— Ну вот видите, как славно! На ловца и зверь бежит, — вставая навстречу Устинову, распевным голосом говорила Серафима Петровна, инструктор райкома партии. — Я вас, Евгений Андреевич, весь день разыскиваю, а вы уже здесь, оказывается! Чем не телепатия, правда?..
Но Устинов не принял ее тона.
— Я бы не стал занимать ваше внимание, — сказал он хмуро, — если бы ваше руководство нашло возможность со мной поговорить, но у руководства, к сожалению, не отыскалось времени. Можно подумать, борьба за трезвость в нашем районе никого особо не волнует.
— Ну зачем же сразу такие обобщения, Евгений Андреевич! — пропела Серафима Петровна. — У Юрия Евстигнеевича много других проблем, не менее важных. В наших с вами вопросах мы и сами разберемся. Что нам делить, мы же с вами делаем одно дело, Евгений Андреевич.
— Да? А мне почему-то как раз кажется, что разное.
— Не нервничайте, Евгений Андреевич. И не выпускайте сразу иголки. Ну что за характер у вас такой, вечно вас подводит.
— Характер мой здесь совершенно ни при чем, Серафима Петровна, — упрямо сказал Устинов. — А что касается ваших слов про общее дело, так оно лишь потому может называться общим, что одни его делают, а другие ему мешают.
— Что вы имеете в виду? — и уже деловые, официальные нотки зазвучали в ее голосе. Прелюдия, судя по всему, была закончена.
— А то, что в пятницу по указанию свыше, как выразился директор Дома культуры, мы были лишены возможности провести заседание клуба поборников трезвости. Я бы хотел, чтобы вы мне объяснили, чем вас не устраивает наш клуб.
— Ну уж сразу и не устраивает! — как бы даже снисходительно улыбнулась Серафима Петровна. — Да нет же, Евгений Андреевич, мы все убеждены, что вы делаете очень нужное, полезное дело, мы всячески благодарны вам за это. Если бы все у нас были такими энтузиастами своего дела, как вы, мы бы и горя не знали, честное слово, я не кривлю душой.
— Ну да, ну да, — тут же отозвался Устинов. — Знаете, уважаемая Серафима Петровна, как по такому поводу говорят в народе: мягко стелет, да жестко спать. Ведь те люди, которые в пятницу ушли ни с чем, они этих ваших похвал не слышат. Они по реальным делам о нас с вами судят.
— Мы тоже по реальным делам судим, если на то пошло, — и опять жесткие интонации проклюнулись в ее голосе. — Я еще раз повторяю: я нисколько не хочу умалять ваши заслуги, но, как говорится, наши недостатки — это продолжение наших достоинств, не так ли? Вы человек увлекающийся, Евгений Андреевич, и порой эта ваша увлеченность… ну, как бы это сказать…
— А так и скажите, как думаете.
— Какой вы все-таки, честное слово! Ну что, я вам вреда хочу, что ли? Наоборот! Вы понимаете, эта увлеченность ваша порой заводит вас не туда, вы, увлекаясь, перестаете контролировать себя, перехватываете, что называется, через край. А ведь каждое ваше слово…
— Давайте все-таки конкретно, — перебил ее Устинов. — Что конкретно вы ставите мне в вину?
— Опять в вину! Да при чем здесь вина! Я просто хочу сказать: я вас пойму, другой поймет, а третий возьмет и превратно истолкует ваши слова, благо вы даете такой повод. Так что я просто предупредить вас считаю нужным. Ну возьмите хотя бы название вашего клуба. Ну почему непременно «поборники»? «Поборники трезвости». Вы, выходит, поборники, а другие — нет? Сразу какое-то противопоставление себя обществу. Исключительность какая-то особая подчеркивается. Не хотите же вы сказать, что общество наше в целом не борется за трезвость?..
— Хочу, — произнес Устинов угрюмо. — Именно это я и хочу сказать.
