– Принято, – заявил Смирнов.

– Приятного аппетита и до свидания, – влезший в форменный кителек Поземкин, чтобы не быть к компании задом, пятился к выходу. Допятился и исчез.

– Что же может подумать о нас этот простой и чистый человек? – вздохнул Фурсов.

– А черт с ним! – решила Жанна. – Пусть думает, что хочет.

А Сеня Саморуков, наполняя рюмки по новой, философски резюмировал:

– Простых и чистых ментов не бывает.

– А Саня? А я? – азартно возразил Казарян.

– Ты уже семь лет, как не мент, – резонно ответил Сеня. – А Иваныч – элементарный выродок. Ты – выродок, Иваныч?

– На идиотские вопросы не отвечаю, – не зная, что ответить, ответил Смирнов.

– За простых и чистых! – решила выпить Жанна, подняла рюмку, но тут же и прокомментировала свой тост. – Встречала и тех, и других. Правда, чистых – реже. Не любит ваш брат часто мыться.

Выпили за простых и чистых. Выпили непростые и не всегда чистые.

– Полегчало? – спросил у Смирнова Казарян.

– Вроде, – прислушавшись к себе, ответил Смирнов. – Пойду я спать, Рома.

– А как ночь-то спать? – вспомнив смирновские дневные сомненья, поинтересовался Рома.

– Еще сотку приму и найду гнездышко, – пообещал Смирнов. – Завтра в толкотню, в суету, в маяту.

– Саня, а, может, ограничишься общим руководством? Засядешь в номере, надуешь щеки и будешь давать ценные указания.

– Кабы так! – вздохнул Смирнов. – Цепляет меня в этом деле чего-то. А чего – не пойму. Да и пованивает чем-то инородным.

– И поэтому тебе надо обязательно лезть в самую гущу?!

Жанна уже овладела гитарой, оставленной Тороповым. Кинула ногу на ногу, поправила колки, тронула струны и запела:

Мужики дружно, ладно и громко подхватили:

8

Толя Никитский ворвался к нему в номер, когда он привычно и тщательно снаряжал свой парабеллум. Смирнов быстро прикрыл свои железные цацки подушкой, но это было ни к чему: Толя не видел ничего в принципе. Ничего не видя, он озирался, стараясь понять, куда и зачем он попал. Наконец блуждающий его взор зацепил незамысловатое и простонародное лицо подполковника милиции Смирнова.

– Ага! – обрадовался Никитский. – Я к вам и шел!

– На предмет?

– Сам не знаю. Просто поговорить.

– Ну, говори, – недовольно предложил Смирнов.

– Можно я сяду?

– Ненадолго.

– Ненадолго, ненадолго! – уверил Никитский, садясь на стул. – У нас выезд через пятнадцать минут.

– У меня – через десять.

– Вы можете понять, что со мной происходит?

– А какой хрен мне это понимать?

– Вы – человек здесь новый, и только вас Жанна еще не завлекла в дурацкие двусмысленные игры…

– Завлекла, – огорчил оператора Смирнов. – Мы с ней уже на брудершафт пили.

– Ну, вот, – действительно огорчился Никитский. – Зачем она это делает, вы можете сказать?

– Развлекается. Нравится ей, когда вокруг нее мужики хвостами бьют.

– Я ее люблю, Александр Иванович.

– А она тебя?

– Иногда говорит, что нравлюсь.

– Толя, у тебя семья – жена, дети – есть?

– Жена есть, – мрачно вспомнил Никитский.

– Она знает про Жанну?

– Может, уже и сказали. Мне все равно.

– Тогда вот что сделай: серьезно и в трезвом виде предложи Жанне выйти за тебя замуж. Если она согласится, сам сообщи об этом жене. Сам!

– А если Жанна не согласится? – спросил Никитский. – Что тогда?

Вот тут Смирнов разозлился. Загавкал, как цепной пес:

– Застрелись! Отравись! Удавись!

Никитский встал и поблагодарил:

– Спасибо, Александр Иванович, – искренне поблагодарил.

– Не опохмеляйся сегодня, Толя, – на прощанье посоветовал Смирнов.

Как в театре: ушел Никитский, пришел лейтенант Чекунов.

– Лейтенант Чекунов прибыл по вашему распоряжению, товарищ подполковник.

– Не по моему, а по поземкинскому, – проворчал Смирнов. Не таясь милиционера, он пристраивал сбрую. – Сколько до леспромхоза?

– Пятьдесят семь километров. Вы, товарищ подполковник, что-нибудь поплотнее наденьте, продувать сильно будет, – порекомендовал Чекунов, который был в брезентовом рубище до пят.

– Пыль? – глянув на его наряд, спросил Смирнов.

– Ага, – подтвердил Чекунов. – Но я вас в коляску посажу, очки дам и пологом закрою.

Как знал – взял ее, американскую, линдлизовскую еще, кожаную куртку. Думал, что для рыбалки пригодится. Влез в нее, показался Чекунову:

– Ну как? Машинка не ощущается?

– Порядок. Только головной убор наденьте.

