Из редакции «Вечерней газеты» Сергей Киселев вышел необычайно воодушевленный. Что ни говори, а сегодня он впервые получил по-настоящему серьезное, действительно стоящее задание. До сих пор ему, студенту факультета журналистики, направленному в редакцию для прохождения производственной практики, поручали лишь всякую ерунду: он правил уже выправленные заметки, вычитывал уже вычитанные гранки, а то и попросту томился от безделья, страдая от ощущения собственной ненужности, бесполезности и неприкаянности в отлаженном редакционном механизме. В отличие от многих своих товарищей по факультету он не обладал ни настырностью, ни самонадеянностью, был скромен, даже застенчив, потому, наверно, и здесь, в редакции, пребывал в тени, не решаясь лишний раз напомнить о себе. И вот, наконец, о нем вспомнили. Сегодняшнее задание сулило в случае удачи обернуться самостоятельным материалом. Материал этот по сути своей не представлял никакой сложности, оттого, наверно, и поручили его Киселеву, но вместе с тем, как радостно мерещилось Сергею, вполне мог стать гвоздем номера.

Письмо, которое предстояло проверить и прокомментировать Киселеву, а может быть, даже затем на его основе написать очерк, надежно покоилось в его кармане. Содержание письма Киселев знал уже почти наизусть.

«Уважаемая редакция!

Я никогда не писал писем в газету и не знаю, как это делается. Если что напишу не так, вы меня извините. Я и не думал никогда, что буду писать в редакцию, а теперь хочу написать. Да и жена мне говорит: пиши. Почему, говорит, не написать о хорошем человеке? Ты подумай только, какой ты был и какой ты теперь.

Да, дорогие товарищи из редакции, если всю мою прежнюю жизнь описать, то самый натуральный фильм ужасов получится. Вспоминать сейчас страшно, да и не хочется. Сам себе я полжизни, можно сказать, сгубил — и все из-за водки. Сейчас сам себе, бывает, не верю: неужели, думаю, человек до такого скотского состояния дойти может? А ведь доходил! Все, что мог пропить, пропивал. Не жизнь была, а сплошной пьяный туман. А сколько жена и дети слез из-за меня пролили — это и не сосчитать. Я, бывает, теперь проснусь ночью, вспомню их слезы, и сам плачу, честное слово. Вечный я должник перед ними. Хорошо, жена моя до конца от меня не отступилась: или я, говорит, тебя, Саша, из этого пьяного омута вытащу, или сама в петлю головой сунусь. Так и запомни, другого пути у меня нет. Тогда я эти ее слова как бы мимо ушей пропускал, нынче только и оценил уже на трезвую свою голову. Хотя, если сказать откровенно, я и сам иной раз готов был наложить на себя руки — такая черная тоска с похмелья накатывала. До чего только я не допивался! Дико и страшно становится, как подумаешь. Лучше не вспоминать. Да и не для того я пишу это письмо, чтобы жизнь свою описывать: кто на собственной шкуре испытал, что такое жизнь алкоголика, тот и так все поймет, без лишних слов, а кто не испытывал, тому вообразить трудно. Я же рассказать хочу о человеке, который меня спас. Пусть о нем читатели вашей газеты прочтут и узнают, он того заслуживает. Фамилия его — Устинов. Евгений Андреевич. Чтобы узнать о нем подробнее, вы можете послать своего корреспондента в институт, где Евгений Андреевич научным сотрудником состоит и где я проходил у него курс лечения два года назад. Я же скажу, как я думаю: человек это замечательный, большой души человек. Он словно бы пелену с глаз моих снял, я теперь всю свою жизнь, и прошлую и настоящую, совсем по-другому вижу, в новом свете. Жена моя говорит: ты молиться на него должен. Это она привела меня в институт этот, к Евгению Андреевичу. Он меня посмотрел тогда и говорит: вы легко внушаемый, это хорошо. А я все равно не верил, что что-нибудь получится, уже крест на своей трезвой жизни поставил. Думал, на роду мне так написано: умереть под забором. Так бы оно и было, если бы не Евгений Андреевич. Я знаю: я у него не один такой был, и на всех у него хватало терпения. Я благодаря ему как бы заново родился. Он как мне сказал тогда: «С этого дня вы, Александр Петрович, пить больше не будете, запомните этот день, он для вас, может быть, самый важный в жизни», — так я с той поры, и правда, не пью. Ни капли. «Вы, говорит, теперь сознательно избираете трезвую жизнь. Есть, мол, трезвенники по принуждению, для них водка по-прежнему единственный свет в окошке, а не потребляют они алкоголь только из страха — ну, подшились, например, или еще что. Вы же выбрали трезвость по убеждению. Вы поняли отныне, что нет более отвратительного рабства, чем рабство алкогольное. И не страх будет удерживать вас теперь — у вас просто не возникнет больше желания травить себя вином».

