– Пострелять надо. А то я эту машину в первый раз в руках держу, признался Смирнов, включая зажигание. – Где бы нам пострелять, Жора?

– На стрельбище, – логично предложил Сырцов и зевнул – не выспался.

– Ты в своем уме? – мягко поинтересовался Смирнов.

– Где спрятать лист? В лесу, – начал было игры Сырцов, но Смирнов заорал:

– Господи, как вы мне все надоели этой цитатой из Честертона! Никто в простоте словечко не сложит, все выкомаривают чего-то!

– Я вам в простоте сказал: на стрельбище, а вы не поверили, – уличил его Сырцов. – Там рядом у водопровода пустынная поляна – стреляй, не хочу. И внимания никто не обратит: на стрельбище спортсмены из всех видов оружия колотят со страшной силой.

– Так бы сразу и сказал, – ворчливо и несправедливо упрекнул Смирнов и непохоже передразнил: – Где спрятать лист? В лесу!

По кольцевой доехали до поворота довольно быстро. И здесь за баранку сел Сырцов. В этом полузамурованном пространстве он знал никем и нигде официально не зарегистрированные проезды. По колдобинам, через дачные участки, сквозь разломанные заборы шли будто на звук. Все ближе и ближе с настойчивостью отбойного молотка стучали выстрелы. Сырцов сделал поворот, и они выскочили на обещанную им полянку.

Поставили машину понезаметнее, за кустом, ступили на пожухлую иссушенную осеннюю траву. Будто фланируя, обошли, тщательно осматриваясь, милую полянку. Удовлетворившись виденным, вернулись к джипу.

– Не то паяльник, не то дрель, – пренебрежительно вертя в руках израильский автомат "Узи", оценил его стати старый вояка Смирнов, привыкший к массивному автоматическому оружию.

– Это вы зря, – не согласился Сырцов, готовя свой "Узи" к работе. Удобно, легко, красиво.

– Удобно и легко в бане, когда на тебе ничего нет.

– Всем-то вы недовольны! – вдруг рассердился Сырцов и, подбирая по пути выброшенные насытившимися туристами банки-склянки, пошел устанавливать подручные мишени.

– А красиво на концерте Малинина! – зная эстетические пристрастия Сырцова выкрикнул ему в спину неугомонный старикан.

Сырцов не отвечал: ставил шеренгу из консервных банок, пустых и битых бутылок, рваных пакетов, камней и комков глины. Поставил, отошел метров на пять, полюбовался, а затем бойко зашагал, отмеривая дистанцию. Пройдя тридцать шагов (Смирнов считал), остановился и саркастически заявил:

– А теперь смотрите, что бывает в бане и на концерте Малинина.

Не привык к звукам очереди "Узи" Смирнов. Вроде кто-то на большой швейной машинке застрочил. Швейная она-то швейная, но банки подлетали, позвякивая, бутылки с треском разваливались, камни и комья взрывались подобно шрапнели.

– Молодец, – похвалил он скромно приблизившегося Сырцова.

– А, машинка? – насмешливо спросил Сырцов.

– Сейчас узнаю, – ответил Смирнов и двинул устанавливать свою шеренгу.

Ему больше нравились камни и комья глины: малоприметные по сравнению с поделками рук человеческих, они были идеальной мишенью – в них трудно попасть. Отковылял на положенное, откинул палку…

– Мне уж показалось, что вы в городки собрались играть, неутерпел, укусил Сырцов. – А вы в городки как играли, Александр Иванович?

– Так же как стрелял, – сообщил Смирнов и поднял "Узи". Очередь засадил на весь рожок, трижды пройдясь по шеренге и превратив камни и комья в повисшую ненадолго пыль.

– А вы хорошо в городки играли! – криком отметил Сырцов.

– Для того, чтобы пугать и отмахиваться, убегая, – машинка вполне, не реагируя на лукавый комплимент, сказал Смирнов. – Но, в принципе, несерьезно.

– А что серьезно – базука? – обиделся за "Узи" Сырцов.

– Зачем же, – возразил старый вояка и вытащил из-за пазухи парабеллум. – Пару баночек подбрось, а Жора?

– Бу сделано! – заорал Сырцов и, лениво подобрав три мятых консервных банки из своих бывших мишеней, вдруг неожиданно запустил их через минимальные интервалы вверх и в разные стороны. Но державший пистолет двумя руками полуприсевший и раскорячившийся Смирнов был готов. Три выстрела последовали один за другим, в темпе сырцовских подбросов. Обиженно взвизгнув, каждая из банок при выстреле меняла направление. Смирнов попал все три раза.

– Факир не был пьян, и фокус удался, – скромно оценил свои действия Смирнов, выщелкнул обойму, достал из кармана патроны, дозарядил магазин, небрежно загнал ее в рукоять и возвратил парабеллум на место. За пазуху. Сырцов, наблюдая за ним, сидел на земле, кусал желтую травинку. Не похвалил как положено, спросил о совсем другом.

– Почему они нас не пасут, Александр Иванович?

