Мост через Волхов начал скрипеть и стонать, казалось, еще задолго до рассвета. Ночью, когда подморозило, привратная стража слышала, как мост трещал, словно готов был лопнуть. Ремонтировали мост «сырым» лесом, который на морозе всегда пытается своей внутренней влагой разорвать бревна. Такой срочный ремонт понадобился из-за вече, что по-традиции, издавна, проводили именно на мосту. Свое вече проводили в Пскове, и там, в подражание Славену, местом проведения выбрали мост через реку Великую. Но псковское вече ничего серьезного не решало. Оно только, якобы, утверждало наместников или посадников, которых направлял к ним Славен. И не было случая, чтобы кандидатура Славена была отвергнута. Псковичи опасались, что словенцы могут обидеться, и отказать им в помощи, которая требовалась постоянно, практически, из года в год. Псковская земля вытянутой полосой прикрывала словенские земли с закатной стороны, и часто подвергалась нападению соседей. Выручали псковичей постоянно лишь словене и кривичи из Полоцка, которые были псковским кривичам ближайшими родственниками, и когда-то сам Псков заложили почти одновременно с Полоцком или даже раньше.

В середине моста, в самой широкой его части, всегда стояло несколько дощатых лавок, чем только не торгующих. Но торговцы во время зимнего вече всегда сдавали свои ларьки внаем, ожидая, что толпа может их даже своротить, а то и разломать. А когда внаем сдаешь, ларек обязательно будет восстановлен за счет того, кто на вече торгует. Традиционно, в зимнее вече в ларьках торговали горячим сбитнем. И потому еще в темноте привратная стража почувствовала запах дыма. Торговцы развели самовары, чтобы к началу вече сбитень был готов. Вслед за торговцами на мост, тоже еще в темноте, стали собираться самые нетерпеливые из горожан и людей приезжих, выборных из других городов и селений. А между ними уже шастали туда и сюда какие-то люди, что-то внушительно говорили, чем-то пугали и что-то обещали. Эти люди были заметны и тогда, когда народ стал собираться с первым светом. День этот, по случаю вече, был традиционно нерабочим. Вече для простого народа – всегда праздник. А в сожженном городе так хотелось праздника, о котором, кажется, давно забыли.

Сотник и десятник привратной стражи прошли по мосту в одну сторону и обратно, присматриваясь к горожанам. Нет ли кого среди толпы оружного. Привратная стража и за порядок на вече отвечала. Обычно порядок поддерживала и посадская стража. Но после гибели посадника Лебедяна, которому эта стража полностью подчинялась, никто толком и не знал, куда она делась. То ли при пожаре что-то произошло, может погибли все, встав в строй вместе с посадником Лебедяном, что казалось наиболее вероятным, потому что казарма стражи располагалась в пристрое к дому самого посадника, то ли разбежались люди, и не желают снова на службу податься, пока семьи свои не благоустроят. И даже сотника посадской стражи, человека, вроде бы, всем известного, найти не смогли. Во время пожара многие сгинули неизвестно куда, и найти их родственники уже не рассчитывали, да и не особенно старались. Всем своих личных бед хватало. А беды общества, беды народа решались сообща. Так, сообща, копали мерзлую землю под землянки, так же и сами землянки ставили, прокладывая промежутки меж бревнами лесным мхом, который тоже собирали женщины и дети, и возили в город санками. Но и сами бревна для строительства были сырыми, и мох был сырым. И тепло в землянках держалось плохо, несмотря на то, что «черные» печи топились целыми днями. Ночами топили реже, потому что в дымной землянке спать трудно – кашель мучает, да и угореть не долго.

Словене хорошо знали законы, и на вече, как убедились сотник с десятником, пришли без оружия. Хотя многие опирались на посохи, изображая старых и больных, намеренно подволакивали ноги или прихрамывали. Но всем было понятно, что посох этот – только дубинка, а здоровым молодцам с посохом ходить еще по возрасту рано. Но придраться здесь было не к чему. Назвать посох оружием никто не решался. И законы не запрещали никому пользоваться посохом.

