Князь-посадник Гостомысл, остановив на дороге весь свой отряд, только в сопровождении сотника Русалко сначала сам проехал до оконечности последнего холма, рассмотрел окружности, и объяснил сотнику, с какого места следует начинать, и только после этого вернулся к отряду. Русалко с рубщиками отправился вперед, и уже вскоре по тихому морозному лесу начал отчетливо раздаваться звук шести десятков топоров, рубящих смерзшиеся стволы. Звук был тонкий и ломкий, поскольку стволы смерзлись, и кололись, как ледяные.
Деревья валили не все. Только выборочно. Староста Ошкуя Зуберь сразу объяснил сотнику стрельцов, как делается «лесенка» на большое елке. Просто вырубаются ненужные ветви, мешающие подъему, но сам подъем становится обычным хождением по лестнице вокруг ствола. Держаться при этом следовало за сам ствол.
– Чтобы с такой «лесенки» упасть – очень постараться нужно… – сделал свое заключение Зуберь. Русалко оставалось только согласиться опробовать первым из стрельцов новый вид засады. Елки для стрельцов выбирали вместе сотник и староста. Тем временем, рубщики усердно и со знанием трудились. Уложив первые ряды деревьев, в основном елок, сосен и безлистных по зимнему времени дубов, позвали Русалко, предложив сотнику попробовать пробраться. Русалко коня оставил уже вскоре. Попытался пройти пешим ходом. Но, сообразив, сколько теряет при этом сил и времени, вернулся. Попытка не удалась, хотя двигался он вдоль стволов.
Движение со стороны кроны вообще казалось невозможным делом.
– А мы еще пять раз по столько же уложим. Им зимы не хватит, чтобы пробраться. Сами мы ходы умеем делать. Между кроной и землей. Прямо в снегу, – объяснил пожилой вой, приехавший вместе с Гостомыслом. – Если, конечно, до хода с той стороны дойдешь, можно и дальше проползти. Но тоже целый день на этой уйдет – только чтобы одному пробраться. А войско так пройти не сможет.
– А далеко ходы ведут?
– По необходимости. Обычно, когда враг уйдет, а проходить требуется. Тогда и делают. Сейчас это ни к чему. Время терять не будем. Ежели купцы поедут, пусть вернутся к Ошкую, и по льду Волхова двигаются. А нам в ту сторону пока ходить некуда. Ни к чему нам это… А с той стороны купцы поедут, им тоже вернуться не долго. Однако, слышал я, засаду на елки ставить думаете… Если вы перед засекой дорогу свеями выстелите, придется ход прорубать…
– Зачем? – не сразу понял Русалко.
– Оружие подобрать, доспех с убитых снять. Отремонтировать его не сложно. А все не новое покупать. Да и кузнецам, если не отремонтировать, продать можно. Им легче из кусков старой кольчуги, скажем, новую сделать. Все для города заработок. Помалу и многое набирается.
– Тогда сразу и начинайте делать свои проходы. Нас семь десятков. Пару сотен свеев уж точно там вам оставим, – пообещал Русалко.
– Ну уж… – не поверил пожилой вой. – Три десятка бы положить, уже прибыльно.
– Обещаю – пару сотен. Только мои семь десятков надо хорошо по деревьям рассадить.
– Это ошкуйские сделают. Они на такие вещи мастера…
В том, что лодейные плотники, в самом деле, мастера устройства засад на деревьях, сотнику Русалко предоставили возможность убедиться уже вскоре. Его позвал староста Зуберь. Показал ель, вокруг которой валялось много срубленных ветвей. Но все же не настолько много, чтобы освободить путь по стволу к вершине. Как человек, выросший в этих местах, Русалко хорошо знал, как не просто взбираться на ель, как мешают множественные ветки.
– И это все, что срубили? – спросил сотник, показывая на ветки под деревом.