– Не видят в этом смысла, Жора – Смирнов, кряхтя уселся рядом, подыскал себе подходящую травинку. Продолжил после паузы. – Они же знают, что имеют дело с профессионалами, которые если им надо, всегда могут уйти от слежки. Наверняка у них есть информация о наших перемещениях и конкретные точки, установленные ими по этой информации.

– Информация-то откуда?

– От осведомителей, естественно.

– В нашем, значит, окружении… Но кто, Александр Иванович?

– Вот уж не знаю. И, наверное, не узнаю никогда.

– Да, связались вы…

– Боишься, Жора?

– Боюсь, не боюсь – какое это имеет значение? – тоскливо сказал Сырцов и выплюнул травинку. – А вы боитесь?

– Бояться по-настоящему можно только одного – смерти. А я за последние три года уговорил себя, что она вот-вот придет и вовсе не такая уж страшная. Так что я не боюсь, Жора. Тревожусь – это есть.

– А я боюсь – наконец, признался Сырцов.

52

Нынче плейбой Дима был в неброском камуфляже, который гляделся неожиданно ловко – как на военном, привыкшем к форме.

Он сидел в кресле, положив ногу на ногу и рассматривал свой десантный башмак. Англичанин Женя находился на своем месте у стола.

– Любишь ты маскарад, – решил англичанин Женя. Он и был, как англичанин: твидовый пиджак, белая рубашка, внемодный галстук, черные брюки, черные башмаки. Всюду в таком виде можно: и на прием, и к бабе, и на службу, и в кабак.

– Я люблю соответствовать – поправил плейбой-десантник.

– Своим представлениям об обстоятельствах и о себе в этих обстоятельствах – дополнил насмешливый англичанин.

– А хотя бы и так, – Дима закинул руки за затылок, с хрустом потянулся и коротко доложил: – В основном мы готовы, Женя.

– Все хорошо, прекрасная маркиза, за исключеньем пустяка малоприятным голосом пропел Женя и уже вне мелодии спросил: – Какой пустяк, Дима?

– Ты не знаешь! – обиделся Дима. – Зверев может подвести.

– Я думаю, не подведет, – успокоил англичанин. – Нынешняя наша разболтанность не подвела бы.

– За организацию отвечаю я.

– Ты это ты. Но есть еще и исполнители. Сколько их у тебя?

– Отделение. Дюжина. Двенадцать. Вся твоя элита, Женя.

– Элита элитой, а для цепи не надо ли добавить? Прорехи закрыть, выходы закупорить, подходы контролировать. А?

– Вроде бы заманчиво, но толкаться еще будут. Чем больше людей, тем больше бестолковщины.

– Тогда действуй один, – поймал на слове англичанин.

– Ну, нет! Я все-таки начальник. Кто-то должен выполнять мои приказы.

Англичанину стало невмоготу сидеть за столом и он решил глянуть на Политехнический. Политехнический был ничего себе, в меру облезлый. Англичанин стоял у окна и осторожно касался холодного стекла горячим лбом.

– У тебя выпить есть? – спросил плейбой.

– Перед операцией?

– До операции – Дима загнул манжет пятнистой рубашки и сообщил глядя на спецчасы: – Двадцать, тридцать две. До начала операции одиннадцать часов двадцать восемь минут. В нашем распоряжении чистых восемь часов. И выпить, и отоспаться, Женя.

Англичанин молча последовал к так называемой деловой стенке, остановился у деревянной дверцы и, найдя в связке нужный ключик, щелкнул замком. На трех полках стояли бутылки на любой вкус.

– Чего тебе? – спросил англичанин.

– Коньяку хорошего.

– Согласен. Он извлек из шкафа бутылку "Греми", два стакана, вазочку с конфетами и умело донес все это до письменного стола. Там и разлил по полстакана. По сто двадцать пять. Разом и без слов выпили. Сдерживая дыхание, развернули конфетки и удовлетворенно зажевали.

– Хотя так пить коньяк – свинство, – отметил Дима.

– Ты из себя передо мной аристократа не корчи. Англичанин уселся в свое кресло, привычно откинулся, в удовольствии прикрыл глаза. – Мы с тобой, Димон, друг друга и голенькими видели. Перед кем, но только не передо мной оправдывай свою плейбойскую одежду.

– Засуетился, да? – догадался плейбой.

– Давай по второй, – предложил-приказал англичанин, не открывая глаз.

Плейбой выкарабкался из кресла, строго соблюдая дозу, налил по стаканам, поднял свой на уровень настольной лампы, любуясь затемненно золотистым цветом коньяка, сказал:

– За то, чтобы это поскорей закончилось.

Выпив, англичанин вяло откликнулся на тост.

– В любом случае это закончится. Вопрос только – как?

– За удачу не пьют, Женя.

– Не пьют, ты прав, – согласился англичанин. – А так хочется, чтобы она была!

– Удача и есть удача. Ее всегда хочется.

– Не так, Дима. Завтрашняя наша удача – это спокойная и безбедная жизнь на все оставшиеся нам годы. А неудача…

– Неудачи не будет! – решил плейбой и уселся, наконец. – Давай без слов посидим и хоть минуток на пять словим кайф.