Народ тем временем прибывал. Даже женщины пришли, но держались вместе с детьми особняком, на мост не заходили, и наблюдали, что здесь будет происходить, со стороны, с горки, устроившись среди остатков пожарища. В давке, сопутствующей каждому вече, взрослых и крепких мужиков частельно просто-напросто давили, а что уж о женщинах и детях сказать…

Потом один за другим, словно сговорившись, пожаловали члены посадского совета. Сначала одна группа, большая по численности, потом вторая, меньшая, но более сердитая. Вторая группа, видимо, имела собственное мнение, отдельное от большинства, и заранее предвидела свое поражение, отсюда и хмурость на лицах людей. Эти люди что-то обсуждали, и, поговорив один с другим, почти обреченно махали руками.

Здесь же вертелось множество торговцев, разносящих свой товар в больших коробах на ремне, перекинутом через шею или через грудь. В основном торговали сладостями и различной выпечкой, от пирожков с ягодной начинкой до пирожков с мясом, а то и просто куском хлеба с солониной. По причине общего безденежья цены были соответствующие. И все же люди покупали, если могли себе такое позволить, и запивали тут же купленным сбитнем. Хмельной мед на вече продавать запрещалось. И стражники внимательно всматривались в лица людей. Если замечали хмельного человека, брали его под руки, и выводили в улицы Людиного конца, невзирая на то, жил человек здесь или на другом берегу Волхова. Просто протиснуться к выходу на другой берег уже было невозможно. Мост был полон народа.

Здесь же, среди словен, находились и вагры. Их даже было больше, чем словен, и занимали они почти половину моста. Эти держались особняком, разговаривали больше друг с другом, и не показывали по отношению к словенам ни добросердечия, ни агрессии, хотя все уже в Славене знали или только предполагали, что вече рискует вылиться в схватку словен с ваграми. И потому, по приказу князя Бравлина, между словенами и ваграми откуда-то появились и встали дюжие молодцы, которых люди не привыкли видеть без доспеха и без оружия.

После посадского совета прибыли важные чинуши из боярского совета при князе. Князь Буривой этот совет ни во что не ставил, и не собирал уже почти три года. Зато после смерти князя бояре оживились, посчитав, что могут снова обрести ушедшую от них власть или хотя бы возможность влиять на городские решения.

Люди на мосту бурлили, как в закипающем котле, но посадские советники чего-то ждали, не начиная вече. А ждали они, понятно, главных людей. Только тогда, когда ожидание успело всем надоесть, и желание проявить свою волю, высказать свое мнение – когда все это перекипело в людях, на мост въехали князь Бравлин Второй с княжичем Гостомыслом в окружении нескольких десятков воев-вагров и словенских стрельцов под командованием молодого сотника Русалко. Охрана была оружная. Но закон ничего не говорил о княжеской охране.

Только после этого плотники приподняли, и поставили одним краем на перила моста, другим – на специально сделанные козлы, небольшую платформу-помост, собранную для легкости из тонкоствольных верхушек сосны. Сбоку на помост вела наскоро сколоченная лесенка, по которой сразу же вскарабкался боярин Самоха, временно возглавляющий посадский совет. Народ притих, желая услышать, что скажет боярин, которого видно было всем.

Самоха начал, и начал не издалека. Но со времен, всем хорошо знакомых, которые до сих пор не дают возможности словенам жить сытно, мирно и богато, хотя такое иногда в городе случалось. Начал он с сожжения Славена варягами-русью, и этим задел за больные струны в душе каждого. Слушая боярина, княжич Гостомысл подумал, что тот сейчас начнет оправдывать русов, у которых сами словене дважды сжигали город. Правда, не зимой, но это суть дела не сильно меняло. Варяги теряли все свое имущество, и еще долго не могли подняться на ноги прочно. Однако Самоха оказался умнее. Он знал, как относятся к сожжению Славена горожане и жители других словенских городов и поселений, знал, как относятся сейчас к русам, и потому стал клеймить соседнее племя, обвиняя варягов во всех грехах. Такая речь годилась бы для объявления войны, чтобы сплотить собравшийся на вече народ, и получить его поддержку. Не зная, какую сумму получил боярин от посадника Русы, Гостомысл никогда не поверил бы, что Самоха продался – слишком правильно и горячо он говорил. Но тот мешочек с золотыми царьградскими[70] монетами, что Гостомысл видел своими глазами, тоже имел значительный вес, и перевешивал слова, которые улетают сразу после их произнесения. Говорил боярин все правильно, логично и доказательно. И смысл его речи сводился к тому, что словене должны восстановить город, и создать свое сильное княжество, которое будет способно сжечь Русу тогда, когда пожелается. Не в отместку, конечно, а только для восстановления порядка, который русы нарушили. Именно так и было сказано «порядка, который русы нарушили».