Я слушал тогда эти его слова и верил и не верил. А ведь все и верно так вышло, как он говорил. Теперь я не только сам не пью, но и других убеждаю бросить это дело, состою в клубе поборников трезвости. Только теперь я себя человеком почувствовал, жаль, что поздно. Но к дикости своей прежней я уже никогда не вернусь.

Теперь вы поняли, дорогие товарищи из редакции, почему я хочу через вашу газету выразить огромную благодарность Евгению Андреевичу Устинову. Пусть все знают, какой это замечательный человек. И жена моя тоже присоединяется к этим словам. До свидания.

— Сгоняй-ка в Институт мозга, — сказал заведующий отделом писем, вручая это послание Киселеву. — Присмотрись как следует к этому исцелителю алкоголиков, побеседуй. Может, и верно, сделаешь зарисовку. Читатели такие истории любят.

Так что у Киселева были все основания испытывать радостное воодушевление, когда он шагал по институтскому коридору, отыскивая кабинет ученого секретаря. Ему нравилось ощущать себя полномочным представителем солидной газеты, нравилось и то, что явился он сюда не для выяснения какой-нибудь склочной жалобы, а с миссией явно приятной, и, значит, наверняка мог рассчитывать на ответную расположенность и откровенность. Однако все получилось совсем не так, как рисовалось Киселеву.

Ученый секретарь института Иван Семенович Беговой оказался довольно молодым еще, но уже успевшим располнеть и приобрести представительность человеком, рядом с которым студенческая несолидная сущность Киселева проступала особенно отчетливо. Впрочем, встретил Иван Семенович его с подчеркнутой обходительностью или, точнее говоря, с добродушно-шутливой серьезностью:

— Интересно, чем мы заслужили внимание прессы?

Но едва только была произнесена фамилия «Устинов», по лицу ученого секретаря пробежала тень суровой озабоченности.

— Очень жаль, но должен вас огорчить. Устинов у нас уже не работает, — сказал он. — Недавно мы всем коллективом проводили его на заслуженный отдых.

— Недавно? — растерянно переспросил Киселев.

— Да, месяца три-четыре тому назад.

— Ах, жалость какая! Не повезло! — непроизвольно вырвалось у Киселева. — Но… может быть, кто-то тогда мог бы рассказать мне о нем? Ученики его или…

— Не знаю, — пожал плечами ученый секретарь. И очки его блеснули холодной официальностью. — Боюсь, вам вряд ли кто сможет тут помочь. Скажу вам откровенно: восторги по поводу его достижений, мягко говоря, сильно преувеличены. Все не так просто. У коллектива мнение о Евгении Андреевиче было отнюдь не однозначным. Я человек открытый и позволю себе говорить с вами напрямую, надеюсь, вы поймете меня правильно…

Киселев кивнул и постарался придать своему лицу выражение сосредоточенной серьезности. Доверительный тон ученого не мог не польстить ему.

— Видите ли, Евгений Андреевич — человек, конечно, во всех смыслах заслуживающий глубокого уважения: фронтовик, инвалид войны, активный общественник. Если бы только не его характер! Характерец у него, я вам скажу, не сахар. Удивительно тяжелый характер. Он всех сумел настроить против себя. Работать рядом с ним последнее время было совершенно невыносимо, ладить с людьми он оказался абсолютно неспособен. У нас ведь как: в чем-то ты уступишь, в чем-то тебе уступят, иначе нельзя. Он же никаких компромиссов не желал признавать. Ну, а если людям постоянно, извините за выражение, в нос тыкать, что работают они плохо, что отдача их не эффективна, что они, простите, едва ли не бездельники, то, наверно, трудно рассчитывать на ответное благорасположение. Такая вот сложилась ситуация. Я понимаю: нервы, конечно, трудная жизнь за плечами, но с остальными тоже надо считаться, у остальных тоже нервы, не так ли? Причем я, знаете ли, признаюсь вам, был одним из тех, кто долгое время защищал Евгения Андреевича. Пытался как-то смягчить конфликт, погасить страсти. Но если человек убежден, что вся рота шагает не в ногу, он один в ногу идет, тут уж трудно помочь даже при всей благорасположенности…

— Однако… все же… — пробормотал Киселев. Он и сам точно не знал, какую именно мысль сейчас пытался выразить, просто уж очень жаль было ему расставаться с так хорошо сложившимся в его воображении материалом. Теперь же все рушилось, это было очевидно. Все же он продолжал неуверенно держать в руке письмо Ягодкина, словно робкий проситель, почти без всякой надежды подающий уже отвергнутое однажды заявление.