– Если бы все сбросили, ты там, наверху, сотник, как курица на насесте, виден бы был. Ветки вырубали, и к другим привязывали, чтобы стрельца прикрыть, – объяснил Зуберь своим хриплым простуженным голосом. Такой голос бывает, как знал сотник, у кормчих, что водят большие лодьи в дальние страны. От морского ветра. Похоже было, что Зуберь не всю жизнь лодьи только строил. Наверное, и водил их в свое время. И морское дело знал.
Перевязав налучье от задней луки седла лошади к себе на спину, а тул от передней луки притянув за ремень к поясу, Русалко протиснулся под разлапистые нижние ветви. И сразу увидел то, что Зуберь называл «лесенкой». Под «ступени» были оставлены только толстые ветви, винтом идущие вокруг ствола. Мешающие подъему другие толстые ветви были обрублены, и бечевкой привязаны к оставленным так, что со стороны не было видно обработку дерева[114]. Поднявшись до конца «лестницы», сотник посмотрел на засеку впереди, за которой хорошо просматривалась дорога. Ширина самой засеки была в восемьдесят шагов. Стреляя через поваленные внизу деревья с такой дистанции, как посчитал Русалко, промахнуться невозможно.
Он спустился быстро, хотя спуск был более сложным делом, чем подъем.
– Готовься принять три сотни свеев, – пообещал пожилому вою, точившему свой топор мелким камнем. – Стрелять сверху – одно удовольствие. Только приготовьте такие гнезда на все семь десятков. Мы уж постараемся облегчить работу князю Бравлину. И еще… Если конунг Оборотень будет впереди, я лично под ним коня подстрелю. Надо десяток воев вперед выдвинуть, чтобы проползли до края, и там посматривали. Пусть конунга живьем возьмут. Князь Бравлин хочет с него выкуп хороший взять. Деньги на строительство Новгорода, говорят, нужны. Гостомысл сам просил, чтобы Оборотня захватить. Доспех мне добудьте. Или хотя бы меч конунга.
– Это сделаем. Не сомневайся. Я сам воев подберу, и вперед выдвинусь. Только ты слов на ветер тоже не бросай. Три сотни – это целый полк. Столько перебить – не языком мотать…
– Княже Бравлин еще в своей земле тоже сомневался, и его лучший воевода Веслав сомневался. А мы франков бивали до того, как они успеют на копейный удар подскакать. Причем, на ровном месте. Там засеки не было.
Гостомысл сам приехал посмотреть, как идет выставление засеки. И удивился, увидев, как много уже сделано. Потом выслушал Русалко, и сам забрался на ель, чтобы посмотреть, что за засада задумана. Хитрость ошкуйских плотников пришлась князю-посаднику по душе. И понравилась смелая подготовка к вылазке пеших воев, которые уже начали готовить себе ползучие проходы в передовую линию, чтобы захватить живьем конунга Эйстейна Оборотня, и снять доспехи с других убитых врагов.
Но ползком пробираться в передовую линию Гостомысл не стал. Не княжеское это дело – ползать. Да и времени на это уже не оставалось. Свейские полки должны были вскоре прибыть. Русалко рассадил своих стрельцов, хорошо проинструктировав их, и сам забрался на свое дерево последним. Князь-посадник не уезжал, дожидаясь, когда появятся свеи. Ошкуйские плотники торопились, и готовили «лесенку» для князя-посадника, чтобы он посмотрел за работой своих стрельцов. Об этом отдал отдельное распоряжение сотник Русалко…
Для Гостомысла сделали «лесенку» на отдельную елку. Князь-посадник пожелал увидеть все, что будет происходить. Ждать пришлось долго, около часа. Даже летом такое ожидание может надоесть. А зимой, когда в небе появилось солнце, и играет на кристаллах снега, пробиваясь лучами сквозь хвойные лапы, и крепчает мороз, как всегда крепчает в ясную погоду, за час нахождения в неподвижности можно совсем замерзнуть. Хуже всего приходилось стрельцам, которым предстоит работать не всей рукой, а только пальцами. А если пальцы будут дрожать от замерзания, дрожать будет и весь лук. Куда тогда может полететь стрела?
