– К вечеру, если до вечера здесь задержусь, позволю. А пока – дела.

– Власов, что ли? – без интереса спросил Коммерция. – И нежданно-негаданно бежавший Ратничкин?

– Они, – признался Смирнов.

– Дела-то сугубо местные. Ты-то как в них влез, Александр?

– По дурости.

– Не поумнел, значит, дай Бог памяти, за сколько лет? За пятнадцать, Александр? Пятнадцать лет прошло с последней нашей свиданки!

– Сколько тебе тогда отмотали?

– Пятерик.

– Не может быть! За сомнительный сидор у бабки в магазине? Во дела!

– Тогда, озверев от безобразий амнистированных, судьи отсыпали щедро, на полный карман.

– И все пять, от звонка до звонка?

– Александр, при моем-то поведении! – удивился непонятливости Смирнова Коммерция. – Через год – химия, через два – условно досрочный…

– Здесь сидел? – догадался Смирнов.

– Угу, – подтвердил Коммерция. – И здесь же застрял на всю жизнь.

– Любовь?

– Это с одной стороны. А с другой стороны – покоя захотелось, тихой жизни без опаски, ночей без мыслей: придут или не придут. Дней, которыми ты занимаешься делами всем известными и полезными…

– А стерлядки кольчиком в ресторане на бегах хочется? – перебил Смирнов, – в жестяной особой посудинке с пылу-жару в черном перчике горошком, в лавровом венке, с фиолетовым грузинским лучком…

– Да пошел ты… – не на шутку разозлился Межаков. – Хочется, сам знаешь, что хочется. Да так, что снится даже.

Вошла Снегурочка с подносом, на котором – чайники, три чашки, корзиночка с сухарями, корзиночка с конфетами.

– Знакомься, Танюша, – предложил Коммерция. – Ну, Виктора Алексеевича, ты знаешь, а вот это – мой старый-старый друг Александр Иванович.

Сказав это, он настороженно ожидающе посмотрел на Смирнова.

– Что верно, то верно, – как бы согласился Смирнов, и Коммерция облегченно вздохнул. А Танюша возрадовалась, восхитилась даже:

– Такое событие, а вы – чай! – Немедленно стол надо сообразить, Валюша!

– Стол – вечером. А сейчас у Александра работа.

– Да какая еще работа! – не приняла она отговорок. Но Коммерция знал, как заткнуть женский фонтан. И заткнул одним словом:

– Милицейская.

– Тогда я пойду, – тихо, как бы про себя, решила Танюша и, поставив поднос на казенный письменный стол, в самом деле ушла.

– В свое время на доверие работала? – просто так, чтобы завязать беседу, спросил Смирнов. Межаков поднял на него глаза, понимающе улыбнулся:

– Ничего не скажешь, мастер! Как догадался, Александр?

– По улыбке. Очень уж располагающая.

– У тебя вон тоже располагающая, – сказал Коммерция.

– А наши с ней специальности – близкие родственницы. Сначала расположить человечка, а затем облапошить. Надеюсь, твоя Танюша тоже на покое?

– Ненужно обижаешь, Александр. А тебе со мной говорить очень надо, а тебе не хочется слышать вранья, а тебе крайне необходимо понять общий расклад на здешнем зеленом сукне, чтобы сыграть на уровне.

– Требуешь извинений, что ли? – разозлился Смирнов. – Или условия какие собираешься ставить? Не очень-то зарывайся, я паренек скромный, но грубый.

– Да что с тобой случилось, Александр? В кои-то веки мне достойный партнер для изящного словесного пинг-понга достался, таю от удовольствия, радуюсь от предвкушения, а долгожданный партнер с ходу ребром ракетки не по мячику, нет, а по темечку соперника. Меня.

– Извини. С похмелья, – признал ошибки Смирнов.

Лейтенант Чекунов в маленьком угловом кресле затаился, как любопытная мышка. До ужаса интересно было наблюдать этих двоих.

– Извинения принял, – серьезно сказал Коммерция, разлил чай по чашкам и решился на разговор: – Вопросы задавай.

– Что такое был покойник Власов Николай? Только не в местных масштабах, не аршинами и фунтами, а нормальными метрами и килограммами.

Валерий Евсеевич Межаков речь начал издалека:

– Есть люди, в жизни которых явственно обнаруживается генетическое начало. Возьмем, к примеру тебя…

– Может, возьмем Власова по кличке «Две собаки»? – перебил Смирнов.

– Начнем с тебя, – не согласился Коммерция, желавший говорить и говорить. – Кто ты есть изначально? Простая душа. Я ведь помню, как ты по-детски и абсолютно искренне радовался на Инвалидном рынке лендлизовскому пиджачку, который ты купил у меня. Твои эмоциональные реакции на мир, на поступки, на дела, на слова открыты и непосредственны. Ты веришь всему, что тебе говорят.

– А как же Александр Иванович самых хитроумных жуликов ловит? – не выдержал, обиделся за Смирнова Чекунов.

– Вопрос к месту, Виктор Алексеевич, – похвалил лейтенанта Коммерция.