— То есть как? — изумилась Серафима Петровна.
Однако Устинов не успел ответить. Как раз в этот момент дверь открылась, и в кабинет вошел Игорь Сергеевич Щетинин.
— Знакомьтесь, — сказала Серафима Петровна. — Игорю Сергеевичу как раз поручено заняться работой вашего клуба, составить, так сказать, объективное представление.
Щетинин весело, по-свойски тряхнул руку Устинова.
«Устинов, Устинов… — мелькнуло у него в голове. — Где-то совсем недавно я слышал эту фамилию… Только вот где…»
Последнее время память что-то стала подводить его. Так и не вспомнив, он сел чуть поодаль от Серафимы Петровны и приготовился слушать. Лицо у него было утомленным, с набухшими, синеватыми подглазьями.
— Вы очень вовремя, Игорь Сергеевич, — продолжала Серафима Петровна. — А то мы с Евгением Андреевичем, по-моему, уже как двое глухих разговариваем. Он меня, во всяком случае, упорно отказывается слышать.
— По-моему, мы уклонились в сторону, — набычившись, сказал Устинов. — Я прошу вас дать мне четкий и ясный ответ: почему было сорвано заседание клуба? Кто дал такое указание?
— К чему этот прокурорский тон, Евгений Андреевич? Я думаю, он здесь совершенно неуместен, — с мягким нажимом произнесла Серафима Петровна. — Мы перед вами отчитываться не обязаны. Если дали указание — значит, сочли нужным.
— Что значит — сочли нужным? Что значит — сочли?! — тут же взорвался Устинов. — А что испытывают люди, когда приезжают издалека, с других концов города и утыкаются в запертую дверь, это вы сочли? Когда даже объяснить им толком, в чем дело, никто не считает нужным, — это, по-вашему, нормально?
— Не нервничайте, Евгений Андреевич, я вам еще раз говорю: не нервничайте. Если мы станем сейчас кричать друг на друга, это делу не поможет…
Чем больше взвинчивался Устинов, тем мягче, терпеливее, рассудительно-спокойнее становилась Серафима Петровна. Сейчас, когда в кабинете появился третий человек — наблюдатель, зритель, — ей, казалось, доставляло особенное удовольствие играть эту роль: роль мудрой, сдержанной, корректной руководительницы и советчицы, понимающей и заранее готовой простить невыдержанность своего собеседника, его заскоки и бестактные выпады.
Устинову, как всегда в минуты раздражения, вдруг начинала мешать изувеченная, словно бы сведенная судорогой рука, он не знал, как ее пристроить.
— Если хотите знать, — продолжала Серафима Петровна, — я всегда была вашей защитницей. Но своими необдуманными высказываниями вы, честно говоря, просто выбиваете почву у меня из-под ног. А если на то пошло, претензии к вам сегодня предъявляются весьма серьезные, причем претензии, я бы сказала, политического характера…
— Именно? — с нервной быстротой спросил Устинов.
— Пожалуйста. В горком партии, например, поступили сигналы о том, что вы на заседаниях клуба утверждали, будто государство наше спаивает народ. Я лично конечно же не хочу верить, что вы могли сказать нечто подобное, но ведь недаром говорится, дыма без огня не бывает. Значит, было что-то, что дало возможность именно таким образом толковать ваши слова. Вы должны помнить, что в идеологической работе, а именно так и только так мы и расцениваем работу вашего клуба, не может быть неточных формулировок. Любая неточность, двусмысленность — это идеологический брак, иного подхода быть не может.
— Нет, все-таки это любопытно, — вмешался в разговор Щетинин. — Давайте поставим точки над «i». Обвинения слишком, мне кажется, серьезны, чтобы от них так легко отмахнуться. По сути, вас обвиняют в том, что вы клевещете на наше государство. Сами подумайте: сказать, будто государство спаивает наш народ, — разве это не клевета?..