Впрочем, и сотник Русалко, и все молодые стрельцы его сотни хорошо знали, как можно согреваться, сидя в засаде, и беспрестанно сжимали и разжимали кисти рук, разгоняя по жилам кровь. И все тело напрягали и расслабляли, напрягали и расслабляли.
Свеи, видимо, задерживались из-за того, что три десятка стрельцов, посланные сотником Русалко в сторону Ладоги, уже перестреляли свейскую разведку. Потеряв всех своих разведчиков, конунг Эйстейн Оборотень, видимо, догадался, что словене приготовились к его встрече. О присутствии организованных и стойких в бою вагров он, возможно, не знал, как и не знал, что на погорелых останках Славена вырастает Новгород, и стремился уничтожить то, что от города осталось, не рассчитывая в отсутствие стен встретить сильное сопротивление. Сопротивление, конечно, могут оказать варяги-русы, защищающие свою столицу. Но их слишком мало, чтобы выстоять против сильной армии конунга. И они рассеяны не только по окрестностям Ильмень-моря, но и по Бьярмии. Так, видимо, Оборотень и размышлял. И считал, что после сожжения Русой Славена еще слишком сильна обида одних на других, чтобы они составили единое войско. А гибель разведки только злила конунга, но остановить его не могла. Злость всегда взывает к отмщению. И никогда злость не становится надежным помощником в бою. Она может вызвать ярость. Но ярость ярости тоже рознь. Бывает ярость, происходящая от необузданности страстей, от кровавой жадности, а бывает ярость справедливая, такая, какая была сейчас у объединенного войска словен, русов и вагров, которые защищали не только себя, но и своих жен, своих детей, своих друзей, просто соседей, защищали от чужой мощной алчности. Такая ярость не знает преград, и способна победить любую злобность. Но инстинкты хищников у всех скандинавских народов всегда были сильно развиты. Даже сильнее, чем чувство самосохранения. И скандинавы приходили к славянам снова и снова. Уже много раз бывали биты и даже полностью перебиты. Но каждый новый конунг считал предыдущего неудачником, и верил в свою звезду. И расплачивался за это жизнью. Бывало, что и своей, если не успевал убежать. А убегать свеи всегда умели хорошо. Чаще конунги расплачивались жизнями своих солдат, которых они просто бросали после поражения в чужой стране, спасаясь сами. Солдаты или погибали, или попадали в плен. У славян не было работорговли. Рабство было, но работорговлей они брезговали. Считали это недостойным человека занятием. А пленников брали себе в рабство сроком на десять лет, чтобы успели окупить тот ущерб, что успели нанести. Это считалось справедливым. При этом рабы жили в семьях почти на равных правах с другими членами. И, по окончанию десятилетнего срока, имели право свободно уйти, куда желают. Но могли и остаться в той семье, где прожили десять лет. Для этого только требовалось согласие самой семьи. И многие оставались. Они к людям привыкли, и люди к ним привыкли. И все относились друг к другу по-доброму. Даже свеи, простые люди, были, по сути своей, точно такими же людьми, как славяне, и мало чем отличались, кроме привычек, от которых они быстро отвыкали. На захватническую войну их вели конунги. Войны всегда приходят от правителей, хотя страдают от них простые люди. Это известно во все века. И потом уже, вместе со славянами, бывшие рабы вставали против нового нашествия своих соплеменников с оружием в руках. Но теперь они с той же яростью, что была и в славянах, защищали свой новый дом. И это была справедливая победная ярость. Бывшие свеи, бывшие алчные захватчики, через десять лет сами становились среди славян славянами.
