В то самое утро, когда Ломтев в мрачном расположении духа ступил на ленинградский перрон, Игорь Сергеевич Щетинин, заместитель секретаря парткома по идеологической работе научно-производственного объединения «Светоч Октября», встречал болгарскую делегацию. И именно его жизнерадостные приветственные возгласы донеслись тогда до ушей Ломтева, отозвавшись в душе того глухим, завистливым раздражением.

Само собой разумеется, что Ломтев ничем не привлек внимания Игоря Сергеевича, остался незамеченным, а следовательно и не существующим для него. Щетинин в те минуты был полностью поглощен выпавшим на его долю ответственным поручением. Далеко не впервые конечно же выполнял он подобное задание, но всякий раз, готовясь встречать зарубежных гостей, Игорь Сергеевич проникался сознанием особой — г о с у д а р с т в е н н о й — ответственности. Он умел быть размашистым, умел демонстрировать широкую русскую натуру, прославленное русское гостеприимство: мог дружески, с грубоватой, истинно медвежьей — р у с с к о й — непосредственностью похлопывать гостя по плечу, умел со вкусом троекратно расцеловаться, имел в запасе несколько беспроигрышных баек о русской водке — одним словом, играл ту роль, которая нравилась и которую от него ждали. Но в то же время никогда, даже в часы самых шумных застолий, не забывал он  п р о в о д и т ь  п о л и т и ч е с к у ю  л и н и ю. Тосты тостами, поцелуи поцелуями, а упускать из виду, что любой прием зарубежных гостей — это прежде всего акция  п о л и т и ч е с к а я, никак нельзя. Такова была его главная заповедь. Никакие даже самые щедрые возлияния не могли заглушить в нем это чувство. Наоборот, чем больше была принятая доза спиртного, тем сильнее возрастало в его душе сознание политической значительности происходящего и его личной ответственности за международные контакты, тем энергичнее становилась его распорядительность за банкетным столом, тем весомее звучал его голос, тем зорче следил он за обслуживающим персоналом и тем чаще отдавал различные распоряжения и указания…

Всю свою сознательную жизнь Щетинин работал с  л ю д ь м и. То есть совершенно очевидно, что любой трудящийся человек тоже исполняет свою работу не в безвоздушном пространстве. Однако Игорь Сергеевич вкладывал в эти слова совсем иное понятие. Р а б о т а т ь  с  л ю д ь м и — было его профессией. Был он и пионервожатым, и инструктором райкома комсомола, и секретарем комсомольского бюро в институте, и заведующим лекторской группой, и руководителем разного рода политических семинаров — каких только дел не поручали ему за тридцать с лишним лет его жизни! Он имел диплом инженера, но так уж сложились обстоятельства, что весь его инженерский стаж не насчитывал, пожалуй, и трех месяцев. Иногда он жалел об этом и не прочь был, особенно в застольных разговорах с бывшими однокашниками по институту, посетовать на свою судьбу, но что поделаешь: он всегда шел туда, где был нужен.

Сейчас, на перроне Московского вокзала, Игорь Сергеевич от души, п о - б р а т с к и, жал руки троим болгарам, которые в свою очередь сверкали ответными улыбками, и произносил те самые слова, которые надлежало произносить в подобных случаях. Возле него витал легкий запах спиртного, неразличимый, как надеялся Игорь Сергеевич, среди запахов табака и одеколона. Угадать его мог лишь тот, кто знал о вчерашнем времяпрепровождении Щетинина. Вчера артисты, среди которых были два заслуженных и один даже народный, давали шефский концерт в общежитии объединения, и, естественно, после концерта не обошлось без маленького сабантуйчика. Игорь Сергеевич лично позаботился о том, чтобы не посрамить рабочую марку, не ударить в грязь лицом перед артистами — что ни говори, публика это избалованная, привередливая, приученная к деликатесам, — и стол, накрытый в красном уголке общежития на десять персон, пожалуй, ничем не уступал тем, которые доводилось видеть Игорю Сергеевичу на приемах в чешском или польском консульстве. Артисты, во всяком случае, остались довольны необычайно и клятвенно — с прикладыванием руки к сердцу — заверяли Игоря Сергеевича, что готовы и впредь крепить творческое содружество мастеров культуры с рабочим классом. А Игорь Сергеевич, как всегда, не забывая держать политическую линию, растроганно говорил о том, что гости их даже представить себе не могут, насколько обогащают духовно рабочий класс подобные встречи… Сабантуй, ясное дело, кончился очень поздно, хмурый директорский шофер дядя Коля развозил их по домам уже во втором часу ночи. А в семь утра Игорь Сергеевич, как штык, был опять на ногах — деятельный, подтянутый, чуть даже преувеличенно бодрый: вот, мол, мы какие, кто посмеет сказать, что молодость наша уже позади?.. И тут вдруг за завтраком совсем некстати завела жена свою тягомотину:

— Слушай, Игорь, когда же это кончится?

— Что именно? — спросил он холодным — о ф и ц и а л ь н ы м — тоном.

— Ты прекрасно знаешь что. Банкеты, приемы, проводы, встречи, чествования, расставания… Сколько же можно!.. Я уже не помню, когда ты последний раз возвращался трезвым…

— Это моя работа. А пью я, к твоему сведению, не больше других.

— Ах, работа! Напиваться — это работа?!

— Лида, прошу тебя все же отвечать за свои слова. Не забывайся. — Он старался не сбиться со спокойной ноты. Он не хотел ссоры. Тем более с утра. Однако несправедливость ее была просто поразительна. — Я не напиваюсь — это во-первых. А во-вторых, это действительно моя работа. И не улыбайся язвительно. Вот посмотри: сегодня товарищеский ужин с болгарами — могу не пойти, как ты думаешь? Завтра мы чествуем Сергея Сергеевича, в субботу комсомольская свадьба — я, по-твоему, могу отказаться?..

— Ну, хорошо, не пойти ты не можешь. Но не пить-то — ты можешь?

Игорь Сергеевич усмехнулся и пожал плечами:

— Тебя послушать, так я уже настоящий пьяница.

— А ты думал — нет?!

— Ну, знаешь, Лидия, всему есть предел!

— Да, всему есть предел, ты прав! И моему терпению тоже. Вот попомни мое слово: я пойду, я разгоню всю эту вашу пьяную шарашку! Я всех ваших пьяниц выведу на чистую воду! Ишь ты, работа у него такая! Я найду у кого спросить, какая у тебя работа! Будь уверен! И не кривись, я серьезно тебе говорю: если это не кончится, пойду в Смольный, честное слово, пойду…

«И пойдет ведь дура такая, — подумал Щетинин. — Пойдет».

— Ты лучше причешись, — сказал он. — А то сидишь, патлы распустила. Причесаться с утра лень стало.

— С таким мужем не то что причесываться, умываться скоро забудешь! — Она говорила, кричала еще что-то, но Щетинин уже не слушал. Он озабоченно поглядывал на часы: пора, пора, вон и «Волга» уже разворачивается во дворе.

Только в машине он начал отходить от тяжкого ощущения ссоры, от несуразных Лидиных обвинений. За рулем сегодня был молодой парень — Сашок, в отличие от дяди Коли разбитной и бойкий на язык.

— Не забыл? — спросил его Игорь Сергеевич.

— Никак нет! — весело отвечал Сашок. — Все исполнено в точности, — и он мотнул головой в сторону плоского портфеля-дипломата, лежавшего на заднем сиденье. — Как было приказано. «Три звездочки».

— Хорошо, — сказал Игорь Сергеевич и добавил, словно бы оправдываясь: — Гости есть гости.

— Это точно, — подхватил Сашок. — Восточный человек вон в лепешку разобьется, а гостя уважит. А мы чем хуже?

— Мы не хуже, — сказал Щетинин.

Ссора с женой не выходила из головы. Угрожать еще вздумала! Переняла мораль своей маменьки: держи мужа в узде. Та намучилась со своим алкоголиком, так для нее каждый мужчина — непременно пьяница. Дай ему, мол, только свободу. Обывательщина какая-то. Базарная психология. Кто кого переорет.

Он почувствовал, что опять распаляется. Сейчас бы неплохо несколько капель для успокоения. Вот так всегда: сами доведут и сами потом обвиняют.

«Ладно, — сказал он сам себе, испытывая вдруг прилив воодушевления. — Так и быть, за завтраком придется пропустить по махонькой. Как не пропустить ради дружбы. Никуда не денешься. Надо».

