В понедельник в третьем цехе произошло ЧП.

Двое рабочих повздорили между собой, дело дошло до рукоприкладства, в результате один из них был доставлен в медпункт с разбитой головой.

Когда Щетинин пришел в медпункт, пострадавший был уже перевязан. Им оказался пожилой слесарь Александр Петрович Ягодкин, или попросту дядя Саша. Совсем недавно — припомнил Щетинин — его чествовали как одного из ветеранов завода. А теперь он сидел на затянутой клеенкой узкой койке, еще не остывший от пережитого возбуждения, и на худом, бледном лице его воинственно сверкали из-под седых косматых бровей глубоко запавшие глаза.

— …А он, понимаешь, стервец, чего удумал. Только я к нему спиной повернулся, он меня железякой по голове и долбанул. А все водка. Она кого хошь зверем сделает.

— Дядя Саша, ты по порядку давай, — сказал Щетинин. — С чего у вас началось-то?

— Да с того и началось. Я, понимаешь, давно уже приметил неладное. Понедельник, известное дело, тяжелый день: кто с похмелья мается, гляжу, все поближе к Федьке жмутся. Лечатся, одним словом. А он знай себе рубли собирает. Я к нему: «Ты что ж, говорю, сволочь такая, делаешь, зачем работяг спаиваешь?» А он мне: «Ты, говорит, дядя Саша, не в свое дело не суйся. А то умою так, что не обрадуешься. Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала, давно ли ты сам таким был? Я ли тебя не опохмелял? Или забыл, может?» Это он мне, значит. А я ему: «Нет, Федька, погань ты вонючая, ничего я не забыл. И ты мне мои старые грехи в нос не суй. Я за них вполне рассчитался. Ты лучше о себе подумай». Ну, слово за слово. Потом я повернулся, он тут и огрел меня по голове…

— Так вдруг и огрел? — переспросил Щетинин, стараясь не обнаруживать раздражения, которое постепенно закипало в нем. Уж очень некстати сейчас было это ЧП. На заводе комиссия работает, проверяет идейно-воспитательную работу, эффективность ее анализирует, а тут — на тебе! — Ты, дядя Саша, может, оскорбил его, обругал как-то, с чего он руку-то на тебя поднял? Обидное что ему сказал?

Дядя Саша пожал плечами.

— Да разве упомнишь, какие я там слова говорил…

— А «погань вонючая» да «сволочь» — это как по-твоему?

— Как? Да его, мозгляка этого, я думаю, как ни обложи — все мало будет. Я уж говорил Петровичу, мастеру нашему: убери ты эту гниду, а то неровен час, руки о него замараю…

— А что он?

— Ну, а что он… Он и сам не прочь приложиться, особенно в понедельник. Его тоже но утрам, бывает, колотун бьет — тут не только к Федьке побежишь, перед врагом заклятым на колени встанешь, не знаю я, что ли… Сам такой был.

Щетинин укоризненно покачал головой.

— Тебя, дядя Саша, послушать, так у вас не цех, а прямо распивочная какая-то…

— А не так разве?

— Ну не знаю… — озабоченно сказал Щетинин. — Нам, во всяком случае, сигналов не поступало.

— Сигналов! — усмехнулся дядя Саша. — Кто сигналить-то тебе будет? Алкаш алкаша никогда не выдаст, это железное дело. Продать продаст за стакан водки хоть друга, хоть брата родного продаст, а выдать — не выдаст. Это точно. Круговая порука. Мне Федька того и простить не может, что я этот круг порушил.