Русалко, как обычно бывает, сначала услышал приближение противника, и только потом увидел, как из-за поворота дороги выезжает колонна свеев. Свеи передвигались, пользуясь шириной зимней дороги, не по три, а по пять всадников в ряд. Ехали неторопливо, но уверенно. И не были готовы к бою. Щиты бились о круп лошадей, притороченные к луке седла. А нательная броня никогда не выдерживала ударов славянских стрел. Даже щиты обычно помогали мало. Стрелы пробивали щиты насквозь, и, вслед за щитами, пробивали латы и кольчуги. Но свеи еще не знали, что их ждет впереди. Колонна, конечно, увидела впереди засеку. Но деревья в лесу часто падают. И легко было предположить издали, что это просто дерево упало. Возможно, даже два дерева, потому что одно, старое, треснув на морозе, падая, ломает и соседнее, более молодое, которому бы еще жить да жить. Бывает, что такое же старое, или вообще излишне молодое, не набравшее еще жизненных сил. Подобное на лесных дорогах встречается часто. Колонна сразу у поворота не остановилась, хотя Русалко опасался именно этого. Скрыться за поворотом можно предельно быстро. Остановка колонны произошла за двадцать шагов до засеки. Несколько копьеносцев, передав копья товарищам, спешились, и двинулись вперед, желая посмотреть, насколько далеко засека заняла дорогу, и можно ли ее растащить руками и лошадьми. Головной отряд, порядно оборачиваясь, что-то передавал в задние ряды. И вскоре после этого откуда-то из середины колонны прискакало три всадника, одного из которых Русалко узнал сразу, хотя ни разу с ним не встречался. Но знаменитая волчья шкура, снятая с убитого волка вместе с головой, была закреплена на шлеме так, что шкура с головы волка прикрывала даже лицо, и только прорези там, где у волка были глаза, позволяли всаднику смотреть вперед. Конунг Оборотень, как показалось Русалко, зло хохотнул, считая, что словене не рискнули пойти в открытый бой, и потому прикрылись засекой, и надменным взмахом руки повторил неслышный славянам устный приказ. Тотчас спешилось около сотни свеев, вытащили откуда-то веревки, припасенные, наверное, чтобы уводить в плен славянских женщин и детей, веревки зацепили за вершины стволов, обращенные в сторону колонны, а другим концом зацепили за луки седел всей сотни освободившихся от всадников лошадей. Лошадей погнали. Засека качнулась всей своей массой, но с места не сдвинулась, сколько коней не хлестали плетками.
Стрельцам уже можно было начинать работать…
Стрельцы работать умели всегда, и обычно не опаздывали. Стоило сотнику Русалко подать в берестяной рожок короткий сигнал, из-за чего сам он задержался с тем, чтобы послать первую стрелу, как тетивы семи десятков стрельцов его сотни застучали по накладкам на левой руке. Как и распорядился сотник, били сначала по всадникам, по тем, кто оставался в седле. Почки одновременно упали с коней два сопровождающих самого конунга знатных, судя по золоченым доспехам, воина, но Оборотня никто не трогал. Это играло на его имидж. Конунг любил придать себе мистическую таинственность, и всегда говорил, что он заговорен от любого оружия. Но заговоренным он оставался недолго. Пока стрельцы расстреливали конников в передних рядах, чтобы потом переключиться на спешившихся, чьи кони оказались крепко-накрепко привязанными к стволам деревьев в засеке, причем такими узлами, развязать которые было не просто, следовательно, и быстро уйти из зоны обстрела воины не могли, сам сотник неторопливо прицелился, и пробил голову поднятому на дыбы коню конунга. Красивый конь рухнул сразу. И Русалко стало жалко бедное животное, которое вовсе не виновато в том, что его облюбовал для себя конунг Эйстейн. Но теперь уже и сам Оборотень потерял возможность убежать. Он попытался было рвануться к первым рядам конников, которые, в большинстве своему, уже лежали на земле