело в том, что разбитое войско и покоренный народ – это разные вещи. Покоренный – это значит, покорный. А весь народ покорить невозможно. Всегда найдутся люди, желающие жить по-своему. Это главная беда королевства франков. И Карл постоянно вынужден был воевать. То на одной стороне королевства, то на другой. И у него редко концентрируется под рукой большая армия. Всегда солдат не хватает, потому что солдаты нужны и в Аквитании, и в Лангобардии, и в Саксонии, и в Баварии, и в Вагрии.
– И что с того? – не понял Гостомысл смысла речи сотника Зарубы.
– Мы просто обманули Карла!
– В чем обманули? Я так и не понял. И как это связано с долгой войной?
– Мы все эти годы казались королю более сильным княжеством, чем мы были на самом деле. Мы демонстрировали ему силы, которых у нас, в действительности, не было. Не разные полки нападали на франков, а один и тот же полк, только быстро перемещающийся, то с пополнением из резервов, то без пополнения. Иногда даже щиты меняли, чтобы выглядеть иначе. Иногда длинные плащи одевали. Тоже, чтобы вид сменить. Иногда действовали вместе с конницей, иногда пехота без конницы атаковала. И таких моментов было множество на разных участках войны. И король считал, что для победы над нами ему необходима большая армия, которую невозможно быстро собрать быстро из-за постоянных войн в разных концах королевства. Но ведь Карл – тоже великий полководец. Бездарный король всю Европу не покорит. И он сделал единственно правильный ход.
– Какой ход?
– Все войны обычно ведутся в летнее время. Зима для походов мало подходит. Так в большинстве стран считается…
– Да, я уже обращал внимание – чем дальше к закату, тем вои более изнежены, и чем дальше к восходу, тем они мужественнее, тем легче переносят трудности. Полуночные вои тоже более мужественны. Те же свеи. Они раньше тоже ходили в летние походы. А в этот раз пошли зимой, когда их не ждут. Хотя, я думаю, они просто потому торопились, что знали – наш город без стен стоит. И стремились словен уничтожить, пока стены и вал не выросли. И были уверены, что словене не позовут на помощь русов, которые их город пожгли. Считали, что между нами теперь вражда вековая. А о том, что с нами теперь вагры, они вообще не слышали.
– Вот. Карл тоже выбрал для похода на нас зиму. Зимой у него больше возможностей собрать большую армию. И он собрал такую, которой мы долго сопротивляться не могли. Наше княжество уже было обессилено многолетней войной. Тем не менее, мы могли бы быть разбиты еще двадцать шесть лет назад. Но все это время держались, благодаря воинскому дару князя Бравлина. Целых двадцать шесть лет.
– Только я не понял, какое отношение имеют эти двадцать шесть лет к тому, что княже приказал отпустить две сотни свеев, которых Первонег хотел повесить.
– Это же все так похоже… – сотник Заруба думал, что он уже все так подробно объяснил! Но он не мог понять, что один князь просто на внутреннем уровне не всегда может согласиться с тем, что другой князь делает что-то лучше, чем мог бы сделать он сам. И потому Гостомысл, сам того не осознавая, не желал видеть в этой битве такую великую победу, которую потомки должны знать в веках. И все это даже при том, что Гостомысл относился к Бравлину с большим уважением и даже с симпатией. И сам был готов ударить того, кто скажет о князе плохо.
– Что же здесь похожего?
– Весть о полной победе слабого над сильным разносится. Значит, слабый не настолько и слаб. Значит, на него нападать опасно! Тем более, когда он стены города воздвигнет, и силы обретет.
– Купцы и без того разнесут эту весть.
– Купцы – не очевидцы, не участники. А участникам поверят намного быстрее. И Новгород будет считаться настолько сильным градом, что мало найдется охотников посягнуть на него…
– Все ты, сотник, говоришь правильно, – вздохнул Гостомысл. – Но не видишь в своем восторге естественного противоречия собственным утверждениям.
– В чем же это противоречие, княже?
– Князь Бравлин сам вызвал на свое княжество сильную армию Карла Каролинга. Такую армию, с которой он справиться не смог… Показал, что он сильнее, в итоге Карл и собрал более сильную армию.
– Тем не менее, эта армия собиралась двадцать шесть лет. И княжество хорошо эти годы прожило, – сказал вдруг князь Бравлин, незаметно подъехавший сзади. Он, кажется, слышал большую часть разговора князя-посадника и своего секретаря.
На это Гостомысл ничего возразить не смог, да и не желал с Бравлином спорить, как спорил с сотником Зарубой. Но рядом с Бравлином ехал конь-о-конь сотник стрельцов Русалко. Русалко посчитал, что он возразить сможет.
– Но все же эти двести отпущенных воев – это все напоминает не великодушие, а слабость. Слабость нашего княжества, которое словно бы извинения просит за то, что такую армию разбила. Мне кажется, это не в нашу пользу.
– Не думаю, что эти двести человек смогут внушить другим мысль о нашей слабости. Слишком перепуганными они домой прибудут. А если и найдутся такие, кто подобным образом подумает, то со временем начнут возвращаться домой отпущенные нами пленники, у которых срок рабства еще не окончится, но хозяева пожалеют их, и отпустят. Насколько я знаю, обычно почти треть пленников обретает свободу таким образом. Или за хорошую работу, или просто по доброте душевной. И эти вернувшиеся пленники будут рассказывать совсем другое. И при этом они будут чувствовать не только страх перед славянами, но и благодарность к ним за досрочное освобождение и за хорошее отношение в период рабства. Таких будет, по простому подсчету, больше тысячи человек. И их мнение будет более важным, чем мнение тех двухсот. Тем не менее, и двести первых свою первоначальную задачу выполнят.
– Да еще ярлы и конунги, что выкуп привезут, свое добавят…
Гостомысл, который только что спорил с Зарубой, внезапно поддержал Бравлина.
– Прости, княже, мое несогласие, – улыбаясь, сказал и Русалко. – Видимо голова моя не умеет мыслить так, как привыкла мыслить княжеская. И я многого не могу понять. Но я стать князем и не надеюсь. А для сотника стрельцов моя голова, кажется, подходит.
Бравлин ничего не ответил, только встречно улыбнулся сотнику. Ответил только Гостомысл:
– Мы с князем Бравлином вместе подумаем, как твою голову можно использовать. Есть у меня относительно твоей головы некоторые соображения. Если князь поддержит, тогда скажу. А пока еще рано…