Слава Богу, не вернул Ромке вчерашнюю его каскетку. Посадил ее набекрень, спросил:

– Ну, как, Чекунов?

– Фильм «Там, где кончается асфальт!» – восхитился лейтенант.

– Тогда пошли, – предложил Смирнов и вспомнил, что надо сделать: – Зовут-то тебя как?

– Лейтенант Чекунов, – удивился лейтенант.

– По имени, по имени! Как мама с папой звали.

– Тогда Витя, – боязливо признался Чекунов.

– Школу милиции давно закончил?

Часто поморгав, Витя Чекунов подсчитал:

– Восемь месяцев как.

– Местный?

– Не-е. По распределению.

– Уже лучше, – непонятно прокомментировал Смирнов и скомандовал:

– Пошли.

* * *

…Пыль, прямо надо признать, была фантастическая. Мягкая-мягкая, мелкая-мелкая, цвета женской пудры «Само». Она покоилась на дороге, она лежала в предполагаемом кювете, она покрывала траву за кюветом, она сделала из праздничных в настоящей их жизни жарков одноцветный гербарий.

Но лейтенант Чекунов по имени Витя с ходу дал на «ИЖе» под сто, и мотоцикл помчался, уверенно обгоняя свою пыль. Трясло, конечно, и кидало, но терпеть было можно. Смирнов, привычный ко всему, даже задремывать стал в своей коляске. Вдруг его покой прервал трагический крик Чекунова:

– Пропали! Впереди – киношники!

Смирнов поднял глаза и сквозь мутноватые стекла мотоциклетных очков увидел далеко впереди чудовищных размеров пыльный гриб – один к одному атомный взрыв.

– Пропадем! – в панике заорал Смирнов.

– В любом случае надо обгонять, – решил Чекунов. – Они же еле ползут и растянулись на километр! Думают, так меньше наглотаются!

– Валяй в обгон! – с купеческими фиоритурами завопил Смирнов, и мотоцикл, еще поднабрав скоростенки, рванул вдоль колонны.

Арьергардом шел могучий трехостный «Лихтваген», подарок Советской армии, перед ним – закрытый со всех сторон фургон с желтой полосой поперек, это пиротехники, далее трехтонка с осветительной аппаратурой, закупоренной и даже с плотными занавесками на редких окнах камерваген – операторская группа берегла съемочную камеру и пленку пуще кощеевой смерти, легкомысленный ПАЗ старомодного тонвагена с болтающимся сзади автономным движком, львовский автобус со всеми, кто не ехал спецмашинами и, наконец, впереди – «Рафик» с самыми главными. Вся пыль была сзади, и поэтому «Рафик» шел с приоткрытыми окнами. Из переднего справа, рядом с водителем, выглядывал волосатый армянский локоть.

– Витя, обойди «Рафик» справа! – взмолился Смирнов.

Витя проскочил между автобусом и «Рафиком», по обочине пристроился рядом с начальством. Смирнов отстегнул полог, встал в коляске, держась за плечо Чекунова, и, поднеся ладонь к козырьку, загромыхал голосом маршала Гречко, принимающего парад на Красной площади:

– Здравствуйте, солдаты, офицеры и генералы! – и уже потише, так что слышал только Чекунов. – Газуй, Витя.

Мотоцикл рванул вперед и накрыл облаком пыли такой еще совсем недавно чистенький «Рафик». Столь праведен и силен был гнев режиссера-постановщика, что, несмотря на все увеличивающееся расстояние, до них донесся его жалобный и ненавистный вопль:

– Коптевская шпана! Мент недорезанный!

Смирнов ржал, как стоялый конь.

* * *

…Вокруг белой от пыли площади располагались «Сельпо», павильон «Вещи для повседневного спроса», поссовет под красным знаменем, контора леспромхоза с шикарной, золотом по бордовому, вывеской и, слава Богу, «Чайная» с милым таким деревянным крыльцом.

Посреди площади прогуливался атлетически сложенный, голый по пояс, но в модных расклешенных джинсах «Ливайс» молодец. Он, осторожно и растягивая удовольствие, замедленно ступал по теплой и мягчайшей пыли босыми ногами, испытывая от каждого шага величайшее наслаждение.

Не расстегивая куртки, Смирнов, на сколько мог, отряхнулся от пыли. Чекунов снял необъятный брезентовый балахон и оказался опрятным, чистым и хорошо отглаженным милиционером, который, только доставив старшего по чину до места назначения, позволил себе спросить:

– Что мы будем здесь делать, товарищ подполковник?

– А ничего, – ответил Смирнов, сморкаясь чем-то абсолютно черным в снежно-белый носовой платок. – Побродим, посмотрим, послушаем. Себя покажем, а, может, и кого нужного разглядим. Кстати, Витя, а где народонаселение?

– Бабы по дворам, мужики на работе, а тунеядцы от работы прячутся. К обеденному перерыву все тут соберутся, как на демонстрацию.

– А этот что? – кивнул Смирнов на принимающего пыльные ванны. – Может, из тех, кому Кабан инвалидность второй группы устроил?