– Простая душа, непосредственная, естественная и мгновенная реакция в соединении с достойным аналитическим аппаратом – вот этот синтез дает Александру Ивановичу молниеносно определять слабые звенья преступной защитной цепи.

– Не понял я, похвалил ты меня или обругал, – сознался Смирнов и напомнил: – Пора уже про генетическое начало вертухая Власова излагать.

– Генетически он – подлец. А что такое подлец? Для подлеца неудача, горе, несчастье другого – радость несказанная. Какая-нибудь его прапрапрапрабабка, уцепившись хвостом за ветку пальмы, с восторгом наблюдала, как бешеный тигр рвет на куски красавицу-антилопу…

– Коммерция… – плачуще попросил Смирнов.

– Все по делу, Александр, – заверил Коммерция. – Подлецы в определенных обстоятельствах в принципе неопасны, ибо они, опять же генетически, трусливы. Но если для них создаются условия, при которых они ощущают себя в безопасности, они страшны. Они становятся злодеями. Условия эти однозначны – власть. Любая: маленькая, большая, над людьми, над машинами, над коровами, но власть. Но абсолютно ясно, что даже власть над пишущими машинками у подлецов все равно перерождается во власть над людьми. Это единственно, что могут делать подлецы.

Случай с Власовым парадоксален тем, что все случилось наоборот. Вроде как сибирские реки в пустыню повернули. Не от ничтожества к власти, а от власти к ничтожеству. Он ничего не понял, подлецы вообще про себя ничего не понимают, пострадал немного, погоревал об Иосифе Виссарионовиче Сталине, но в конце концов смирился со своим ничтожеством. И осталось единственное удовольствие в жизни: радоваться, когда другому плохо. И водочка, естественно, водочка.

– Говорят, самогон, – поправил Смирнов.

– И одеколон, и аптека, – продолжил список Коммерция. – Что под руку попадется, лишь бы надраться и со слезой вспоминать времена своего могущества. Ратничкина этого он боялся до поноса, но когда тот подзалетел, Власову представилась возможность, пусть в качестве наблюдателя, пусть в качестве свидетеля, качучу на ребрышках ближнего и сильного безбоязненно сплясать. Удовольствие для него равно половому акту. А кончилось все это, посадили Ратничкина, и он снова впал в ничтожество.

– Теперь рецидивист Ратничкин, – попросил Смирнов.

– Да какой он, к черту, рецидивист! – возмутился Коммерция. – Шпана, обыкновенный хулиган с двумя извилинами! Ну, здоров, как бык, ну, безжалостен, как всякий хулиган… Мстить… Но ведь для этого подумать надо, а потом и выдумать что-то. Но мозгов нет. Чем? И уже совсем непонятно, Александр, зачем ему зеленый прокурор понадобился.

– Чудесную ты картину нарисовал, чудесную… – Смирнов залпом выпил остывшую чашку чая, с бряком поставил ее на блюдце. – Одного не за что убивать, а другому незачем убивать…

– Валерий Евсеевич, – решился на вопрос Чекунов. – А не могло так быть, что Власова убили те, над кем он издевался в свое время в лагере?

– Уголовников он не трогал, Виктор Алексеевич, а политики… Если бы по горячке, если бы в первые дни после освобождения… Десять лет прошло, как последний политик из лагерей вышел. Да и уехали они все, далеко отсюда уехали.

– Да-а, – вяло согласился Чекунов.

– Витя, – вдруг очень серьезно сказал Смирнов. – Мне с Валерием Евсеевичем один на один пошептаться надо. Только прошу тебя, не обижайся, а?

– Чего уж тут обижаться, – страшно обидевшись, Чекунов направился к двери. – Я вас на крыльце подожду.

– Хорошего парня оскорбил до невозможности, – констатировал Коммерция.

– А он – хороший парень?

– Хороший, – подтвердил Коммерция. – А главное – еще не замазанный.

– Стоп, – сказал Смирнов. – На этом остановимся. Ничего не знаю, ничего у меня нет, но явственно чую: дело воняет, Коммерция. Пока воняет одним: заботливо подкидываются детальки, из которых легко складывается нехитрая головоломка, версия. Здесь – вертухай, месть за зверство, бежавший из лагеря уголовник, которого вертухай заложил на суде, месть за предательство.

– Александр, ты здесь в командировке?

– Да нет, я в гости на съемки фильма к Роману приехал.

– Погостил самую малость и езжай домой, в Москву, – посоветовал Коммерция.

– Нет уж! – разозлился Смирнов. – Или докручу до конца или резьбу сорву, к чертовой бабушке. Мужик я или не мужик?

– Ты – сыскарь, – поправил его Коммерция. – На всю жизнь. Сыскарем и помрешь.

– Тема смерти в нашем разговоре фигурировать не будет.

– А как же смерть вертухая? – Коммерция восхитился своей находке: – Какое название для романа! У Олдингтона «Смерть героя», а у нас «Смерть вертухая»!

– Кончай словоблудить, а то и меня заразишь, – попросил Смирнов. – Расскажи, за что здесь можно уцепиться. По-серьезному.