— Что же касается этого письма, — словно бы сразу угадав, о чем думает Киселев, сказал Иван Семенович, — то, конечно, оно любопытно и имеет определенную ценность, как всякий человеческий документ. Хотя следует учесть, что люди, страдавшие алкоголизмом, как правило, легковозбудимы, подвержены резким эмоциональным перепадам, склонны к преувеличениям… Да и вообще-то любой нарколог, к которым, кстати сказать, Евгений Андреевич относился всегда с предубеждением, может отыскать в своем архиве немало подобных признаний. Так что письмо это не представляет ничего из ряда вон выходящего, хотя, разумеется, каждому из нас приятно слышать слова благодарности… Никто, конечно, не собирается отнимать заслуг у Евгения Андреевича, но и преувеличивать их тоже, наверно, было бы неправильно. А то мы привыкли шарахаться из одной крайности в другую…

— Да, да, я все понимаю… — сказал Киселев.

— И потом… есть еще одно обстоятельство… — после небольшой паузы продолжил Иван Семенович. — Видите ли, когда речь идет о чисто научных расхождениях во взглядах, о научных спорах, о борьбе мнений, это все естественно, это так и должно быть. Но когда мы сталкиваемся с неверными суждениями политического характера, когда под сомнение ставятся наши идейные установки, тут уж мы молчать и прощать не вправе. А к сожалению, товарища Устинова в последнее время порой сильнехонько заносило. Он позволял себе вещи совершенно недопустимые. Я это, разумеется, не для печати, а просто чтобы вы были в курсе дела. У него, знаете, прямо-таки гипертрофированное какое-то представление сложилось об алкогольной опасности, которая якобы угрожает нашему обществу. Прямо алкогольный Апокалипсис какой-то! Никто, конечно, не собирается закрывать глаза на недостатки, но нельзя же так! Не Америка же у нас, где обществу действительно грозит гибель от наркомании. У нас совершенно иные условия, нельзя же не видеть этого! Простите мне мою горячность, но равнодушие здесь, по-моему, совершенно недопустимо! Мы не имеем права сдавать наши позиции!

Киселев слушал, время от времени кивая и сохраняя на лице все то же сосредоточенно-серьезное выражение. Неожиданная мысль пришла ему в голову: а не может ли то, что он сначала посчитал невезением, обернуться вдруг для него удачей? Не идет ли ему в руки нечто посложнее и поинтереснее, чем обыкновенная газетная зарисовка?..

А ученый секретарь между тем, уже несколько поостыв, снова заговорил сухим и деловитым тоном:

— Я бы только не хотел, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я навязываю вам свое личное мнение об Устинове. Если угодно, я могу познакомить вас с одним документом. Вам сразу, думаю, все ясно станет. — Он поворошил какие-то бумаги в ящике стола и вынул несколько аккуратно схваченных скрепкой листков, плотно заполненных машинописным текстом. — Вот, пожалуйста, это протокол собрания коллектива лаборатории, где работал Евгений Андреевич. Собрание проводилось в преддверии переаттестации. Почитайте, вы все поймете.

Киселев бережно принял из его рук листки и погрузился в чтение.

«Б о л ь ш а к о в. Я думаю, наша цель — объективно оценить и заслуги и недостатки товарища Устинова. Заслуги его известны. Но беда в том, что Устинов, по сути дела, сам поставил себя вне коллектива. Он высокомерен и излишне категоричен в своих суждениях о людях. Критика, с которой он выступает, больше похожа на критиканство. Его претензии, будто мы работаем не с полной отдачей сил, необоснованны. Говорить все это неприятно, но рано или поздно сказать нужно.