Атлет будто почуял, что о нем идет речь. Поднял голову, внимательно осмотрел парочку на краю пыльного озера, невзирая на непрезентабельный наряд Смирнова, сразу же определил его за главного и обратился к нему:

– Кого ищешь, начальничек?

– Преступника, – ответил Смирнов.

– А тут все – преступники! – страшно обрадовался атлет. – Или тунеядцы. Бери первого попавшегося и дело с концом.

– Ты – первый попавшийся, – ответил Смирнов и Чекунову: – Витя, берем?

– В больших чинах, а шуток не понимаете, – уже взволнованно укорил атлет развеселившегося теперь Смирнова. – Я выразился фигурально, пошутил, можно сказать.

– Шути любя, но не люби шутя, – вдруг вспомнил глубокомысленную фразу из завлекательной игры его отрочества под названием «Флирт». Фразу эту Смирнов произнес, строго грозя указательным пальцем молодцу в пыли.

– Гляди ты! – удивился атлет. – В такую дыру московский бугор пожаловал!

– Чайная открыта? – спросил Смирнов.

– Открыта. А какой толк?

– Ну, хоть чаю-то дадут?

– Чаю-то дадут. На венике настоянный.

– А тебе «Липтон» подавай?

– Мне не чай нужен, – признался атлет.

– Тогда жди, – посоветовал Смирнов и ступил на крыльцо «Чайной». Прочитал меню, отпечатанное на синепишущей машинке, открыл было дверь, но вдруг опять вернулся к меню. К заключительной его части. Прочел вслух: – Калькулятор Духина В. П., бухгалтер Невинномысская О. О., директор Межаков В. Е. Уж не «Коммерция» ли?

– Какая коммерция? – испугался Чекунов.

– Очко, начальничек! – прокричал из середины пыльного озера атлет, отличавшийся, как оказалось, удивительно тонким слухом. – Межаков Валерий Евсеевич. В старые добрые времена проходил под кликухой «Коммерция».

В главной зала чайной было на удивление чисто и гигиенично. Столики под не липкой клеенкой, на каждом – стаканчик с бумажными салфетками, не табуретки, а вполне приличные и на глаз целые стулья. А самое главное – особо не воняло. Пахло, конечно, готовящимися щами, но духа прогорклого сала, немытой посуды и обязательного в заведениях подобного рода, неизвестно откуда пробившегося острого аммиачного запаха мочи не было.

За стойкой, услышав их приход, появилась упитанная тетка в белом кружевном переднике и кокошнике вроде бы как с новогоднего маскарада.

– Уже отзавтракали, – нехамски сообщила она. А обед будет готов через час.

– Чайку сообразишь? – попросил Смирнов и объяснил просьбу: – Пыли наглотались.

– Расстараюсь для дальних гостей, – улыбнулась симпатичная тетка и крикнула во внутренние помещения:

– Мариночка, чаю!

– Стакан? – басом спросили из-за кулис.

– В чайниках! – приказала тетка. – Заварной покрепче и с кипятком.

– Районные, что ли, приехали? – не унимался дамский бас.

Валерий Евсеевич Межаков, услышав, надо полагать, сей диалог, немедля возник рядом с упитанной Снегурочкой и, вглядевшись в сумеречность зала, поправил неведомую обладательницу уникального голоса:

– Не районные, а столичные! Какими судьбами, Александр?

– А черт их знает какими! – сам удивился Смирнов. – Ну, а ты-то, Валерий Евсеевич, ты-то что здесь делаешь без воскресенья, среды и пятницы на бегах, без ресторана со стерлядкой, без интересной компании фармазонов и катал?

– Чайной заведую, – скромно признался Межаков.

– Прямо так и заведуешь? И не чтоб? И ни-ни-ни?

– И ни-ни-ни, – подтвердил Межаков, поцеловал Снегурочку в круглую щеку и распорядился: – Чай ко мне в кабинет, – и гостям: – Прошу ко мне.

Уже в узком коридоре Смирнов спросил про буфетчицу:

– Жена?

– Да вроде бы.

Закуток был невелик, но чрезвычайно уютен: сказывалось уменье, приобретенное хозяином в бывшей своей профессии фармазона, ловко, целесообразно и к месту размещать вещи. Глянув на громадный киноплакат фильма «Отец солдата», Смирнов отметил:

– Его бы побрить, вылитый ты, Коммерция.

– Поэтому и повесил, – объяснил Межаков. – Я так и понял, Александр, что ты не сдержишься, на кликуху перейдешь. Поэтому сюда вас и позвал.

– А так бы не позвал?

– Все равно позвал бы, конечно, – признался Коммерция и догадался: – Раз с Виктором Алексеевичем, значит, по делам. Жаль! Посидеть, вспомнить старое, выпить как следует – вот что нам с тобой надо, Александр!

– Ты же непьющий!

– Зато ты… – начал было Коммерция и замялся.

– Ну, что я? – любознательно осведомился Смирнов.

– Позволяющий, – нашел, наконец, слово Коммерция. – Да и я по такому случаю пригубил бы.