Щетинин молча, нахмурясь, слушал его. И умом, и чувством Игорь Сергеевич конечно же разделял дяди Сашину правоту, его возмущение и обиду, понимал, что случай действительно произошел в высшей степени безобразный, дикий, история эта, разумеется, должна получить огласку, рабочий, поднявший руку на своего товарища, такого же рабочего, будет наказан со всей строгостью, двух мнений тут быть не может, но в то же время, как бы параллельно с подобным восприятием события, уже работало некое  в т о р о е, з а щ и т н о е  его сознание, словно бы автоматически, сами по себе уже включались некие предохранительные реле, мысль его настойчиво и беспокойно уже пыталась взвесить и оценить все происшедшее с точки зрения выгоды или невыгоды, пользы или вреда случившегося, последствий его не для конкретного дяди Саши, который сейчас сидел перед ним, а для всего завода, всего коллектива, всего общества, если угодно. Он, Щетинин, не имеет права предаваться эмоциям, как бы благородны они ни были, он должен взглянуть на все происшедшее с учетом общих задач идейно-воспитательной и идеологической работы. Нельзя зацикливаться на одном конкретном событии. В конце концов, то, что так драматично воспринимается сейчас дядей Сашей, вовсе не типично, вовсе не характерно в масштабах всего завода. Более того, ЧП это, если его излишне акцентировать, способно создать попросту искаженную картину, ошибочное представление о состоянии заводских дел, безосновательно опорочить, по сути дела, весь многотысячный коллектив, бросить тень на рабочий класс в целом. Оправданно ли это? И кому в конечном счете окажется это выгодным с идеологической точки зрения? В конце концов, дядя Саша сам тоже из этих, из бывших алкашей, у него свои счеты с этим Федькой, он сам признает это. Нет, разумеется, случай возмутительный, выходящий за всякие рамки, и оставлять его без последствий никто не собирается, однако и раздувать его, создавать вокруг него ненужный ажиотаж тоже было бы политически неверно.

— Я теперь, знаешь, Игорь Сергеевич, — продолжал между тем разглагольствовать дядя Саша, — всех алкашей лютой ненавистью ненавижу. Так бы и перестрелял всех. Будь моя воля, я бы водку эту вообще уничтожил, подчистую: чтобы и духу ее не было; Сколько она жизни моей сожрала, подумать страшно! Потому нет теперь таким, как Федька, моей пощады…

— Ты небось грозил ему, а? Говорил, что перестреляешь? — усмехаясь, спросил Щетинин. «Ясное дело, — подумал он про себя, — одна нетерпимость порождает другую».

— Может, и грозил. Что я с ним, с гнидой такой, чикаться буду?

— Чикаться не чикаться, а к каждому человеку подход искать надо. А так видишь, что получается: ты ему угрожаешь, он тебе — вот и доугрожались до рукоприкладства.

— Что же, выходит, я ему и слова не скажи! — возмутился дядя Саша. — Подход еще к нему искать! Ишь ты! Да к нему один только подход — полбанки! Нет, что ты мне ни говори, а я его осиное гнездо разворошу, не будет ему от меня пощады…

— И давно, дядя Саша, ты стал таким беспощадным? — спросил Щетинин.

— Давно не давно, а года два, считай, уже набежало.

— И что же, ты сам-то совсем не пьешь?

— Совсем. Видеть даже не могу. Для меня эта злодейка с наклейкой теперь как красная тряпка для быка.

— Ишь ты, тореадор! — засмеялся Щетинин. — А скажи, если не секрет, конечно, ты что, пить сам бросил или лечился?

Дядя Саша задумчиво пошевелил бровями.

— Сам, правда, не сам. Но и лечиться не лечился. Просто один умный человек, дай бог ему здоровья, мне мозги вставил — вот и весь секрет. Были у меня мозги, затуманенные алкоголем, а он мне их прочистил. Я этому человеку по гроб жизни буду благодарен.

— И что же это за человек такой?

— Устинов Евгений Андреевич, дай бог ему здоровья.

Словно бы током ударило Щетинина. Опять этот Устинов! Ну надо же! Вот уж поистине тесен мир, тесен.

— Мозги, говоришь, прочистил? — переспросил Щетинин. — И как же он это делает?

— Не знаю. Словами вроде бы и не объяснишь это, — дядя Саша пожал плечами. — Я, бывало, и сам удивляюсь. Вроде бы говорит он все такое, что и раньше ты знал, а только по-другому ты слова эти воспринимаешь. Я как к нему в «поборники трезвости» записался, совсем другим человеком стал.