Сидели молча, ощущали, как по жилочкам растекается солнечное тепло и бодрая уверенность в том, что все будет хорошо.

– Все будет хорошо, – вслух выразил эту уверенность Дима.

– Дай-то Бог, дай-то Бог! – откликнулся англичанин.

– Про Бога – не надо, – попросил плейбой.

– Ты что, в связи с модой поверил в Бога?

– Поверил, не поверил, а лучше – не надо.

Англичанин ликующими глазами уставился на Диму. Догадался:

– Ты боишься, Димон.

– А хотя бы? – вызывающе ответил плейбой.

– Не стоит. Меньше ошибок наделаешь.

– Вот ведь повезло мне со старшим товарищем. Не успел он посоветовать, как я сразу перестал бояться.

– Не заводи себя, Дима. Истерику накатаешь.

– А может, мне сейчас нужна истерика?

– Ну, тогда валяй, – разрешил англичанин, и в тот же миг у плейбоя пропало желание истерической раскрутки. Он налил одному себе немного, на донышке – быстро выпил и понял вслух:

– А ты умеешь со мной.

– Умею, – согласился англичанин. – И не только с тобой. Поэтому и бугор среди вас.

– Ну, не только поэтому…

– Ты сейчас про моих высоких родственников заговоришь. Дима, отыгрываться не следует. Отыгрываешься, значит уже проиграл.

– Говорим, говорим, – плейбою опять надоело в кресле. Он выбрался из него и пошел гулять по ковровой дорожке. – А все оттого, что и ты боишься. Ты боишься, Женя?

– Боюсь, – признался англичанин.

– Кого?

– Всех.

– А конкретнее?

– А конкретнее – никого. Нет персонажей, которых я боюсь, Дима.

– По-моему, ты врешь. Я знаю кого ты боишься.

– Кого же я боюсь? – высокомерно спросил англичанин.

– Обыкновенного мента. Ты Смирнова боишься, Женя.

– Не Смирнова – Смирновых. Знаешь, их сколько?

– Марксистско-ленинская философия все это. "Единица – ноль!" процитировал поэта плейбой и, глянув на часы, предложил: – Бояться как раз надо единицы. Ну, я на явочную, на последнюю встречу с нашим Витольдом.

53

В неизменной униформе последнего времени – в каскетке, в куртке с высоким воротником, прикрывающим рот и щеки, Зверев вышел из явочной квартиры на Малой Полянке в половине одиннадцатого, а точнее – в двадцать два тридцать две, не торопясь и не проверяясь (знал, что его охранно ведут три прикомандированных к нему помощника) он дворами вышел к Садовому, прямо к остановке "Букашки". Долго ждал позднего троллейбуса. Троица неподалеку скучала в замызганном "Москвиче".

У метро "Парк культуры" были в пять минут двенадцатого. Трое из "Москвича" проследили как Зверев, выйдя из подземного перехода, пересек под путепроводом Комсомольский и через сквер направился к дому. "Москвич" на зеленый спустился к набережной и по малой дорожке проехав мимо международных авиакасс, свернул в помпезные ворота узкого двора. Рассчитано было точно: Зверев подходил к подъезду. Вошел. Водитель выключил мотор, и все трое расслабились в малом отдыхе перед дальнейшей работой. Однако правые свои ручки держали по-наполеоновски – чуть за бортами пальто.

Но опасна она, расслабка-то. Ствол с навинченным глушителем – возник у виска водителя совершенно внезапно, и голос с приблатненным пришептыванием посоветовал:

– Не рыпаться. Задним затылки сверлят. Ты ручки на приборную доску, а вы оба на сиденье перед собой.

Деваться некуда: трое исполнили, как приказано было. Тотчас были распахнуты дверцы, выдернуты из наплечных кобур пистолеты и тот же голос приказал:

– Выходить по одному. Ты – первый, водила.

Водила вышел и понятливо распластался на радиаторе. Его обшмонали основательно, завели руки за спину и защелкнули наручники. Такую же процедуру прошли и двое с заднего сиденья.

Во двор задом, а потому и медленно, въезжал воронок.

– Что здесь происходит?! – визгливым начальственным голосом прокричал с верха лестницы, ведущей в сквер, старичок-былинка с чистопородной левреткой на поводке. – Я – генерал-лейтенант КГБ и не позволю свершиться беззаконию в моем дворе!

– А в чужом? – тихо поинтересовался один из тех, кто открывал дверцы воронка. Но главный стремительно заглушил его, подобострастно доложив:

– Рэкетиров взяли, товарищ генерал!

– Добро, – похвалил генерал и, глядя, как задрав изящнейшую ножку, мочится на камень любимая собачка, добавил: – Так и действуйте в дальнейшем: энергично, решительно и без суеты. По-суворовски.

Молчаливые рэкетиры влезали в воронок.

…Казарян поднялся на четвертый этаж пешком. У обитой черным дерматином двери его ждали Сырцов и Коляша.