– Подполье здесь, – сказал Коммерция.

– Удивил. А где его нет?

– Суровое подполье, Александр, суровее не видел за свою жизнь. Миллионы, а может, и миллиарды.

– Допустим. Концы прощупываются?

– Чего нет, того нет.

– И ты, при всей своей неуемной любознательности, ни хрена не узнал? Я – Станиславский, Коммерция, я кричу: «Не верю!»

– Верь, не верь, но верхи теряются в непроглядной тьме. Низы, естественно, не спрячешь, но они так изолированы от связей, что ни к чему не подойдешь.

– Как бы они не были изолированы, дорогой ты мой, но без веревочек низы просто так существовать не могут. Ведь ты же держишься за какую-нибудь из веревочек, Коммерция. Я же тебя знаю.

– К сожалению, не держусь, Александр. По-моему, только-только нащупал…

9

Чекунов грустно сидел на перильце крылечка. Ожидал, как и обещал.

– Что новенького, лейтенант? – бодро поинтересовался Смирнов.

– Босой тунеядец куда-то ушел, – издевательски поделился новостями Чекунов.

– И, правда, ушел! – удивился Смирнов и обнял Чекунова за плечи. – Не обижайся на меня, Витя, а то мне одному будет тоскливо, скучно и невесело. Не обижаешься, да? Все тип-топ?

Умел, умел обращаться с молодежью умный подполковник. Чекунов медленно и удовлетворенно улыбнулся, спросил:

– Что дальше делать будем, Александр Иванович?

– Заводи агрегат и поехали.

– Куда?

– А куда глаза глядят.

– Куда глядят ваши глаза, Александр Иванович?

– Где местные свои лодки паркуют?

– Заводь отсюда в двух километрах. Там у них целый порт. Только зачем туда ехать? Я вчера там был, все лодки на местах, – опять слегка обиделся Чекунов.

– Да не проверять тебя я там буду! – малость разозлился Смирнов. – Просто посмотреть. Имею я право удовлетворить свое любопытство?!

– Имеете, – согласился Чекунов, с улыбкой глазея на разошедшегося Смирнова.

Изголодавшимися единицами начал подтягиваться к «Чайной» кое-какой народец, народец на редкость разнообразный. Поднимаясь по ступеням, каждый достойно здоровался с Чекуновым и Смирновым.

– Здравствуйте. Здравствуйте. Здравствуйте.

Смирнову это, отвечать на приветствие, сильно надоело и он предложил:

– Пошли к мотоциклетке.

Пошли. И вдруг Смирнов в раздражении хлопнул себя ладонью по лбу так, что еле успел подхватить слетевшую от удара каскетку:

– Вот ведь кретин! Одну вещь у Коммерции забыл спросить! Хоть возвращайся.

– Пути не будет, – мрачно предсказал Чекунов. А что за вещь?

– Да ты – нездешний, вряд ли знаешь. Откуда эта мода – мертвяка штырем протыкать?

– А вот как раз знаю! – восторжествовал Чекунов. – Мне Григорий Александрович рассказал. В сороковые – пятидесятые таким образом законники расправлялись с теми, кто совершил, с их точки зрения, самые мерзкие и подлые преступления против общества. Против их, конечно, общества.

– Ишь ты какие штуки выдумывают на местах! – удивился Смирнов. – Я об этом впервые слышу, а вроде не первый год замужем.

Смирнов уже влезал в коляску, когда его окликнули переливчатым голосом:

– Александр Иванович, родное мое! Какими извилистыми судьбами? Что, выслали вас из Москвы как тунеядца – такого не может быть, но вы здесь, и я не верю и верю своим глазам, на которые навертываются слезы умиления.

Пристегивая полог, Смирнов насмешливо смотрел на субтильного, одетого с иголочки – клетчатый светлый пиджак в талию, бордовая рубашка, под ней оранжевый шейный платок, темно-серые брюки в обтяжку, узконосые башмаки на каблучке – как бы молодого человека, возраст которого определить нельзя.

– Женичка, – поинтересовался Смирнов, – как ты в таком наряде на лесоповале корячишься?

– Корячусь, как вы изволили выразиться, Александр Иванович, в конторе леспромхоза. Да будет вам известно, я – высококвалифицированный бухгалтер.

– Мне известно, в первую очередь, что ты – высококвалифицированный катала.

– И это при мне, – согласился Женичка. – Как там в Москве? Без меня, забот не имея, королевствует, небось, Вадик Клок?

– Вот чего не знаю, того не знаю, – огорчил Женичку Смирнов. – Вы, золотые господа, не по моей епархии.

– Надолго к нам? – продолжил светскую беседу Женичка.

– Как карта ляжет!

Мотоцикл рванул с места, а Женичка стоял, смотрел вслед удалявшемуся подполковнику милиции Смирнову и добро смеялся – родного встретил.

* * *

– Занятный какой! – криком начал общение при езде Чекунов. – Что он из себя представляет, Александр Иванович?

– Педераст и самый ловкий карточный шулер Москвы Женечка Дановский. А, в общем, паренек неплохой.