— А вы считаете — не спаивает? — перебил его Устинов.
Щетинин распахнул глаза от неожиданности и изумления. Брови его вскинулись.
— Вы что, это серьезно?
— Да, вполне, — сказал Устинов. — Я именно так и считаю и скрывать этого не собираюсь. Я и в ЦК об этом намерен писать.
— Ну, знаете ли… — Щетинин развел руками и взглянул выразительно на Серафиму Петровну. Та молчала, поигрывая шариковой ручкой.
— Ну, знаете ли… — повторил Щетинин. — У меня нет слов. Если человек, которому доверен важнейший участок идеологической работы — борьба за трезвость, за культурный до́суг, начинает говорить с голоса вражеской пропаганды, то это уже, понимаете ли, ни в какие ворота не лезет. Вы же член партии, кажется?
— Да, коммунист.
— Так как же вы тогда можете!.. — Голос Щетинина вдруг поднялся до обличительных высот: — Коммунист! Как позволяете себе!
— Вот потому и позволяю, что коммунист, — в душе Устинова все клокотало, и слова эти он произнес резко, так же, как и Щетинин, на повышенных нотах. — Потому и позволяю, что коммунист, — повторил он. — Совесть партийная не дает мне права молчать.
— Ваши утверждения голословны, — сказал Щетинин. — Вы факты, факты давайте.
Изувеченная рука Устинова дернулась.
— Факты? Да пойдите на улицу, они на каждом углу, эти факты, стоят, у каждого пивного ларька, у каждого магазина… Или вам цифры нужны? Так вы, я думаю, лучше меня должны знать, сколько водки продается каждый день в наших магазинах, сколько выпивается бормотухи, сколько людей ночуют в вытрезвителях, сколько прогулов совершается по пьяной лавочке… А бесконечные банкеты, торжества — эти официальные пьянки!.. Нет беды сегодня для нашего общества более страшной, чем пьянство. И грош нам цена, если мы не скажем об этом в полный голос…
— Успокойтесь, Евгений Андреевич, — примирительно сказала Серафима Петровна. — Все, о чем вы говорите, нас, поверьте, тревожит не в меньшей степени, чем вас. Только это еще все-таки не повод для далеко идущих политических обобщений. Что ж делать… — Она вздохнула. — Государство пока вынуждено продавать и вино, и водку. Вы не хуже меня знаете, н а ч т о нам нужны вырученные средства. И значит, наша с вами задача сегодня научить людей культурному, разумному отношению к спиртным напиткам…
— Ложь! — воскликнул Устинов в ярости. — Вот это и есть ваша главная ложь! Вы не за трезвость боретесь, вы за культурное питие ратуете! Как будто пьянство когда-нибудь гложет стать культурным! В этом-то мы с вами не сходимся и не сойдемся никогда! Учить к у л ь т у р н о травить свой мозг — может ли быть больший абсурд, большая дикость?..
— Да вы у нас просто проповедник, Евгений Андреевич, — смеясь, сказала Серафима Петровна. От нее словно бы отскакивали все выпады Устинова. — Вам бы только с амвона проповедовать.
Устинов махнул рукой и замолчал, отвернувшись, глядя в окно.
— Серафима Петровна права, — сказал Щетинин, воспользовавшись паузой. — Беда наша, русских, в том, что мы не умеем пить. В других странах вон… возьмет человек рюмочку и сидит над ней два часа, а мы…
— Да что вы знаете о других странах, — устало отозвался Устинов. — Вы сами-то, кстати сказать, пьете? — Его пристальный взгляд изучающе прошелся по лицу Щетинина.
Игорь Сергеевич возмущенно передернул плечами.
— При чем тут я? С какой стати я должен давать вам отчет?
Устинов усмехнулся и покачал головой. И тут в разговор опять вступила Серафима Петровна.