в самых разнообразных позах, в которых их застигли смертоносные стрелы. Но кони этих убитых всадников оставались пока еще там же. Одни из них пугались запаха крови, другие пьянились им, третьих хозяева, сами упавшие, в судорожно сжатой руке по-прежнему держали за повод, хотя боевой конь им был уже не нужен. Конунг не выбирал. Он вскочил на первого же коня, что оказался под его рукой. И тут же стрела Русалко свалила и этого коня. Ловкость Эйстейн проявил такую же, какую демонстрируют бродячие акробаты, выступающие на ярмарках. Он не просто соскочил с убитого коня, он сделал только один шаг, толкнулся ногой, и уже оказался в седле третьего. Но и третьего коня нашла стрела сотника. Тут только Эйстейн, видимо, понял, что идет охота персонально на него. Он, оставшись пешим, выхватил из ножен длинный меч, который держал двумя руками, и начал махать им перед собой. Движения эти были непонятными и даже нелепыми, потому что перед конунгом не было противников. И только сотник Русалко, наблюдающий за Оборотнем пристально, понял, что волчья шкура на шлеме и на спине конунга сдвинулась с места крепления, и закрыла видимость. Оборотень думал, что на него нападают, и отбивался от такой возможности, как мог. И даже сам не понял, что меч его поразил двух воинов его же полка из тех, что пытались растащить стволы в засеке. Меч был, видимо, хороший, и рассекал доспехи без проблем.
А стрельцы тем временем расстреливали уже скачущую к повороту колонну конницы. В трусости свеев обвинить было трудно. Они неплохо воевали всегда, но не больше. Отваги и самоотверженности никогда не показывали. А в данной ситуации им даже воевать было не с кем, кроме поваленных на дорогу и вокруг дороги деревьев, которые накрывали друг друга под разными углами, переплетались ветвями, приобретая общую несдвижную с места тяжеленную массу. А откуда летели стрелы, поражающие свейскую тяжелую конницу, понять было невозможно. Человеческий глаз не видит стрелу в полете, и расстояние было не такое, чтобы полет этот заканчивался, и стрела теряла силу и скорость. Но задние ряды колонны при этом не знали, что происходит впереди. Шум стоял невообразимый, шум и людских голосов, и ржание коней, и звон металла. И легко можно было подумать, что идет бой. И воины задних рядов рвались в схватку, чтобы поддержать товарищей своей силой и своим оружием. В итоге напирающие из задних рядов и убегающие из передних столкнулись в середине, где тоже ничего понять не могли, и образовали «пробку», перекрыв пути отступления.
А стрельцам это все было только на руку, и они хладнокровно продолжали расстреливать захватчиков, не от злобы и человеконенавидчества, а только от желания себя и свои семьи, и семьи своих товарищей защитить и спасти. И отучить жадных до добычи хищников ходить в славянские земли. Стрельцы были, в подавляющем большинстве своем, молодыми воями, хотя уже обстрелянными, и участвующими во многих походах. Русалко был ровесником погибшего княжича Вадимира, и вся сотня раньше считалась сотней младшего брата Гостомысла. Молодым не свойственно пресекать чужую жизнь. И, наверное, не одна рука дрогнула, посылая стрелу в живого человека, не один глаз поморщился от ощущения чужой боли. Однако, чувствуя ответственность перед останками сожженного города, перед людьми, которые там остались, дело свое стрельцы делали качественно. И до момента, когда в колонне что-то начали понимать, и все скрылись за поворотом, было уничтожено никак не менее шести сотен свеев. И еще одна сотня пыталась спрятаться среди поваленных деревьев, поскольку отвязывать лошадь, и скакать через простреливаемое пространство было слишком рискованно, если не самоубийственно, хотя несколько свеев и это попытались сделать, только далеко ускакать им не позволили – стрелы летят быстрее, чем скачет самая быстрая лошадь.