Однако что это был за порядок и кем он был установлен, Самоха сказать не мог и не хотел, потому что на любые его слова мог бы прозвучать один ответ: порядок для словен не является порядком для русов, а порядок русов ни может быть порядком для словен. Что хорошо одним, то может оказаться плохим для другого. Даже для родственника.

– Чем ему так русы не угодили? – спросил князь Бравлин княжича.

Гостомысл только плечами пожал, и перебросил повод коня из правой руки в левую, но за княжича ответил сотник Русалко:

– Вторую часть денег не дали. Что-то, видимо, выполнил не так, как просили. А боярин обиделся. Он сильно надеялся. Потому свои деньги и отвозил в Перынь. Все равно, думал, новый мешочек дадут… Но пока все правильно говорит. Только зря, я думаю, он так народ заводит. Пойдут люди русов бить. А потом русы словен. В самой Русе лавки Самохи разгромят. Посуда-то легко бьется… Надо бы остановить. Княже, где твой человек в голосом Буривоя?

– Позади тебя на коне сидит.

Русалко обернулся, придержал коня, давая кудлатому рыжеволосому вою-вагру поравняться с собой, и что-то прошептал тому на ухо. Тот кивнул, соскочил с седла, и тут же ушел в толпу на мосту.

– Куда ты его послал? – спросил Бравлин.

– Пусть что-нибудь скажет боярину из толпы. Про мешочек с золотом… Хочу понаблюдать за реакцией Самохи. Может, короче говорить будет. Надоел уже всем.

А боярин тем временем развивал свою мысль, хотя люди уже слушали его только одним ухом, обмениваясь друг с другом мнением об уже услышанном. И потому мало кто обратил внимание на плавный переход с одной темы на другую. Утвердив людей в мысли, о восстановлении мощного единого княжества, Самоха логично сдвинул акцент на то, что такая возможность у словен появилась, когда к ним пришли дальние родственники, более дальние, чем русы. И родственники эти пришли со своим войском, со своим князем. Это вагры. И они сразу включились в работу по восстановлению Славена.

– Мы благодарны им за помощь! – громким голосом то ли прокричал, то ли провизжал боярин Самоха. – Но вот княжич Гостомысл пригласил князя Бравлина Второго вместе с его народом в наши земли. Поступок, я бы сказал, политически не совсем обдуманный. Что же нам теперь – свои владения на две части делить? Ослаблять и без того ослабшее княжество? Кто мне скажет, как нам быть? У нас есть княжич Гостомысл, который хотел бы занять стол своего отца. А кем тогда будет Бравлин Второй? Так кто, я спрашиваю, сможет ответить на мой вопрос? Как нам быть?

– Я отвечу! – выкрикнул Гостомысл, и тронул коня пятками, направляя его через толпу к тому месту, где стоял боярин Самоха.