С н е т к о в с к и й. Плохой характер можно простить. Мы знаем немало ученых с далеко не ангельскими характерами. Это не мешает им быть крупными специалистами в своей области. Дело в другом. Чего нельзя прощать, так это идеологических заблуждений, политической слепоты. В своих разработках Устинов исходит из того, что в нашей стране существуют социальные причины алкоголизма. Это абсолютно неверно. Такими высказываниями он льет воду на мельницу наших врагов. Печально, что этим занимается наш коллега. И можно ли, исходя из подобных ошибочных установок, разработать верные методики?

Т и м о н и н а. Как старший товарищ, как ветеран, Устинов должен показывать нам пример. Но этого не происходит. Его последний поступок возмутил всех. Этот поступок нельзя назвать иначе, чем антиобщественным.

Б о р щ е в. Устинов сумел добиться реальных результатов: есть люди, спасенные им от алкоголизма. Это нельзя сбрасывать со счетов. Он действительно болеет за свое дело. Он бывает чрезмерен в своей требовательности, это верно, но он действительно болеет за свое дело. Максимализм его, который многих пугает, вызван реальной тревогой за состояние нашего общества. Алкоголизм сегодня — это грозная опасность, и преуменьшать ее вредно.

С н е т к о в с к и й. В том-то и беда, что Устинов занимается не своим делом. И еще пытается опорочить тех, кто с ним не согласен. Лечить должны наркологи. У нас иные — более общие — задачи. Очень плохо, что Устинов этого не понимает. И тянет за собой некоторых сотрудников.

У с т и н о в. Пока вы решаете общие задачи, люди гибнут от алкоголизма.

С е л ь д я е в. Устинов совершенно нетерпим к чужим суждениям, это проявляется и сейчас. Трудно работать с человеком, если он не считается с мнением коллектива. Тут уже говорили о его антиобщественном поступке. Я тоже считаю, что этим поступком он оскорбил нас всех. Он должен извиниться перед нами.

У с т и н о в. За что? За вашу беспринципность?

П р е д с е д а т е л ь. Прошу соблюдать порядок. Я всем дам слово.

Т а к е н б а е в. Устинов всю жизнь честно трудился, воевал, был на фронте. У него есть боевые награды. Он заслуженный человек, но его подводят нервы. У него плохое здоровье. Надо позаботиться о нем. Наш долг достойно проводить его на заслуженный отдых. Не надо раздувать обиды.

В о с т р у х и н. Если мы закроем глаза на грубые выпады со стороны Устинова в адрес других, вполне уважаемых сотрудников, если простим ему наплевательское отношение к коллективу, завтра у него могут появиться последователи. Устинов — коммунист, пусть его поведением займется партийное бюро.

У с т и н о в. Я считаю, наш спор не имеет смысла. Это диалог глухих. Все решено уже заранее. Я разворошил муравейник, и этого вы не можете мне простить. Больше мне нечего сказать.

Решение: просить дирекцию ликвидировать группу, возглавляемую ст. н. с. УСТИНОВЫМ Е. А., в связи с несоответствием проводимых ею работ основному профилю института».

— Нда… — неопределенно протянул Киселев, возвращая протокол ученому секретарю. Как ни странно, но этот всеми осужденный, потерпевший поражение Устинов вызывал у него сейчас что-то похожее на симпатию. Упорством своим, что ли, готовностью костьми лечь за свои убеждения?.. Но с другой стороны — что же, он один прав, все вокруг не правы?..

— Как видите, все было вполне демократично, Устинову не на что жаловаться. По сути, он сам виноват. Ему бы чуть побольше гибкости, и работал бы он себе спокойно, возился бы понемногу со своими алкоголиками, никто бы его не тронул. Так для него, оказывается, это масштаб не тот, его на глобальные проблемы потянуло.

Иван Семенович Беговой говорил еще что-то, значительно поблескивая очками, но Киселев вдруг на некоторое время утратил нить его рассуждений. Противоречивые чувства боролись в нем. По-житейски он безусловно сочувствовал Устинову. Однако как лицо официальное, как представитель газеты, он не должен был поддаваться этому чувству. У него не было никаких оснований не верить ученому секретарю. Тем более что тот говорил с ним столь откровенно и доверительно. Чутье уже подсказывало Киселеву, что, задумай он и правда делать из этой истории материал для газеты, — ему вольно или невольно придется занять позицию, сходную с той, которую занимает Иван Семенович. И правда, человек, противопоставивший себя коллективу, — чем не тема? В конце концов, журналист должен подниматься выше собственных антипатий или симпатий, дело ведь не в отдельном факте, не в конкретном конфликте и даже не в конкретном человеке, а в тех уроках, которые смогут извлечь из этого материала читатели, в его воспитательном значении. Так его учили. Все в этих выкладках вроде бы было верно, и вместе с тем что-то в душе Киселева все-таки сопротивлялось подобной логике.

