– Что за граждане? – поинтересовался Смирнов.

– Тунеядцы, – коротко ответил Поземкин. – Теперь они уже на законных основаниях могут не работать. Но дело не в этом. Основным свидетелем обвинения был ныне убитый Власов Николай. Именно на его показаниях Владимир Владимирович и строил свою обвинительную речь.

– Давно у вас этот прокурор?

– Да скоро год… – ответил Поземкин, постоял, подумав решил: – В отдел пойду.

– И что там будешь делать? – насмешливо поинтересовался Смирнов.

– Да, к ночи уже, – вдруг понял Поземкин. – А чем же заняться?

– Пойдем водку пить, – сказал Смирнов.

* * *

…Сначала в номере у Смирнова выпили крайкомовской, которая необычайно понравилась Поземкину, что он и выразил словами:

– Вот ведь продукт производят! И закусывать не надо!

Обсудили качества и свойства этого напитка в подробностях, и скучно стало Смирнову с капитаном Поземкиным. Предложил с завлекательными подробностями:

– Пошли к режиссеру-постановщику. Может, у него и актрисы вертятся.

– А удобно? – провинциально застеснялся Поземкин.

– Удобно, удобно! – уверил Смирнов. – У них в экспедиции все удобно: водку беспробудно жрать, трахаться с кем ни попадя, работать по восемнадцать часов в сутки, не работать неделями. Даже штаны через голову удобно надевать.

* * *

Не было актрисок в номере Казаряна, поднаврал тут подполковник Смирнов, но картина, представшая перед его глазами, привела его в состояние, равное по ощущениям сну или невесомости: склонившись над круглым столом, Олег Торопов, Роман Казарян и Владислав Фурсов озабоченно, мирно и, по всей вероятности, продуктивно работали над поправками по сценарию.

Роман поднял голову, увидел Смирнова, успокоил:

– Мы сейчас заканчиваем, Саня. Финал сцены и – все.

– А рано, рано заканчиваете! – укорил всю троицу Смирнов. – Я к вам привел человека, который, являясь прототипом вашего героя, должен стать его прообразом!

Завернув такое, Смирнов и сам удивился. Удивился и Казарян.

– Сложновато изволили выразиться. Как тебя понимать?

– А никак! загордился Смирнов. – Я к вам привел героя нашего времени!

И силком вытащил Поземкина на середину комнаты.

Поземкин стеснялся. Поняв это, Казарян решил закруглиться:

– Ну, по-моему, все ясно. Ты, Владик, к утру запишешь?

– Я ночью запишу, – пообещал Фурсов.

– Записывать надо в трезвом виде, – назидательно произнес Смирнов: – А вы, товарищ писатель, собирайтесь сейчас водку пить. Квадратура круга. Как найти выход?

– Колумбово яйцо, – заметил Олег. – Просто не пить.

– Твоему Колумбу его яйцо дверью бы прищемить! – картинно возмутился Смирнов. Крайкомовская повысила ему настроение. Был игрив, велеречив, явно с перебором мелких жестов. – Как это – не пить?

– Если Владислав согласен, я запишу, – предложил завязанный Торопов и миролюбиво, успокаивая писательское самолюбие, добавил: – По сути все оговорено до последнего слова.

– Запиши, если тебе не трудно, – согласился Фурсов. Перемирие было в самом разгаре.

– А я ваши книжки читал, – вдруг ни с того, ни с сего брякнул опять отодвинувшийся к двери Поземкин. Он стоял и преданно смотрел на Фурсова.

– Какие? – оторопело поинтересовался тот.

– «Свет над тайгой», – начал перечислять Поземкин, – «Падают кедры», «Однова живем», «Поземка».

– Эту ты из-за своей фамилии прочитал! – не выдержал, встрял Смирнов. – Ну, и что ты в этих книжках вычитал?

– Все, – нелепо ответил Поземкин. На выручку ему пришел достойный, спокойный и благожелательный народный писатель:

– Не знаю вашего имени-отчества…

– Григорий Александрович, – поспешно назвался Поземкин.

– А чем, Григорий Александрович, понравились вам мои книги?

– Правдивые они, – признался Поземкин. – И зовут.

– Куда? – ужасным голосом взревел Смирнов.

– Как – куда? – удивился Поземкин. – К будущему. К коммунизму.

– А надо тебя звать? – усомнился Смирнов.

– Надо, – убежденно сказал Поземкин. – Надо звать всех. Потому что коммунизм для всех.

– И Ратничкина позовем? – вдруг вспомнил Смирнов.

– Какого еще Ратничкина? – Казарян убирал бумаги со стола, готовя плацдарм для закуски и выпивки. – Никакого Ратничкина не позовем. Все сами выпьем и съедим.

Смирнов устроился на диване и приказал Поземкину:

– Садись, капитан!

– Куда? – послушно спросил тот.

– Сюда! – Смирнов со страшной силой ударил ладонью по дивану рядом с собой. Взметнулось вверх округлое облако пыли. Смирнов внимательно проследил, как облако, осаживаясь, растворилось в атмосфере номера. Проследил до конца и сказал несколько растерянно: – Да-а, номер-люкс.