Все так и случилось, как предполагал Игорь Сергеевич. С вокзала они поехали в гостиницу и условились сразу — едва гости устроятся в своих номерах — позавтракать вместе и заодно обсудить программу их пребывания в Ленинграде. За завтраком и явилась из черного дипломата бутылка армянского, трехзвездочного. Гости сначала бурно и вместе с тем радостно принялись протестовать, но сопротивление их было сломлено красноречием Щетинина. Так, мол, не принято у нас, у русских, чтобы отказываться. За встречу — это ж святое дело! По наперстку! Разве это называется «пить»? У них еще будет возможность убедиться, что «пить» — это выглядит совсем по-другому, весело заверял Игорь Сергеевич, и общий оживленный смех был ему ответом. «Не знаю, как у вас, у болгар, а у нас это делается так!» — и он лихим движением опрокинул рюмку.

Своим радушием, своими прибаутками, своей простотой Щетинин окончательно очаровал, покорил гостей — так, по крайней мере, ему казалось, да скорее всего так и было на самом деле. На завод они приехали уже чуть ли не закадычными друзьями.

Впрочем, Игорь Сергеевич отлично знал, когда следует сменить тон, и по заводу их сопровождал уже совсем другой Щетинин. Этот Щетинин был деловит, собран и энергичен. Гости побывали в заводском музее, прошли по цехам, и всюду попутно, почти незаметно для гостей, Игорь Сергеевич успевал поработать и на себя: где советовал подновить наглядную агитацию, где журил партгрупорга за неявку на семинар, где интересовался, как идет подготовка к комсомольскому субботнику… Вообще же он любил водить иностранцев по заводу. Всякий раз он словно бы заново, свежим взглядом, всматривался в цеховые пролеты, огромность которых не могла не потрясать воображение, вслушивался в лязганье и гуденье кранов, наблюдал за бездушно-точными движениями станка-автомата… Большую часть своего служебного времени Щетинин обычно проводил за составлением разного рода планов, отчетов и справок, на различных совещаниях, семинарах и конференциях, в разговорах, обсуждениях и собеседованиях, но, как это свойственно едва ли не всякому человеку, занятому бумажной работой, старался при случае продемонстрировать свою техническую осведомленность, профессиональную сметку. Однажды знакомый психолог сказал Щетинину, что это типичный комплекс неполноценности. Игорь Сергеевич обиделся тогда и не поверил. Счел это малоудачной шуткой. Но слов этих не забыл. «Возможно, — думал он теперь, — в них была доля истины». Иногда он казался себе белкой в колесе. Все, что он делал, уходило в песок, не оставляло вещественного следа. Впрочем, он не любил таких мыслей. «Комплексовать» — это слово всегда было для него чуть ли не ругательным, стыдным.

Потому-то и нравилось ему водить иностранцев по заводу, что тут он чувствовал себя хозяином положения. В эти минуты он ощущал себя причастным к тому, что на официальном языке протоколов называлось «международным сотрудничеством». И от того, как он осуществлял свою миссию, тоже, в конце концов, зависело укрепление международных контактов. Во всяком случае, у иностранцев не должно было оставаться сомнений в том, что перед ними — человек, в л а д е ю щ и й  в о п р о с о м.

Все шло хорошо, все катилось уже к своему финалу — к запланированному обмену опытом и товарищескому ужину. Выступления участников «круглого стола» — цеховых партгрупоргов — были заранее просмотрены и отредактированы Игорем Сергеевичем, так что здесь не предвиделось никакой отсебятины и никаких неожиданностей. Еще, правда, предстоял просмотр любительского кинофильма о заводской базе отдыха, но и тут Щетинин не опасался никаких загвоздок. И как всякий раз, когда какое-либо мероприятие оказывалось хорошо, четко организовано, двигалось точно по отработанному сценарию, в душе Игоря Сергеевича нарастало чувство удовлетворения, ибо он-то отлично знал, сколько невидимых усилий надо было вложить, сколько разных вопросов согласовать, как подстраховаться на случай непредвиденных сбоев и неполадок, чтобы теперь механизм этот, раз запущенный, функционировал бы словно сам собой, без всякой натуги.