Сотник Русалко тем временем уловил не слишком понятный сигнал, который подавал ему со своего дерева князь-посадник Гостомысл. В ответ сотник только плечами пожал. Тогда князь-посадник нарисовал рукой в воздухе дугу, и по оконечности этой дуги словно бы кулаком ударил. Русалко понял, поднял берестяной рожок, и протрубил новые сигналы. И тут же действия стрельцов стали направленными в две стороны. Два десятка принялись расстреливать тех, кто спешился, причем, стреляли прямой наводкой, когда стрела имеет наибольшую ударную силу. А пять десятков подняли луки выше, и стели навесом обстреливать дорогу, где за поворотом еще находилась свейская колонна. Этот навесной обстрел вызвал новый шум и громкое бряцанье металла. И некому было, видимо, без конунга дать какую-то вразумительную команду. Но скоро, похоже, нашелся кто-то решительный, команду дал, и грохот металла стал стремительно удаляться. Своего конунга Эйстейна Оборотня прославленные в собственноручно написанных сагах вояки попросту бросили, хотя, наверное, могли бы предпринять хоть какую-то попытку его спасти.
А меч у конунга был, видимо, не только чрезвычайно длинным, но и чрезвычайно тяжелым для человеческих рук. Руки одноглазого быстро устали от энергичного и бесполезного размахивания оружием. Эйстейн остановился, взял меч в левую руку, а провой сделал то, что должен был бы сделать сразу – сбросил со своего шлема волчью шкуру. Она отлетела вместе со шлемом и с бармицей[115]. Тут только Оборотень увидел, что произошло с передовой частью его полка. При виде этого побоища он бросил меч, вскинул руки кверху, словно собирался в богам обратиться, но вместо этого вдруг завыл по-волчьи. И очень похоже завыл, необыкновенно похоже, протяжно и тоскливо. И тут же откуда-то с разных сторон чащи ему ответили настоящие лесные волки, которые всегда бегут вокруг всякого войска во время похода, мечтая попробовать человеческую кровь.
Однако долго рассматривать побоище у конунга возможности не было. Кто-то из тех людей, что пробрались ползком до переднего края засеки, выполз в стороне, прыжками приблизился к конунгу в момент, когда тот сбрасывал волчью шкуру со шлемом, дождался окончания воя Оборотня, и ударил его двумя руками обухом топора по затылку. Если от этих топоров падали необхватные дубы, то затылок Эйстейна, тем боле, не был готов выдержать такое. Оборотень рухнул на убитого под ним коня…
Первым начал спускаться со своего дерева князь-посадник Гостомысл. Он же и дал знак Русалко. Сотник тут же поднял свой берестяной рожок, и протрубил сигнал. Стрельцы один за другим начали спуск. Русалко тем временем объяснил Гостомыслу, что за люди пробрались в передовую линию, и как долго придется ждать, пока они соберут все доспехи и оружие с семи сотен убитых свеев. Гостомысл решил:
– Пусть собирают. Люди после пожара обеднели. Хоть какой-то заработок для них. Продадут купца… На хлеб у русов поменяют…
И послал в помощь тем воям ошкуйских плотников. Плотники весьма этому обрадовались.
– Только сначала принесите сюда конунга Оборотня, – распорядился сотник Русалко. – Его только обухом топора огрели. От этого дураками до конца жизни часто становятся, но не умирают. Доставьте его к свой сарай, и приглядывайте за Эйстейном хорошенько. Потом передадите его князю Бравлину.
Семь десятков стрельцов по приказу Гостомысла уже сидели в седлах. Запрыгнул в свое седло и сотник. Но перед отъездом дал плотникам еще одно распоряжение:
– Да… Я там говорил воям, что доспехи Оборотня принадлежат мне, поскольку я под ним лошадей убивал, и убежать не позволил… Это дорогие доспехи. Мне они не нужны. Для стрельца они излишне тяжеловаты. Пусть достанутся тому вою, что обухом конунга уложил. Ему пригодятся… А мне сгодился бы только его длинный меч. Им с коня бить удобно…
И тронул коня пятками, чтобы догнать своих стрельцов, которых Гостомысл уже повел по дороге в обратную сторону. Обратная дорога всегда кажется более короткой. Казалось, только отдалились от засеки, а уже глазам предстала крепостица, в ворота которой так и не ударила ни одна свейская стрела. Задерживаться около опустевшего строения Гостомысл не пожелал, и уже вскоре неполная сотня переехала по льду плотно замерзшую речку Оскуй, впадающую в Волхов, и въехала с дороги в поселение Ошкуй, где вои тоже задерживаться не стали.