Поземкин сел рядом, а Олег спросил:

– Ты чем-то недоволен, Саня?

– Недоволен, – твердо выразил неудовольствие Смирнов. – Где песня про подполковника Смирнова?

– Претензии принимаю. Не успел. Одно оправдание – занят был перелопачиванием варева, официально именуемого сценарием.

– Я сейчас дам тебе по морде, – тихо предупредил писатель.

– Во-первых, я не позволю тебе сделать это: я сильнее и обученнее тебя, – небрежно начал Торопов. – А во-вторых, если ты скажешь, что этот сценарий ты писал искренне и серьезно, то я встану перед альтернативой: кто ты – бездарный кретин или бесстыдный лжец? Но в той или другой ипостаси ты окажешься гражданином, с которым я не то что драться – срать на одном поле не сяду.

Фурсов рванулся к Олегу, но был надежно перехвачен старым боксером Казаряном, который держал его крепко и шептал, шептал в ухо:

– Владик, зачем же дергаться? Он говорит, и ты говори. Поговорите, поговорите, устанете, и тут мы все вместе водочки и выпьем…

– Этот подлец мне Светку простить никак не может! – кричал Фурсов и делал вид, что вырывается.

– Московскую подстилку не к месту вспомнил, – отметил Олег.

– Она была твоей женой! А теперь она моя жена! – продолжал кричать писатель Фурсов. – Я отбил ее у тебя!

– Я пойду? – тихо попросился домой Поземкин.

– Да сейчас все это закончится, – успокоил его Смирнов.

Первым, как и предполагал Казарян, устал Олег.

– Ну, отбил и отбил. А самое главное, к папе прибился.

– Ты Дмитрия Федоровича не смеешь трогать! – еще в объятиях Казаряна сделал заявление Владислав и тут же обратился с просьбой к режиссеру-постановщику: – Отпустил бы ты меня, Рома!

– С ножом на людей кидаться не будешь? – поинтересовался Казарян. – Зубами Олегу глотку не перегрызешь? Говори, будешь или не будешь?

– Не буду, – решил Фурсов, и Казарян отпустил его с условием: – Помоги мне на стол накрыть.

Роман и Владислав мирно расставляли бутылки, консервные банки, банки стеклянные, а также тарелки, раскладывали ножи и вилки.

– Они, что – понарошку? – спросил у Смирнова Поземкин. Тихо опять же спросил.

– А у них все понарошку, – ответствовал Смирнов, но мысль развить не успел, потому что в номер впорхнула Жанна и с ходу возмутилась:

– Что это у вас на столе?! Опять общежитие ПТУ? Роман Суренович, вы же армянин, кавказский человек, для которого красивый стол – святыня!

Не прекращая монолога, в котором мужчины скрупулезно сравнивались с некими парнокопытными животными, Жанна ловко переместила маринованные огурцы и помидоры из стеклянных банок в тут же нашедшиеся в буфете салатницы, шпроты и кильки ровными рядами расположила по специальным тарелочкам, тонко нарезала колбасу и сыр. За пять минут завершив все дела, она еще раз озабоченно осмотрела стол и, гордясь, среди присутствующих мужчин, наконец, разглядела Поземкина. Приказала:

– Мужичок, давай-ка сбрось мундир. И так в компании милиционеров – пруд пруди.

– Вы – актриса? – покорно снимая китель, осведомился Поземкин.

– Весь мир – театр, все люди – актеры, – торжественно возгласила Жанна и добавила попроще: – А вообще-то, я – прислуга за все.

– Жанна, сходи Сеню и Тольку позови, – распорядился Казарян.

– Вот о чем я и говорю, – сказала Поземкину Жанна, а Казаряну сообщила: – Семен сейчас будет, а Толян, разобранный по кускам, отдыхает у себя в номере.

– Чего это он? – удивился Роман.

– Роковая страсть. Ревнует.

– Тебя, что ли?

– Ага.

– К кому, если не секрет?

– Как на духу – не знаю.

– А он – знает?

– Если бы знал, не пил, а отношения выяснял.

– Значит, как у Шекспира. Зверь ревности вообще.

– Ничего себе – «вообще»! – возмутилась Жанна. – Черненький Дездемону удавил вполне конкретно.

– Дездемона, сдавай! – зычно предложил Смирнов.

Жанна разлила по стаканам, и все уселись за стол. Казарян строго и предупреждающе осмотрев присутствующих, предложил тост, который весьма невнятно прозвучал вчерашним вечером:

– За мир и согласие!

– Чистый Брежнев, – отметил непьющий Олег Торопов, а остальные молча выпили.

Фурсов жевал, сосредоточенно обдумывая, что и как сказать. Думал, думал и додумался:

– На кой черт ты сидишь за столом, Олег? Пить – не пьешь, а подначками своими всем хорошее настроение портишь.

– Порчу настроение я только тебе, Владик, – лениво откликнулся Торопов, – а общаясь с другими, хорошими поддатыми людьми, я вроде бы тоже легкий кайф ловлю. Вот поэтому и сижу. Извини, инженер человеческих душ.