Толпа расступалась перед широкой грудью боевого коня княжича. Боевой конь, в отличие от коня рабочего, никогда не боится кого-то затоптать, и потому без сомнения идет на людей. Считает, что это люди должны его бояться. А сам княжич, казалось, совсем не думал о том, что на людей едет, предоставив людям самим о своей безопасности позаботиться. Тем более, что перед княжичем стояли люди, в основном, пришедшие с боярином Самохой, и криками поддерживающие его речь. Толпа колыхнулась, подаваясь в сторону, сдвинула с места козлы, на которых был установлен помост, может, кто-то специально в сторону помоста подался, чтобы и других туда увлечь, помост, в итоге, наклонился вперед, и боярин, чтобы на толпу не упасть, успел назад отскочить. И не подумал, что помост слишком легкий, и стал почти качелями, установленными на перилах моста. Качели сильно качнулись, боярин потерял равновесие, и рухнул за перила, как тяжелый камень, пробив тонкий лед рядом с полыньей, и, как тот же камень, сразу пошел на дно, оставляя на поверхности множественные пузыри воздуха, выходящие из-под одежды боярина. Кто-то забегал, стал кричать, видимо, это были люди из сопровождения Самохи, а с ним пришла целая толпа его дворовых людей, эти люди забеспокоились, стали пробиваться сквозь толпу к окончанию моста, громко кричали, требуя, чтобы им подготовили багры. Багры нашлись у привратной стражи. На длинных черенках, испачканные черной сажей. Этими баграми привратная стража разбирала начавший гореть мост во время пожара в Славене. Люди спустились на лед. Двое тоже провалились в полыньи. Волхов – река с сильным течением, и потому плохо промерзает зимой, особенно, такой теплой, как в нынешнем году. Людей сразу вытащили баграми на лед, и они ползком, на четвереньках, выбирались на берег. Это спасателей задержало. Люди опасались, что боярина унесло течением, особенно сильным под мостом, между мостовыми «быками». Но его унести не успело. Да и тяжел был. Багры зацепились за шубу. Боярина вытащили. Он уже успел захлебнуться. Под шубой на Самохе была одета кольчуга. Выплыть у него возможности не было изначально.

– Зачем кольчугу-то одел? – то ли сказал, то ли спросил кого-то высокий мосластый человек с длинными светлыми волосами. Кому суждено утонуть, тому не стоит меча бояться…

– Это верно Зерно сказал… – заметил кто-то из толпы любопытных. Но боярину еще следовало и петли бояться. Таких с позором вешать надо… Но Чернобог уже забрал душу Самохи. Что с ним возиться. Что нам княжич наш скажет?

Люди на мосту повернулись в сторону Гостомысла, который ждал, когда все успокоится, чтобы обратиться к людям со своей речью…

* * *

– Еще батюшка мой князь Буривой говорил, что предают только свои.

Княжич осмотрел толпу, с непониманием встретившую его слова. И объяснил:

– Я к чему говорю… Я говорю это к тому, что среди наших посадников нашлись предатели, которые за две сотни золотых монет договорились с посадником Русы Ворошилой и князем русов Здравенем стравить словен с ваграми, устроить на вече бойню, чтобы потом забрать словен под жирную дряблую руку того же старого князя Здравеня. Вместе со всеми городами, крепостями и крепостицами, вместе с народом, который хотели лишить права быть самим собой, быть словенами. Но боги тоже не любят предателей. И только что они покарали одного из них. Вы сами видели это. Да, я имею основания утверждать, что боярин Самоха получил от посадника Русы Ворошилы двести золотых царьградских монет за свое черное дело. Предателя следовало бы повесить на радость воронам, но боги решили утопить его. На то есть воля богов. Все имущество боярина переходит в княжескую казну. Я надеюсь, посадский совет, который частью своей оказался под влиянием боярина Самохи, возражать не будет? А кто будет возражать, тот участи Самохи достоин! И эта участь дойдет до предателей рано или поздно. Пусть будут готовы.

Гостомысл грозно посмотрел на группу посадских советников. И по толпе при виде этого взгляда прошел шепот:

– Сын Буривоя…

– Как отец смотрит…

– И карать будет, как отец…

Из толпы советников вышел боярин-советник Пустило, некогда близкий товарищ Самохи, и казначей посадского совета.

– Как скажешь, княже… Твоя на то воля… Посадский совет возражать не будет.

– Я не княже, я княжич… – твердо сказал Гостомысл. – А теперь кое-что объясню своим соплеменникам, здесь собравшимся.

Он осмотрел притихшую толпу, запрудившую весь мост.