«Так вот откуда, значит, эта непримиримость, — думал Щетинин. — Вот откуда этот огонек сектантского упорства в глазах дяди Саши. То-то сразу почудилось мне что-то знакомое, недавно виденное. А выходит, вон куда ниточка тянется…»

— Тебя послушать, — сказал Щетинин, — так этот Устинов ваш прямо волшебник какой-то, чудотворец.

— Не знаю, кто уж он там, — сказал дядя Саша. — А только факт налицо. Кто я был раньше — и кто я теперь? Насчет волшебника не знаю, а человек это настоящий, я так скажу. Бескорыстная душа. Я тут как-то сунулся, отблагодарить его хотел, так он меня прямо с порога прогнал. «Я понимаю, говорит, что вы это от чистого сердца, но больше, говорит, так никогда не делайте». И подарков никаких не берет, ни за что. «Лучший, говорит, подарок для меня — это ваша трезвая жизнь». Вот какой человек! Я ведь только благодаря ему и узнал, что такое настоящая человеческая жизнь, чем она от свинской отличается…

— Ясно, ясно… — сказал Щетинин. — Но мы уже вроде бы отвлеклись от темы. — Не мог он и сам объяснить себе точно, что именно, но что-то раздражало его сейчас в дяде Саше. Понимал он, понимал необоснованность и даже некоторую противоестественность этого своего чувства, и оттого, пожалуй, раздражался еще больше.

— Хорошо, дядя Саша, будем разбираться, — с выражением решительной суровости в голосе произнес Игорь Сергеевич и пошел, заторопился к себе в партком. Другие, неотложные дела уже ждали его.

Однако и за другими делами не выходило у него из головы это происшествие. И не оставляло его, когда он думал о разговоре в медпункте, одно странное ощущение: вдруг стало ему казаться, что время от времени в глазах дяди Саши мелькала лукавая хитринка: так смотрят на человека, о котором знают что-то тайное, скрываемое до поры до времени.

Вообще последние дни мнительность одолевала, преследовала Щетинина. С тех пор, как позвонила в партком его супружница, с тех пор, как состоялся тогда короткий разговор с КБФ, не покидало Игоря Сергеевича ощущение, что все это не случайно, что есть у этих событий некая тайная пружина, некий руководящий, направляющий стержень. Меньше всего он был склонен искать причину случившегося в собственном поведении. Подумаешь — выпил лишнего! Кто не пьет нынче?! Да стань он завтра абсолютным трезвенником, и он тут же окажется белой вороной, словно бы выпадет сразу из той системы взаимоотношений, которая определяет и его жизнь, и жизнь многих его товарищей по работе. Уж кто-кто, а он-то, Щетинин, знает, что как раз во время застолий, разного рода междусобойчиков, товарищеских ужинов, а то и торопливых возлияний в рюмочных решаются порой самые важные вопросы, определяются завтрашние их судьбы. Быть своим в этом кругу, в этой своего рода касте, улавливать по еще не различимым для обычного глаза признакам движение шестеренок в кадровом механизме, угадывать колебания почвы, возникающие вдруг под незыблемыми, казалось бы, фигурами, предвидеть последствия возможных перемещений, и в свою очередь за этими перемещениями уметь разглядеть определенную политику, истинный их смысл, дальнюю цель — все это было настоящим искусством, которым владел Щетинин, а в какой-то мере и подлинным содержанием его жизни. Это пусть его благоверная пребывает в убеждении, будто именно морально-нравственные качества того или иного человека, его, так сказать, добродетели предопределяют продвижение наверх, предопределяют карьеру, — он, Щетинин, не столь наивен. Он-то знает, что не слова, произносимые вслух, решают дело, речи, звучащие с трибун, это лишь надводная часть айсберга, они произносятся, как правило, уже тогда, когда все уже решено. Однако знал Щетинин и другое. Если ты вдруг выпал из круга, если тебя решили принести в жертву — а жертвы такие необходимы как раз для того, чтобы у людей, подобных его благоверной, сохранялось их наивное прекраснодушие — тут уж к тебе будут беспощадны вчерашние же твои товарищи, приятели, сотрапезники. Тут уж на большее, чем на сочувствие в кулуарах, рассчитывать не приходится. Тут уж не жди, никто за тебя не заступится. Знал, хорошо знал Щетинин всю эту механику. И именно потому не мог отделаться от тревожного чувства, от одолевавшего его беспокойства. Уж не хотят ли именно его принести в качестве очистительной жертвы, чтобы продемонстрировать, как бескомпромиссно, невзирая на лица, ведется на заводе борьба за моральную чистоту руководящих кадров?.. И если это действительно так, то, выходит, дорогая и горячо любимая супруга его по неимоверной глупости своей первой подбросила вязанку хвороста в тот костер, на который предстоит взойти Щетинину… А тут еще так некстати это происшествие в третьем цехе…