Итак, все шло гладко, в полном согласии с планами или, если употребить любимое словцо Игоря Сергеевича, с  з а д у м к а м и  организаторов, б е з  п р о к о л о в, когда вдруг настроению Щетинина был нанесен неожиданный и довольно-таки жестокий удар. И нанес его секретарь парткома Константин Борисович Феоктистов, или же — по водившейся на заводе страсти к сокращениям — КБФ, что, как известно, означает Краснознаменный Балтийский флот. В сокращении этом, кроме простого совпадения инициалов, был еще и особый смысл: ибо Феоктистов некогда, еще в молодости, служил на флоте и любил предаваться воспоминаниям о тех днях, хотя в грузном, лысеющем человеке теперь уже трудно было угадать бравого старшину первой статьи. Однако на разного рода загородные вылазки, будь то коллективный поход за грибами или выезд на рыбалку, он неизменно являлся в немыслимо заношенной, порыжелой мичманке. Да и в своем служебном кабинете он иной раз любил «дать морского разгону», но на самом деле являлся человеком добродушным и даже, как считали некоторые, бесхарактерным. Впрочем, при их-то генеральном попробуй прояви характер! Вот мужик так мужик — буря и натиск: с дороги сметет и не заметит, не оглянется! Все остальные, в сущности, при нем, при генеральном. И КБФ тоже.

В тот момент, когда заводские кинолюбители готовились продемонстрировать болгарским гостям свое творение, КБФ тихонечко отозвал Щетинина в сторону и сказал с принужденной усмешкой:

— Супружница твоя сегодня звонила. И что это вы не поделили, а?

Будто неожиданно хватанули Щетинина по затылку. Никак не предполагал он, что его благоверная так быстро приведет свою угрозу в исполнение. Неприятный холодок испуга — не испуга, скорее унизительного чувства от необходимости оправдываться — пробежал в груди Игоря Сергеевича. Так чувствует себя человек, костюм которого невзначай забрызгала грязью проехавшая мимо машина. И не виноват вроде ни в чем, и бессилен что-либо изменить, и неловко в таком виде показываться на люди. Хочешь не хочешь, а оттирай пятна.

— С жиру бесится! — даже не стараясь сдержать прорвавшееся возмущение, сказал Щетинин.

КБФ чуть посапывал носом и отводил глаза — разговор был ему явно в тягость.

— Смотри, — озабоченно продолжал он. — Жалуется она, что злоупотребляешь ты этим делом… — и КБФ выразительно пощелкал себя по шее.

— Константин Борисович, да я же весь на виду! — слегка даже задохнувшись от несправедливости, воскликнул Щетинин. — Ну, грешен, люблю иной раз рюмку пропустить в хорошей компании, так кто же не любит? Ты, что ли, не любишь? Мы же не ханжи какие-нибудь! И не в Саудовской Аравии живем.

— Ханжи-то не ханжи, да только и пить надо уметь, Игорь Сергеевич. Знаешь, как в народе говорят: «Пей, да не попадайся».

— Я свою меру знаю, — сказал Щетинин упрямо. — По-моему, никого еще не подводил.

— Подводил, не подводил, — вздохнув, отвечал КБФ, — а дыма без огня, говорят, не бывает. Так что лучше поостерегись, вот мой тебе совет.

— Да что нам с тобой, Константин Борисович, в прятки играть? — раздраженно сказал Щетинин. — Я же все понимаю: сигнал был? Был. Тебе надо отреагировать. Ну и считай, что ты отреагировал.

«Черт возьми, — думал он, — разве мало пили мы вместе с тем же КБФ, разве не сиживали за одним столом, локтем к локтю… Это теперь он, дьявол лысый, когда сердце прихватило, стал осмотрительнее, а раньше — дай бог как закладывал! И он же теперь мораль мне читает, мордой об стол возит, отчитывает, как мальчишку, из-за этой стервы!»

— Ишь ты, замарать меня захотела! Да я, Константин Борисович, если хочешь знать, за всю свою жизнь копейки из дому на выпивку не унес. Есть она на столе — я выпью, нет — я о ней и не вспомню. Не знаешь ты меня, что ли?

— В общем, Игорь Сергеевич, мое дело предупредить, — примирительно сказал КБФ. — А дальше сам думай. Своя голова на плечах, не маленький. И семейные дела свои давай улаживай. Негоже будет, если она дальше пойдет жаловаться.