По берегу, вдоль течения Волхова, шла уже хорошо утоптанная тропа. Князь Бравлин, судя по следам, впереди пустил группу, идущую на коротких и широких лыжах, чтобы они торили тропу. За ними проехал лось с волокушей, потом верховые лоси, за которыми тянулись конники и пехота. Значит, Бравлин вывел свою дружину в засаду, и уже, видимо, дожидался свеев на берегу.
Судя по всему, князь Бравлин и князь-посадник Гостомысл согласовали свои действия. И сейчас Гостомысл без тени сомнения повел свой небольшой отряд на лед Волхова. Причем, шел целенаправленно, словно его впереди ждали. Так и оказалось. За очередным поворотом реки около берега строем стояли две сотни стрельцов из Русы, дожидающихся князя-посадника. Подвешенные к задней луке седла, по другую сторону от налучья, красные щиты красноречиво говорили о племени, к которому сотни принадлежали. Сотники Жировит и Угоняй, хорошо знакомые Русалко, выехали из строя навстречу князю-посаднику. Еще совсем недавно сотник Русалко обязан был считать этих сотников своими врагами. Но вот пришла общая беда, от которой сподручнее отбиваться общими же силами, и вои двух братских народов объединились. И теперь должны встать в один славянский строй.
– Что на том берегу? – спросил Гостомысл.
– Первонег со своими людьми давно прошел. Сейчас уже должен в засаде сидеть.
– Выступаем и мы…
– Куда, княже? – спросил Русалко то, что сотнику спрашивать у князя не положено. Но Русалко чувствовал свою близость к Гостомыслу, и задавал порой такие вопросы, которые другому не простились бы. – Здесь берега близко один от другого. Нас двадцать семь десятков. Можем всю реку перекрыть, и никого не пропустим.
– Недалеко, – спокойно ответил князь-посадник. – Встанем перед перекатом.
– Да, там, наверное, лучше… – согласился Русалко с разумным предложением.
Перекат был за следующим поворотом Волхова. Находился он в самом центре русла. И лед на перекате не держался даже в сильные морозы. А по обеим сторонам от него течение было таким быстрым, что там в теплые зимы, наподобие нынешней, лед тоже был слабым По одному, по двое всадники там проезжали. Но тяжелым конным строем там было сложно пройти. И тяжелым саням с обвешанной броней шведской пехотой тоже было рискованно ехать. Купцы, когда проезжали здесь, специально нанимали «водолеев» – мужиков из недалекой деревеньки, расположенной ниже по течению. И мужики, имеющие специальные деревянные ведра на длинной ручке, черпали ими воду из полыньи на перекате, и таскали ближе к берегу – наращивали толщину льда. Но так делали только тогда, когда дорога через лес по какой-то причине была перекрыта. В нынешнюю зиму ее перекрыли впервые, и «водолеи» не успели еще усилить ледяную дорогу. А самих «водолеев» и все население деревеньки Водолеево князь Бравлин должен был с места согнать, чтобы свеи их не перебили, и спрятать в лесу. Перекрытию дороги «водолеи», естественно, радовались, это несло им зимний заработок, который не каждый год перепадал, Но что такое нашествие свеев все они знали, и те из мужиков, кто умел охотиться, а в деревеньке, с трех сторон окруженной лесом, охотились почти все мужчины, взяли в руки свои охотничьи луки, вилы, рогатины и даже простые цепы, которыми обмолачивали зерно, что выращивали на небольших лесных полянах, и встали в ряд с воями Бравлина. Об этом Гостомыслу рассказали сотники-русы, восхищаясь готовностью мужиков драться за свои дома и за свое добро, которого у них, практически, не было.