— Евгений Андреевич у нас максималист, — сказала она. — Заносит вас порой, Евгений Андреевич, ну, признайтесь, что заносит, вы и сами это хорошо понимаете, не правда ли? В запальчивости, я по себе знаю, чего, бывает, не скажешь. Кто из нас не ошибается? Нет таких. Важно ведь самокритично уметь себя оценивать, ошибки свои иметь мужество признавать, а не упорствовать из чистого принципа. Вы сейчас, Евгений Андреевич, с нами лишь из принципа не хотите согласиться. Зачем это? Дело от этого не выиграет, да и вам худая слава к чему, не так ли? — Она участливо улыбнулась. — В общем, я думаю, так. Споры спорами, а работа работой. И никто ответственности нашей за чистоту идеологической линии не отменял. Это я вам, Евгений Андреевич. Делайте выводы. Считайте, мы вас предупредили. Заседайте, руководите своим клубом, дело это, я повторяю, хорошее, нужное, но про наш разговор не забывайте. Ну а Игорь Сергеевич непременно побывает у вас, посмотрит, послушает — с выводами мы вас потом познакомим. Договорились? Нет возражений? Вот и прекрасно, желаю успеха. Тогда вы, Евгений Андреевич, свободны, а вас, Игорь Сергеевич, я попрошу немного задержаться…
— Ну что? — спросила Серафима Петровна, когда дверь за Устиновым закрылась. — Какое впечатление?
— Сектант, старовер какой-то, — сказал Щетинин. — А если серьезно, то я бы прикрыл эту лавочку. Ни черта он, по-моему, не понял и не собирается понимать. Наломает он там дров, в этом своем клубе, вот попомните мое слово. Государство спаивает народ! Это ж надо до такого додуматься! Да раньше бы за одно такое высказывание… А мы теперь церемонимся. Распустили людей, разбаловали.
— Вы так думаете? — нерешительно произнесла Серафима Петровна. — Тяжелый он человек, это верно, неуправляемый, трудно с ним. Но с другой стороны… Пьяницы у него ведь действительно пить перестают, вы вот туда пойдете, сами увидите… И с алкоголиками он возится. Кто еще с ними возиться будет?
— Что-то я не особенно во все это верю, — отозвался Щетинин. Может, он сам себе цену набивает, рекламу создает. Это еще вопрос, кого он там из своих алкоголиков воспитывает. При его-то идеях. Вообще, между нами говоря, человек, который совершенно не пьет, для меня лично всегда немного подозрителен. Это — как камень за пазухой. Тут обязательно либо болезнь, либо ханжество, либо своекорыстные интересы… Что хотите со мной делайте, а вот нет у меня к таким людям доверия…
Серафима Петровна засмеялась и погрозила ему пальцем:
— Хорошо, что Устинов вас не слышит, а то…
— …Убил бы, непременно убил бы! — подхватил ее фразу Щетинин, тоже смеясь. — А что, жалобы на него анонимные?
— Нет, почему же, вот можете посмотреть, — и Серафима Петровна извлекла из стола листок с плотным машинописным текстом: — Доктор наук подписал, его — кстати, бывший сослуживец. Снетковский. Вот взгляните, пожалуйста.
Щетинин взял письмо, пробежал его глазами.
— Тю-тю-тю! — присвистнул он вдруг. — Да вы читали, что здесь написано?! «В бытность свою в институте Устинов Е. А. неоднократно высказывался в поддержку так называемого академика Сахарова, чему есть многочисленные свидетели…» Ничего себе! Это почище любых рассуждений о причинах пьянства, это, знаете ли, политической провокацией пахнет! Что же мы с ним церемонимся? Это что, действительно так, а, Серафима Петровна?
Она развела руками.