Даже Поземкин понял, что сейчас все качнется сначала, и, как мог, попытался занимательным рассказом притушить назревавший очередной скандал:

– А у нас в прошлом месяце директор леспромхоза курить бросил. Так теперь он каждый день совещания у себя в кабинете собирает, чтобы, значит, подчиненные курили, а он – нюхал. Тоже кайф ловит.

Рассказ всеми, за исключением Жанны, был воспринят благосклонно. Она же ворчливо констатировала:

– Ничего себе рассказики! Что у Олежки, что у мента. Быт и нравы мазохистов-онанистов.

– Надоели вы мне, – признался Олег и встал. – Неинтересные вы сегодня. Спать пойду, сил набираться, чтобы завтра яркими красками обрисовать образ столичного вора-соблазнителя. Адье, гусары!

– Ты не забыл, что песню про подполковника Смирнова должен сочинить? – напомнил Смирнов.

– Не забыл, – уверил Олег. – И еще одну сочиню, про совещания у некурящего директора.

Он двинулся к двери, но уйти не успел, в номер ворвался бешеный Никитский и тут же схватил его за грудки:

– Ну, ты – менестрель сраный, бард вонючий, все песенки поешь, все баб завлекаешь? Спой мне, верная старушка, значит? Ты им вечерами, а они тебе в твоем номере ночами песенки поют?

– Отпусти меня, пьяная скотина, – спокойно потребовал Олег.

– Я тебя убью! – заорал Толя Никитский, отпустил Олега, сел на стул и заплакал.

– Что бы это значило? – вяло поинтересовался Смирнов.

– Это, Александр Иванович, значит следующее, – начала повествование Жанна. – Известный советский оператор Анатолий Никитский считает, что он влюблен в меня. А каждый влюбленный должен ревновать. Теперь вот он с чьей-то подсказки решил, что я по ночам трахаюсь с Олегом у него в номере.

– А ты, действительно, трахаешься с Олегом? – заинтересованно спросил Смирнов.

– И уже менты с подковыркой! – поняла Жанна и крикнула Никитскому: – Да не трахаюсь я с ним! Олег, подтверди!

– А ну вас! – раздраженно сказал Олег и ушел.

– Вот и не подтвердил! – радостно-изобличающе отметил Никитский и хлюпнул носом.

– Носовой платок у тебя есть? – строго спросила Жанна.

– Есть, – ответил Никитский и для убедительности, показывая, вынул платок из кармана.

– Тогда сопли подбери, глазки вытри и – марш в кровать!

– Сразу в кровать нельзя. В таком состоянии не отключится, – с ходу вступил в беседу вошедший в номер многоопытный Сеня Саморуков. – Сто-сто пятьдесят его успокоят, и он вырубится, как миленький. Толик, водочки хочешь?

Никитский горестно кивнул буйной головушкой. Сеня налил ему две трети стакана, сделал бутерброд с колбасой и предупредил:

– Без закуски не дам.

– Давай с закуской, – тонким голосом согласился Никитский.

Сеня проследил, как гулкими глотками известный советский оператор опорожнил стакан, как с неохотой, но старательно сжевал бутерброд, и похвалил:

– Вот и умница. Сейчас тебя не будет.

И точно – Никитский обмяк, как квашня, расплылся по стулу с намерением сползти на пол, глаза закатились к затылку и подернулись птичьей пленкой.

– Я его доведу, – успокоил всех Сеня, ухватил Толю за талию, приподнял, двинул вперед, заставляя переставлять слабые ноги, и громко приказал в операторское ухо: – Обними-ка меня за шею! Покрепче, как Жанку!

Никитский, вдруг поняв, что Сеня Саморуков и есть Жанна, сладострастно обнял его за шею. Так и пошли.

– Можете воочию наблюдать нравы столичной творческой интеллигенции, Григорий Александрович, – Фурсов посмотрел на капитана Поземкина и развел руками. – И эти люди готовы все осуждать и все осудить в нашей жизни…

– Заткнулся бы ты, писатель… – посоветовала ему расстроенная Жанна.

У Фурсова вдруг в нервном тике пошла правая щека, но он, стараясь, чтоб было незаметно, правой ладонью придавил подкожные толчки и сдержался, ничего не ответил разнузданной бабе.

– Все успокоились? – спросил Казарян, вдумчивым взглядом удостоверился, что все успокоились, и потребовал, чтобы все: – С устатку!

С устатку тоже можно выпить, что и сделали. Поземкин для приличия мелко-мелко пожевал сырку и опять попросился:

– Я пойду?

Не получилось приятельского общения с коллегой-аборигеном. Смирнов разрешил:

– Иди, Гриша. Ты, как я понимаю, завтра ответственным за прочесывание будешь, а я бы в леспромхоз смотался. У тебя какой-нибудь транспорт для меня найдется?

– Вас лейтенант Чекунов на мотоцикле доставит, – пообещал Поземкин и сей же момент понял, что транспорт для подполковника не по чину. Засуетился, забеспокоился: – Все ведь на облаву будет брошено. Сами понимаете, Александр Иванович. А мотоцикл – совсем новый «ИЖ», мощный, с коляской. Вас Чекунов как в колыбели домчит.