— С нее станет… — буркнул Щетинин.

— Ладно, и закончим на этом. Считай, закрыли вопрос, — с видимым облегчением произнес КБФ. — Да, кстати, вот еще что. Тут из райкома звонили, тебя включают в комиссию, клуб какой-то проверять, что ли. Я не стал вникать, сказал, чтобы прямо на тебя выходили…

«Вот именно: как работать — так Щетинин, — думал Игорь Сергеевич, — как мороковать с бухгалтерий, на какую валюту тех же артистов поить-кормить, как цветы доставать, как сувениры выколачивать — все он, Щетинин. Их дело только ЦУ дать: Сергеич, обеспечь, чтобы все было на высшем уровне. И Сергеич рад стараться… А взамен на тебе — благодарность!»

Все бурлило в нем от негодования, он распалял себя, растравлял нанесенную ему обиду, мысленно вновь и вновь возвращался то к утреннему разговору со своей благоверной, то к беседе с Феоктистовым. Он жаждал выговориться, жаждал немедленной, как сказали бы в старину, с а т и с ф а к ц и и, жаждал излить возмущение, испепелявшее его душу, жаждал ответного сочувствия и понимания…

И тут, как нельзя кстати, подошло время товарищеского ужина, грянул час дружеского застолья.

Ах, как любил обычно эти минуты Игорь Сергеевич — минуты предвкушения! Когда открывается взору все праздничное пространство стола: и украшенные зеленью холмики салатов, и красно-черная яркость икры, возлежащей на бутербродах, и селедочка в соседстве с ослепительно белыми кружками лука, и отпотевшие бутылки столичной, и бесшумно бегущие вверх пузырьки боржоми… А это веселое оживление с непременным потиранием рук, с преувеличенно восторженными восклицаниями, это недолгое нарочитое замешательство, когда все уже толпятся возле стола, но никто еще не решается первым занять свое место! И как незаменим бывал в таких случаях Игорь Сергеевич, как незаменим! Душа затейника, пионервожатого, массовика подспудно — еще со времен юности — жила в нем. Шуточками-прибауточками, к месту вставленным анекдотцем, да и просто расхожей какой-нибудь присказкой умел он растопить атмосферу скованности, умел растормошить любую аудиторию. Так или иначе, но и в этот вечер не обошлось без Игоря Сергеевича, без его речей, его тостов-экспромтов, обкатанных еще на предыдущих банкетах, без его умения с истинно рабочей широтой вести застолье. Хоть и обижен он был сегодня, обижен так незаслуженно и несправедливо, хоть и имел полное моральное право послать к чертовой бабушке всю банкетную дребедень, тем не менее, подобно актеру, который выходит на сцену независимо от того, что творится у него на сердце, Щетинин исполнял свою роль так, как от него ждали. Сколько помнил себя Игорь Сергеевич, он всегда умел общественные интересы ставить выше личных. И надо сказать, сейчас, в привычной атмосфере товарищеского застолья, всеобщего праздничного братания, душа его незаметно постепенно оттаивала, отогревалась от нанесенной ей несправедливой обиды. И, склонившись к плечу соседа — технолога и одновременно председателя общества заводских книголюбов Мартына Семеновича Альтшулера, он говорил с проникновенной умиленностью:

— Все-таки как много значат личные контакты, правда? Вот так вот пообщаешься с людьми, побеседуешь — и вроде бы никакие они уже не иностранцы, а свои… — И тут же бдительно вскидывал голову и тянулся рюмкой к сидевшему напротив болгарину: — Дружба — это хорошо! Верно я говорю? Ай-я-яй… ай-я-яй… это уже не по-нашему, так за дружбу у нас не пьют! Только до дна, только до дна!

— А супруга… что супруга? — минуту спустя снова продолжал развивать он свою мысль перед Альтшулером. — Она — женщина, она одно знает: выпил — не выпил. Она дальше факта не видит. А факт, он что? Он и есть голый факт, если его диалектически не осмыслить. Ты сначала в суть проникни, высший, так сказать, смысл постигни, в душу человека загляни, а потом уже осуждай, верно я говорю?..