Колебания эти были неясными, они лишь робко зарождались в душе, но со смутной тревогой Киселев уже угадывал, что, может быть, именно сейчас жизнь впервые ставит его перед выбором, от которого потом в его судьбе многое будет зависеть.

— Я вижу, вас еще гложут сомнения, — с добродушной усмешкой сказал Иван Семенович. В чем, в чем, а в проницательности ему нельзя было отказать. — Можете побеседовать с народом. Хотите? — И, не дожидаясь ответа Киселева, уже набирал телефонный номер:

— Людочка? А где Зоя Павловна? Кофе пьет? Ну-ну. Я уже начинаю опасаться за ее здоровье. Напомните ей, что Бальзак умер именно от кофе. А сейчас разыщите ее, Людочка, и скажите, что я подошлю корреспондента. Нет, его не Зоя Павловна интересует, его Устинов интересует. Так ей и передайте.

— Это наша общественность, — сказал Иван Семенович, обращаясь уже к Киселеву. — Зоя Павловна — председатель месткома, она в курсе всех событий, от нее вы получите полную информацию по всем вопросам.

— А скажите, — уже вставая, спросил Киселев, — вот там, в протоколе, речь шла о каком-то антиобщественном поступке Устинова. Что это было?

— Это как раз по части Зои Павловны, — все с той же обезоруживающей добродушностью, выпроваживая Киселева, отозвался Иван Семенович. — Она вам все расскажет.

— Даже и не знаю, рассказывать вам или нет — право, неловко как-то, эпизод этот, собственно, прямого отношения к делу не имеет, — говорила Зоя Павловна, а в глазах ее так и светилось нетерпеливое желание поведать, выложить Киселеву историю, которая долгое время, обрастая подробностями и домыслами, витала в лабораториях института. — Но что уж скрывать, впрочем… Даже не верится, что взрослый человек мог себе такое позволить…

Они сидели друг против друга в небольшом кабине-тике, этаком закутке, выгороженном специально для месткома, где едва помещался унылый канцелярский стол, покрытый прикнопленным к нему картоном, и обычный платяной шкаф. Если что и оживляло это казенное помещение, так лишь несколько изящных кашпо, принесенных Зоей Павловной из дому и развешанных по стенам.

— Не знаю, с чего и начать-то… Понимаете, тут, конечно, и мы, коллектив то есть, кое в чем оказались не на высоте, но и Устинов вел себя совершенно безобразно. А дело вот как было. В канун Восьмого марта, перед Женским днем, все это и случилось, подарочек он нам, так сказать, преподнес. Впрочем, все по порядку. Мужчины наши, как водится, готовились тогда поздравить нас, женщин, в каждой лаборатории по-своему, у кого, как говорится, на что изобретательности хватит. Хотя мужчины, вы уж не обижайтесь, сейчас по этой части себя, по-моему, особенно не утруждают. Ну ладно, дело не в этом. А наша лаборатория и лаборатория Снетковского, в которой как раз и числился — правда, чисто формально — Устинов со своей группой, решили собраться в институтском буфете и там своих дам чествовать. Бутербродов заказали, пирожных купили заранее, апельсинов, шампанского… А мужички наши, чего уж греха таить, на коньяк скинулись. Живые же люди. Согласна, согласна, может, и не надо было этого делать, но ведь не преступление же они совершили! Праздник все-таки, настроение соответственное, можно людей понять. Почему такой день не отметить? И вот, знаете, только мы расселись, только профессор Снетковский тост приготовился произносить — он у нас кавалер, галантный мужчина, даром что под семьдесят уже, — и тут вдруг врывается Устинов, глаза безумные, сам бледный весь, как бумага, и — что вы думаете?! — хвать бутылку с коньяком и в раковину ее, в раковину! Никто даже толком ничего сообразить не успел, немая сцена, одним словом. А потом, ну, вы сами понимаете, что поднялось! Мальчики наши его чуть не поколотили, честное слово! Ну еще бы — праздник сорвал, настроение людям испортил в такой день — это надо же! Ну борись ты против алкоголя, против пьянства, но не такими же методами! А он привык, видно, со своими алкоголиками общаться, так для него все на одно лицо. И еще, вы знаете, целую речь произнес, нотацию присутствующим прочел: как, говорит, вы можете бороться против алкогольного рабства, если вы сами рабы алкоголя! Пить здесь, под крышей нашего института, это, говорит, то же самое, что богохульствовать в храме! Много чего он тогда наговорил. И про лицемерие, и про беспринципность… В общем, шум был на весь институт… — Зоя Павловна вдруг с опаской скользнула взглядом по лицу Киселева: — Может, я напрасно все это вам рассказываю? Меня, знаете, моя откровенность иногда подводит. Но и скрытничать не в моем характере. Тем более если вот так здраво подумать: ну что за преступление ужасное мужчины наши тогда совершили? Нельзя же действительно всех мерить на один аршин, как тех пациентов, что являлись к Устинову! Смешно даже подумать, что кто-то из нас может одобрять пьянство. Да ни в коем случае! А тут партизанщина какая-то, оскорбления, унижение, можно сказать, человеческого достоинства. Кто ему позволил? Вы вот попробуйте себя поставить на наше место…