– Мы с князем Бравлином Вторым знали о кознях правителей русов, и следили за делами Самохи и его приспешников. И подготовили достойный ответ. Ворошила со Здравенем думали, что, если вагры захотят поставить князем словен Бравлина, и часть словен поддержит этот выбор, то я воспротивлюсь, и между нашими полками в городе произойдет сеча. Тогда наше положение многократно ухудшится, и словене сами будут вынуждены обратиться к Здравеню с предложением принять их под свою руку. Русы не учли главного. Что в нас уже был князь Бравлин. Только тогда был Бравлин Первый[71]. И тогда русы были покорены и подчинены ему, как и все земли и племена до Таврии[72]. И сейчас, наверное, они того же опасаются. И пусть опасаются. Они не знают главного. Они не знают, что князь Бравлин Второй, как и я, княжич Гостомысл, заботимся не о своем благе, как боярин Самоха, а о своих народах. И мы решили вместе с Бравлином, что он, имеющий больший опыт в строительстве и государственном устройстве, в управлении княжеством, станет князем словен, а я при нем буду посадником. Мы построим новый город. Поскольку половина населения нового города будут составлять вагры, то в память об их бывшей столице Старгороде наша столица будет называться Новгородом. А все мы, объединенные словене и вагры, станет новгородцами.

Князь Бравлин подогнал своего коня, и остановился рядом с Гостомыслом. И тоже сказал свое слово:

– А княжич Гостомысл, как старший мужчина в своем роду, и как наследник князя Буривоя, тоже с сегодняшнего дня становится князем, хотя не князем Новгорода, но князем-посадником Новгорода. Кто-то не согласен с таким решением? Я не слышу ответа от народа…

Народ молчал не от того, что был против, а оттого, что новости были слишком велики и даже непривычны ему. Но на вопрос князя следовало отвечать. Сначала один высокий голос из глубины моста закричал:

– Князю Бравлину – многие лета! Посаднику Гостомыслу – многие лета!

И уже через мгновение весь народ кричал это же. Если кто-то и был против, то не желал упасть с моста, как боярин Самоха – лед под мостом слабый, да и высоковато, и тоже кричал, хотя совсем не радостно, но то же самое…

* * *

– Я, честно говоря, ждал, что все будет гораздо сложнее, – признался князь Бравлин, сидя за столом в отведенной ему горнице. Через пару дней, необходимых на подготовку, князь Бравлин должен был, по совету князя-посадника Гостомысла, переселиться в городской дом, ранее принадлежавший боярину Самохе. Семье погибшего боярина князь-посадник разрешил выбрать себе по своему усмотрению любое из загородных поместий боярина, и переселиться туда, желательно, вне земель словен. Остальные загородные поместья Гостомысл приказал описать, и выставить на городские торги, чтобы пополнить посадскую казну. Среди не пострадавших жителей Людиного конца оставались люди зажиточные, которые могли бы позволить себе такую покупку. Та же судьба впоследствии должна была постигнуть и городской дом Самохи, но только после того, как Бравлин построит себе Кременец или Кром, как чаще говорили в народе. Не только себе, но и всем последующим князьям Новгорода.

– Ты мне хотел, княже, высказать новые мысли о строительстве города, – напомнил Гостомысл. – Это твои мысли или мысли твоих инженеров?

– Это мои мысли. С инженерами я уже советовался, они меня поддержали, и готовы переработать свой первоначальный план.

– Я слушаю, княже…

– В принципе, изменения я предлагаю такие. Здесь кругом местность холмистая[73]. Я предлагаю строить городские концы на холмах, а потом все это обнести крепким укрепленным единым валом, и, в дальнейшем, стенами. Не секрет, что каждый холм уже сам по себе является природным укреплением. Центр города должен быть на самом высоком холме, или же иметь самые высокие башни, чтобы видеть все вокруг. И вообще очертания города должны быть максимально приближены к кругу. Это даст возможность в случае нападения контролировать все стороны одновременно, и искать у противника наиболее уязвимые места, чтобы перебрасывать туда часть войска, стрельцов или конницу, в зависимости от обстоятельств.