— Проверяем. Вот и вас потому привлекли — помочь. В том-то, Игорь Сергеевич, и сложность нашего положения, что с одной стороны такие сигналы, а с другой — партком завода, где Устинов ведет антиалкогольный профилакторий, Устинова поддерживает, они за него руками и ногами. Говорят, он им людей в строй возвращает, даже таких, на ком давно крест поставили. Да к тому же и сам Устинов все же фронтовик, инвалид войны, член партии с сорок третьего… как тут ему не доверять?..
— Нда… — Щетинин озабоченно покачал головой. — И все-таки прощать такие вещи…
— Нет-нет, разумеется, если это подтвердится… — заторопилась Серафима Петровна. — Хотя знаете… — тут она опять пошуршала какими-то бумажками. — Справедливости ради надо сказать, приходят на него не только жалобы, есть и благодарственные письма. Да еще знаете какие прочувствованные!.. Вот жена, например, бывшего алкоголика пишет…
И едва Серафима Петровна произнесла слово «жена», как Щетинин мгновенно вспомнил, где и когда слышал он эту фамилию: «Устинов». Ну конечно же его благоверная… со своими дурацкими советами… есть, мол, один человек…
Черт подери, он чуть даже не плюнул с досады. Настроение его сразу испортилось.
— Жены, они такие, — вставая, сказал он с кривой ухмылкой, — они что хочешь напишут…
А Устинов в это самое время уже торопился дальше по все тем же своим делам. Путь его лежал в редакцию еженедельника. Разговор в райкоме лишь ненадолго вывел его из себя, теперь же он снова был целеустремлен и сосредоточен.
В общем-то, он мог быть доволен: клуб будет продолжать работать, это главное. Все остальное перемелется. К чему, к чему, а к синякам и шишкам, к начальственным окрикам и запретам Устинов давно уже привык. А точнее сказать — приспособился. Его выгоняли в одну дверь, он тут же входил в другую. Таков был его принцип. Он считал, глупо во главу угла ставить собственное самолюбие, когда речь идет о спасении десятков, а может быть, и сотен людей. Он мог едва ли не часами просиживать в приемной, ловя нужного ему человека, приучал себя не падать духом, сталкиваясь с пренебрежением и непониманием, умел терпеливо сносить отказы и тут же искать новых обходных путей… В некоторых учреждениях, куда он обращался со своими записками, предложениями, требованиями, его боялись, в других — встречали с нескрываемым раздражением, в третьих считали своего рода городской достопримечательностью и старались умаслить туманными обещаниями, но везде уже знали, что легко от него отделаться не удастся.
Вот и сейчас, торопясь в редакцию, куда две недели назад он отослал статью, Устинов уже готовил себя к отказу. Примерно он даже представлял себе, как все произойдет: редактор, глядя на него ясными глазами, будет говорить, что тему он затрагивает конечно же важнейшую, и проблемы поднимает актуальные, нужные, но вот отдельные его утверждения… да и сама общая постановка вопроса… она слишком категорична, что ли… сухой закон, как известно, не оправдал себя… это не метод… нельзя впадать в крайность… и так далее и тому подобное…
Устинов не ошибся. Все произошло именно так, как он и предполагал. И спустя полчаса он уже выходил из редакционного кабинета с рукописью отвергнутой статьи в руке, чтобы устремиться дальше — на этот раз в общество «Знание», — там он рассчитывал договориться о цикле лекций…
Шагая в задумчивости по коридору Дома печати, Устинов чуть не столкнулся с молодым человеком, совсем еще юношей, который торопливо посторонился, давая ему дорогу. Это был Сергей Киселев, практикант и студент факультета журналистики. Он нес в машинописное бюро письмо «уважаемому товарищу Ягодкину», в котором автору выражалась благодарность за внимание к газете и одновременно сообщалось, что заметка его опубликована не будет. «Пишите нам о производственных делах Вашего коллектива, об успехах Ваших товарищей по работе…»
На секунду взгляд Киселева задержался на лице человека, с которым они чуть не столкнулись. Однако тут же они разминулись, чтобы не встретиться никогда больше.