Уже отшумел банкет, уже, свершив ритуал прощальных объятий, уехали в гостиницу растроганные приемом болгары, уже и заводской люд постепенно растекся по домам, а Игорь Сергеевич Щетинин и Мартын Семенович Альтшулер, да еще примкнувший к ним Бойко Генрих Степанович, начальник третьего цеха, никак не могли расстаться друг с другом. Они поднялись из-за утерявшего былое великолепие, утыканного окурками, опустошенно-неряшливого стола лишь тогда, когда в зале кафе погасили свет.

Посреди ночи Щетинин проснулся. Он плохо помнил, как добирался до дома, что отвечал жене, как укладывался спать. Хотелось пить. Он сел на постели, нащупывая шлепанцы, и с удивлением обнаружил, что соседняя кровать пуста. Жены не было. Из коридора пробивалась полоска света. Менее всего Щетинин хотел сейчас вступать в какие-либо объяснения с женой, но жажда не проходила, он встал и поплелся на кухню. Лида в ночной рубашке сидела на табуретке возле кухонного стола и курила.

— Это что еще за фокусы? — неприязненно спросил Щетинин.

— А ты не понимаешь?

— Нет, конечно. Что я должен понимать?

Он налил воды из-под крана и жадно пил из холодного стакана.

— Игорь, — сказала Лида дрожащим голосом. — Мне страшно за тебя. Ты же спиваешься.

— Только, пожалуйста, без этого, — сказал он. — Ты не на сцене и ты не трагическая актриса. Один раз ты меня уже продала, что дальше?

Он стоял перед ней в одних трусах, со сбившимися, спутавшимися волосами на голове, в старых, растоптанных шлепанцах. Не самый лучший вид для выяснения отношений. Но что делать.

— Игорь, я понимаю, может быть, я допустила ошибку, может быть, мне не надо было звонить Феоктистову, но пойми… — голос Лиды на мгновение прервался, однако все-таки она сделала над собой усилие и продолжала: — Пойми, я же хотела, как лучше… Я же переживаю за тебя!

— Спасибо за такие переживания, — сказал он. — Спасибо.

— Не надо так, Игорь. Я же серьезно говорю. У меня сил нет смотреть, как ты спиваешься. Неужели ты сам не понимаешь этого?

— Знаешь что — довольно! — сердито оборвал Игорь. — Я не намерен выслушивать всякий бред. Тебе, милая, лечиться надо. — И он выразительно постучал себя по голове.

— Нет, дорогой, если кому и надо лечиться, так это тебе. Пока не поздно. Ты посчитай, посчитай, сколько раз за последний месяц ты пришел трезвый? От силы три раза наберется…

— Но, Лида, ты же знаешь, я не по своей воле…

— Не надо, Игорь. Свинья грязи найдет. Это тебе только кажется, что ты без водки можешь, на самом деле она тебя уже держит… крепко держит… где уж мне оторвать… Я же от бессилия своего с ума готова сойти…

— Оно и видно, — саркастически заметил Игорь.

Она отбросила сигарету и заплакала. Две мокрых дорожки протянулись по ее щекам. Обычно Щетинин не мог выносить ее слез. Кидался утешать, успокаивал. Но сейчас он даже не сдвинулся с места.

— Ты — бессердечный человек, — всхлипывая, сказала Лида. — Жестокий и бессердечный. Как всякий пьяница. Пьяница, он через труп переступит, а от своего не откажется…

— Лида, ты уж слишком!

— Слишком? Что — слишком? Только утром мы с тобой говорили об этом, ты уходишь и являешься ночью, пьяный вдрызг, орешь, еле на ногах стоишь — это, по-твоему, не слишком?

Он промолчал. Он почувствовал, что мерзнет. Пора было кончать этот затянувшийся бессмысленный разговор.

Лида, видно, истолковала его молчание по-своему.

— Игорь, правда, подумай… пока не поздно… — просительно проговорила она. Лицо ее сморщилось, стало некрасивым и жалким. — Я умоляю тебя… никто ведь даже не узнает… Я тут уже советовалась с одной знакомой, есть один человек… Устинов его фамилия… Он, говорят, лечит… гипнозом, что ли, я не знаю точно, но лечит…

— Да ты что! — взорвался Щетинин. — И правда не в своем уме? С знакомой она советовалась! Еще бы по всему городу раззвонила! Давай-давай, сообщай всем, что муж у тебя алкоголик!

Он повернулся и, взбешенный, пошел в спальню.