– Княже, не имея твоих знаний и опыта, я не могу высказать ничего, тем более, не могу ничего сказать против, – Гостомысл демонстративно показывал свое смирение перед волей нового князя. – По этому поводу тебе лучше беседовать со своими инженерами. Мои же новые обязанности требуют знания торговых и хозяйственных дел. Здесь я тоже не силен в знаниях. И потому всегда буду обращаться к тебе за советом.

– Да, вдвоем нам легче будет решить многие вопросы, – согласился Бравлин. – Но я обращаюсь к тебе по вопросам строительства по другой причине. Чтобы все это построить так, как я задумал, требуются значительные финансовые средства. Моих средств просто не хватит. Вводить какие-то новые налоги на обнищавший народ-погорелец неразумно. Людям нечем будет платить. А налоги хорошо собираются только тогда, когда люди живут в достатке. Это мне еще мой отец когда-то объяснял. И потому заботиться о благе своего народа – это первая задача правителя. Это забота и о княжестве тоже. Правитель должен это делать даже в ущерб всем другим важным вопросам. И я в затруднении.

Князь-посадник Гостомысл решился. Посадская казна пока была тоже почти пуста, как доложил новому посаднику посадский советник боярин Пустило, отвечающий как раз за эту казну. Но со дня на день должен был вернуться с полком Гостомысла воевода Военег, и доставить княжескую казну Буривоя.

– Я не могу утвердить ни тот, ни другой план города, – продолжая, пожаловался Бравлин. – Первый план меня уже не устраивает. А второй не обеспечен финансами. Мы можем начать строить то, что лучше, но потом придется остановиться, потому что строить будет не на что.

– Начинай строительство, княже, – твердо сказал князь-посадник. – Вот-вот воевода Военег вернется из Карелы, и привезет казну князя Буривоя. Это не личная казна моего батюшки. Это княжеская казна. И пойти она должна полностью на нужды княжества.

– Ты так решил? – спросил Бравлин. – Не передумаешь?

– Я хозяин своему слову, княже. Можешь утверждать план, и начинать строительство. С чего ты думаешь начинать?

– С кругового вала. Наши горожане заняты на сооружении землянок. Им нужно для себя жилье строить. Потому придется нанимать людей со стороны. Как ты смотришь на то, чтобы нанять на земляные работы русов?

– И русов, и псковитян можно позвать. Да и в Ладоге народ найдется. Заплатить им будет чем. Я не знаю запасов батюшки, но он никогда не был транжиром, хотя и особой жадностью не славился. Платил тем, кому, как считал, стоило платить, и столько, сколько заработали. Я думаю, в княжеской казне должны быть хорошие средства…

И, едва Гостомысл успел договорить, как в дверь постучали. С докладом пришел сотник Русалко, которого князь-посадник уже прочно держал при себе.

– Прибыл полк из Карелы. Воевода Военег едет к тебе домой, княже.

– Поезжай ему навстречу, прикажи сюда ехать, и казну доставить сюда же. Это княжеская казна Новгорода, и распоряжаться ею должен новый князь новгородцев. На эти средства будет строиться город.

Сотник, никак не показав своего отношения к решению Гостомысла, согласно кивнул, развернулся, брякнув своей легкой кольчугой, и вышел.

– Наверное, часть средств все равно придется тебе передать. Я, например, не разделял личную казну и казну княжества. И сейчас использую и то, и другое. Думаю, так же поступал и князь Буривой.

– К сожалению, княже, как я говорил, я не знаю величины княжеской казны. Но у меня, в отличие от тебя, есть семейные средства, есть поместья, которые дают доход, и я могу содержать семью. То, что приносило доход тебе, осталось в Вагрии. И потому я не нуждаюсь остро в финансах. А чем быстрее будет выстроен город, тем раньше наши соотечественники будут чувствовать себя спокойнее и в безопасности. Прикажи нанимать народ на возведение городского вала. Мерзлую землю разбить можно, и вал насыпать тоже можно. К весне он осядет, и тогда останется только подсыпать и утрамбовать. Стены пока все равно возводить невозможно. Лес для строительства еще слишком сырой, и годится только на сооружение землянок да бойниц на валу. А вал будет нам всем хоть какой-то защитой.