И правда, Киселев вдруг прикинул, что было бы, случись вдруг нечто подобное на их студенческой вечеринке! Да от того, кто решился бы проделать подобный фокус, мокрого бы места наверняка не осталось.

Киселев покачал головой и усмехнулся:

— Да-а… Характерец…

— Ну что вы! — сразу же встрепенулась Зоя Павловна. — Конфликтность необычайная. Он из тех людей, кто если идет в магазин, то непременно требует жалобную книгу. Правда, правда. Стоит ему куда-нибудь поехать, и мы уже знаем: либо он будет жаловаться, либо на него будут жаловаться. Без конфликтов никогда не обходится. Да что там ехать, он и здесь, в лаборатории, свою сотрудницу чуть не до слез систематически доводил. Ну хорошо, он сам себя не щадит на работе, в этом ему надо отдать должное, но нужно же понимать, что не у всех одинаковая психическая организация… Нет, нет, знаете, хоть как специалиста и жаль было его терять, но с тех пор как он ушел на пенсию, дышать как-то легче стало, он вокруг себя прямо какое-то поле повышенного напряжения создавал, честное слово! Достаточно одной искры — и взрыв. Теперь сразу микроклимат в лаборатории изменился. Да, кстати, и как к специалисту к нему тоже отношение было не однозначное. Профессор Снетковский, например, считает, что методология Устинова отдает знахарством, не имеет под собой твердой научной основы. Все его рассуждения об очищении сознания, об алкогольной запрограммированности — это, мол, чистой воды идеализм. А что касается случаев исцеления, так ведь и знахаркам удавалось иной раз излечить своих пациентов, так что это еще ничего не доказывает. Ну, само собой разумеется, и Устинов тоже соответствующим образом относится к Снетковскому. Тоже, надо сказать, не выбирал выражений. Только поймите меня правильно, все это не характерно для нашего института. В нашем коллективе есть немало достойнейших, замечательных людей, вам бы с ними надо было познакомиться… А прошлое, что уж ворошить, тем более теперь, когда конфликт исчерпан. А что, наверно, Устинов опять жалуется? Опять пишет?

— Да нет, — сказал Киселев. — Нет. Даже наоборот. О нем пишут. Благодарят.

— А-а… — отозвалась Зоя Павловна и вздохнула. — Вы знаете, это ведь тоже проблема. К нам до сих пор обращаются, спрашивают Устинова. И письма шлют. Во что, во что, а в чудеса люди всегда охотно верят. Об Устинове уже чуть ли не легенды ходят. Приходится с людьми разъяснительную работу проводить. Вот и вы, если писать будете, обязательно учтите этот момент. — Она выжидательно посмотрела на Киселева, рассчитывая, вероятно, все-таки услышать что-то конкретное о его планах.

Но Киселев промолчал. Что он мог ответить? Что пребывает в полной растерянности? Что сумбур царит в его голове?

— Между прочим, — чуть понизив голос, продолжила Зоя Павловна, — у нас поговаривают, будто Устинов ведет теперь частную практику, пациенты его на дом к нему являются. Может быть, это и злые языки говорят, не знаю, ручаться не буду…

Даже решись он писать об институте, обо всей этой истории, думал Киселев, материал этот ему явно не по зубам. Одно только ясно: в создавшейся ситуации публиковать письмо Ягодкина с его благодарными излияниями в адрес Устинова было бы бессмысленно, если даже не вредно. Что ж, так он и доложит в редакции.