«Что-то надо делать, предпринимать что-то надо», — думал Щетинин. Пассивное ожидание было не в его характере. Проявить себя, показать, привлечь к себе внимание — вот что сейчас важно. Чтобы те, от кого зависит его судьба, в чьих руках, вероятно, колеблются сейчас весы, ощутили его необходимость для себя, его нужность и незаменимость. Его энергия, его бдительность, его политическое чутье — разве все это уже ничего не стоит? И не здесь, не здесь, не у себя на заводе, а на ином уровне, там, где это будет сразу замечено, должен он продемонстрировать свою деловую хватку, свою партийную принципиальность, чтобы одновременно тем самым как бы намекнуть на беспринципность тех, других, кто как раз, возможно, и готовится превратить его в жертву. Опережающий удар — вот что сейчас нужно. И, кажется, у него есть такая возможность.

Устинов. И так называемый «клуб поборников трезвости». Вот она, эта возможность. Пожалуй, сама судьба определила Щетинина в комиссию по проверке этого клуба. Устинову с его нелепыми обвинениями в адрес государства, с его сектантскими замашками, с его фанатичной нетерпимостью, с его сомнительными расшаркиваниями перед диссидентами типа Сахарова следует дать  п о л и т и ч е с к у ю  оценку.

Своим чутьем Щетинин уже угадывал: это может быть достаточно громкое дело. И это как раз то, что нужно ему сейчас. Позиция примиренчества, на которой, судя по всему, стоят те, кто до сих пор занимался судьбой этого клуба, кто так или иначе покровительствует Устинову, не может быть оправдана. Такая позиция беспринципна и аполитична. А раз так, то те, кто проявил беспринципность и примиренчество, будут ли иметь моральное право, решатся ли замахнуться на Щетинина? Нет, он лично не станет никого обвинять, но мысль о потере бдительности, о политической близорукости кое-кого возникнет неизбежно, возникнет словно бы сама собой.

Жажда деятельности уже владела Щетининым. Ему казалось, он точно ощутил, чего от него ждут. Теперь и происшествие в третьем цехе, так тяготившее, вдруг предстало совсем в ином свете. Вот ведь к чему ведет устиновская нетерпимость! Работать надо с людьми, работать терпеливо и вдумчиво, воспитывать, а не угрожать, не проявлять агрессивность. Агрессивность вызывает ответную агрессивность, иначе и быть не может. И если разобраться поглубже, то получается, что как раз своими угрозами, своей нетерпимостью дядя Саша и спровоцировал драку. Вот, выходит, к чему ведут устиновские уроки. Нет, такой путь для нас не годится, это надо сказать со всей определенностью.

Воодушевляющая страсть разоблачительства уже охватила Щетинина и понесла, повлекла за собой, словно он, и правда, уже произносил речь перед членами бюро райкома.

Наконец-то все вставало на свои места. Игорь Сергеевич энергичным движением перебросил листок календаря и записал крупными, косо бегущими буквами: «УСТИНОВ». И поставил два восклицательных знака.