– Я согласен, – князь Бравлин рассудил, что так будет справедливо. Он сам пока, действительно, не имел никакого пополнения собственной семейной казны, тогда как Гостомысл такое пополнение имел. А чем раньше будет воздвигнут городской вал, тем скорее люди почувствуют свою безопасность. Что такое жить в опаске, князь хорошо понимал. У людей, ожидающих, что кто угодно может снова прийти, чтобы ограбить город, нет никакого стимула этот город возводить и развивать. Сначала требуется обеспечить людям защиту. А потом общими силами можно будет отбиться от любой беды, как отбивались раньше…

Но в этот раз беда рассудила, видимо, по-своему. И вестником беды стал приезд воеводы Военега. По бревенчатому покрытию двора заскрипели полозья нескольких саней, и застучали копыта коней. Гостомысл в окно выглянул.

– Военег приехал. К нам поднимается…

Воевода, немолодой, но все еще сильный, широкоплечий, сохраняющий свои боевые кондиции мужчина, быстро поднялся по лестнице на второй этаж, простучал каблуками смерзшихся, и оттого жестких сапог по короткому коридору, и трижды негромко стукнул кольчужной рукавицей в дверь.

– Заходи, Военег, мы ждем тебя, – позвал князь-посадник.

Воевода раскрыл дверь, шагнул за порог, дверь плотно закрыл, словно опасался подслушивания, и только после этого повернулся к князьям. И сообщил громким шепотом, который было слышно, наверное, по всему второму этажу:

– Я доставил княжескую казну… Три сундука в санях.

– Прикажи поднять… Князь Бравлин скажет, куда.

– Да прямо сюда, – распорядился Бравлин.

Военег хотел было повернуться, чтобы выйти с распоряжениями, но остановился, замер, и посмотрел не привычно на Гостомысла, которого хорошо знал, и уже давно считал будущим князем Славена, а на Бравлина, уже услышав, должно быть, что это новый и действительный князь словен и вагров, объединенных теперь в одно новгородское племя.

– Есть какие-то вести? – прочитал поведение воеводы князь-посадник Гостомысл.

– Есть, княже… И не самые веселые…

– Говори, – категорично потребовал Бравлин.

– Мы своим обозом нарвались на свейских разведчиков. По льду к низовью Волхова шли. Три десятка копьеносцев. У нас сил много было, потому мы их загоном к крепости Ладоге подогнали, а там из крепости со стены разобрались, две сотни конников навстречу вышли, и назад, на нас их повернули. В круг взяли, ни одного не выпустили. Стрельцы их перебили. Пятерых живьем захватили. Допросили, потом решили дать им возможность просохнуть на деревьях по берегуВолхова. И ворон тоже подкормить следует, живые твари ведь…

– Хорошо хоть, допросить сумели, – тоном сказанного Бравлин явно похвалил воеводу. – Как стрельцы отработают, обычно и допросить никого не удается.

– Я сразу стрельцов просил пятерых хотя бы оставить. Коней под ними убили, а на ногах стоя они свои длинные копья даже поднять не могли. Только щитами закрывались.

– С копьеносцами все ясно. Это издавна ударная сила свеев против нашей пехоты, Они на седле специальную уключину для копья держат, потому что просто так в руках копье удержать не в силах. В пехоте у них не меченосцы, а алебардщики. Этих мы многократно бивали. Чтобы алебардой ударить, размах нужен, и потому строй у них не плотный. Наши стрельцы любят против них воевать. Каждую цель хорошо видно. И что пленные? – поторопил воеводу князь-посадник Гостомысл. – Что рассказали? Разговорчивые попались?

– Любой станет разговорчивым, когда к дереву привяжут, а под ногами костер разведут. Первый говорить начал, его отвязали, другие наперегонки болтать рвались. Без умолку. Наш толмач еле успевал за ними.

– И что? – Бравлин хотел услышать главное.