Стрельцы во главе с Гостомыслом быстро добрались до поворота реки, и, не доезжая порогов, не слишком густой цепью перекрыли почти все широкое в этом месте русло. Наиболее редкой цепь оказалась в середине реки. Но там и лед был самым слабым, да и подобраться к стрельцам спереди, откуда ждали атаку свеев, было невозможно.
– Сейчас бы сюда, княже, графа Оливье… – сказал Русалко. – Пусть бы он сравнил наше положение со своим положением в Ронсевальском ущелье[116].
– Надеюсь, нас не постигнет участь храбрых франков, – ответил Гостомысл, как и Русалко, лично знакомый с графом Оливье. – Свеи идут. Нам осталось только ждать.
Но теперь ожидание затянулось на несравненно более долгий срок, чем было недавно на дороге. Видимо, основная сила армии нашествия – тяжелая конница, нагнала отправленную по реке пехоту, и на какое-то время остановила ее. Должно быть, шло совещание – как вести себя дальше после потери конунга Эйстейна Оборотня, что всю эту армию собрал и воодушевил на поход, который обещал стать удачным. Но свеи шли за добычей. Львиную часть этой добычи должен был бы забрать себе конунг. А теперь, когда конунга с войском не было, они рассчитывали каждый на большее. И потому отказаться не могли. Так просчитывали ситуацию Гостомысл с князем Бравлином. И оба пришли к мнению, что свеи, после совещания, выберут себе в предводители кого-то из мелких конунгов или ярлов, и двинутся дальше.
Так, видимо, и произошло. Речные берега, окруженные лесом, далеко разносили звуки. И стрельцы, издалека услышав звон и шелестение доспехов большого полка, начали приготовления, стали разминать застывшие в долгом ожидании конечности, усердно разминали себе пальцы, как главные инструменты своего мастерства[117]. В дополнение, на высокие берега с одной и с другой стороны Волхова выходило по несколько воев из засад Бравлина и Первонега, и знаками показывали, что свеи идут. Хотя это было, возможно, даже лишним. Но предупреждения, одновременно с главной задачей, еще и подтверждали стрельцам, что они не оставлены в своем составе перед сильной армией, и полки словен, русов и вагров здесь же, и готовы к сече.
Ветер шел по реке против течения, полуночный, дул в лицо стрельцам. Это был наилучший ветер для точной стрельбы. Кроме того, он уносил звуки засады за спины словен и русов, туда, где некому было эти звуки слушать. Так, одна из лошадей стрельцов-русов, почувствовав запах приближающихся других лошадей, попыталась призывно заржать. Правда, стрелец одернул повод, и прекратил ржание в самом начале, тем не менее, звук раздался, но внимания свеев он, видимо, не привлек, не насторожил их или же был просто отнесен ветром выше по течению Волхова, и потому оказался неслышим для воинов нашествия…
Наконец, свеи показались. Они шли двумя колоннами, стараясь держаться ближе к разным берегам. Колонна конных копейщиков передвигалась слева от стрелецкой засады, колонна погруженной на сани пехоты шла у противоположного берега. На долю семи десятков стрельцов Русалко опять достались конные воины. Но они уже давно привыкли воевать против конников. Еще во время недавнего длительного похода вместе с Годославом, когда расстреливали конные полки франкских рыцарей, выступая в той войне на стороне вагров. И даже сам князь Бравлин оценил тогда удачные боевые действия сотни Русалко.
Полынья на перекате парила на морозце, и это парение помешало свеям издали рассмотреть растянутый строй стрельцов. Даже если и увидели кого-то, то из-за парения полыньи не смогли увидеть, что перекрыта, по сути дела, вся река. Каждая из двух свейских колонн видела только тех, что были у нее на пути. А для большой армии это было не страшно. И колонны приближались в некотором, может быть, недоумении, но безостановочно…