– Девять тысяч войска под командованием конунга Эйстейна Оборотня идет в нашу сторону по реке Ню[74]. Там лед прочный, это не Волхов. Прослышали от торговых людей, что Славен сожжен, стоит без стен, только Людин конец уцелел. Хотят горожан частично добить, частично продать хозарам в рабство, и после этого без помех овладеть Русой. Торопятся, боятся, что к весне мы уже сможем укрепления поставить. В войске шесть тысяч конников-копьеносцев, и четыре тысячи тяжелых пехотинцев-алебардщиков. Таких сильных нашествий я лично и не припомню. Пехота сидит в санях, значит, едут быстро. Вот-вот, по нашим подсчетам, должны войти в верховье Нево. В разведку было отправлено четыре группы. У всех задание разное, но главное – смотреть, не выставят ли им заслон. Теперь осталось три группы.

– Вот и охотники до наших горожан нашлись! – сердито сказал Бравлин. – Только мы об этом говорить начали, охотники уже здесь. Долго ждать не пришлось. Княже Гостомысл, посылай человека к князю Здравеню, сам знаешь, что сказать. У него уже были сведения, что свеи к нам в гости пойти желают. Урман, значит, ждать не стали. И то хорошо. Передай Здравеню, пусть приезжает, обсудим общие дела. И еще, пусть сразу вызывает полки из ближайших крепостиц. Еще до того, как сюда поедет. И твердо скажи, что я Здравеня зову, а не его городского воеводу.

– Я взял на себя смелость предупредить жителей Ладоги. Вдруг, свеи захотят и там поживиться. Хотя пленные про Ладогу ничего не говорили, – сообщил Военег.

– Сколько войска у нас в Ладоге? – спросил Бравлин у Гостомысла.

– Вместе с городским ополчением наберется не больше восьми сотен.

– Даже в крепости удержаться будет трудно. Но все девять тысяч свеи там не оставят. От силы, тысячу. Остальные к нам двинутся. Тысяча Ладогу не возьмет.

– Конунг побоится, что с Ладоги нас предупредят, – продолжил свой рассказ воевода. – И потому разведчиков по каждой из дорог посылает двумя группами. Первая пути разведывает. Вторая группа должна гонцов караулить. Встречаются они возле Ошкуя, слегка не доезжая, где должны вместе напасть, селение сжечь, а людей перебить. И тоже смотреть внимательно, чтобы гонца к нам не послали. Оборотень надеется нагрянуть неожиданно.

– Как пошла разведка? Какой дорогой?

– Я спрашивал пленников, – объяснил Военег. – Они все не знают. Знают только то, что их группа должна сделать. Остальное только предполагают. Предполагают, что еще одна группа двинется по реке, чтобы перехватить возможных гонцов из Ладоги, а две по лесной дороге, одна за другой. Одна – разведка пути, другая – гонцов караулит. «Наша» группа должна была первой по реке пройти, разведать удобство и вообще возможность пути. Чуть позже должна выступить первая группа на лесную дорогу. Там напрямик зимой можно до Ошкуя быстрее проехать. Это уже после Ошкуя дорога петлять начнет. Думаю, войско, скорее, до Ошкуя лесом двинет. Они течения Волхова боятся. В их тяжелых доспехах угодить в полынью – по дну бегом к Одину[75] отправиться. А как дальше – не знаю. Как конунг решит. Но все данные о пути у них – от торговых людей. Значит, пока никакие обозы не пропускать.

Бравлин прошелся от стены до стены, заложив руки за спину, хмурился, сердился. Гостомысл, как стоял у окна, так пока и остался стоять, ожидая решения князя, как ожидал когда-то решения своего отца, который любил всегда сам командовать. А если получал советы со стороны, часто делал все равно по-своему, даже если совет бы верным. Такой характер…

– Разведку свеев надо встретить… – решил Бравлин.

– Русалко! – крикнул князь-посадник, и загадочно, в то же время слегка коварно, улыбнулся. Он уже понимал, как надо встречать разведку врага.

Сотник стрельцов стоял, видимо, неподалеку от двери, и пришел сразу…