– Да нечего бояться, милая моя, снисходительно успокоил Яков.

– И офицер еще вчера приходил.

– Какой офицер?

– Поручик. Мокашев Георгий Евгеньевич. Шинель шить.

Вот тут и Спиридонов посерьезнел.

– Георгий Евгеньевич, говоришь? И верно – уходить надо.

Они шли через двор, а в доме звучно гуляла свадьба.

У калитки они остановились.

– Скоро нашу свадьбу сыграем, – пообещал Спиридонов.

– Когда это – скоро?

– Как победим, так и сыграем.

– Значит, скоро?

– Скоро!

– Горько? – спросила она.

– Горько! – подтвердил он.

* * *

Опять пили чай в номере Елены Николаевны и за чаем Елена Николаевна развлекала Ольгу и Мокашева беседой.

– Я и сама не рада, Лялечка, что связалась с Кареевым. Если честно говорить, он никогда не нравился мне. Цинизм, развитость, эта непонятная, почти плебейская энергия в погоне за ничтожными никчемными удовольствиями страшили меня. Я так тогда… она вспомнила то прекрасное «тогда» и на мгновение, короткое мгновение, взгрустнула. – Я тогда очень боялась, что он дурно повлияет на Юру. А сейчас эти странные слухи о его деятельности в контрразведке… Не знаю, что и подумать.

– Он садист, убийца и палач, – спокойно объяснила Ольга и поставила чашку на стол. – Благодарю вас, Елена Николаевна.

– Что вы говорите, Ляли! – в ужасе воскликнула Елена Николаевна.

– Мы все – убийцы, – поддержал великосветскую беседу Георгий Евгеньевич.

– Я никогда, слышишь, никогда не поверю, что ты замешан в чем-то нехорошем и грязном. Я твердо знаю, что ты чистый и светлый мальчик.

– Что – я, мамочка, что – я? Все мы, понимаешь, все не то, что замешаны – по уши в нехорошем и грязном, – зло сказал Мокашев и уже потише изволил завершить тираду: – По-русски это нехорошее и грязное называется дерьмом.

Ольга, выйдя из-за стола и сев на диван, с любопытством рассматривала мать и сына.

– Юра!

– Пардон, мамочка.

Удовлетворенная извинением, Елена Николаевна продолжила:

– Все перемешалось, все сломалось, все разлетелось. Я ничего не понимаю.

– И не надо понимать, Елена Николаевна, – посоветовала Ольга с дивана. – Забиться в норку и ждать. Ждать, ждать, ждать.

– Так ведь норки нет, Лялечка!

– Найти надо норку эту. Найти и спрятаться.

– На днях перечитала Мережковского. Богочеловек и Человекобог. Пожалуй, в этом правда! Да сейчас побеждает Антихрист, но придет время Христа и придет Христос…

– О, Господи! – простонал Георгий Евгеньевич.

Раздался стук, и тотчас в номер вошел Кареев. Был он не по-хорошему весел и выпивши.

– Извините за позднее вторжение, но – добрый вечер!

– Что случилось, Валентин? – сухо спросил Мокашев.

– А что может случиться? Ничего не случилось. Елена Николаевна! Ольга Владиславовна! – Кареев приложился к ручке Елены Николаевны, потянулся и к ольгиной руке, но та сказала:

– Не надо, Валентин.

– Не надо, так не надо. Я все думаю, Елена Николаевна, – я ведь думаю иногда – не послать ли нам в вашу усадебку новую команду. Приведем в чувство мужичков, приберем и обставим дом, и заживете вы там помещицей.

– Валя, что тебе нужно? – недобро поинтересовался Мокашев.

– Ничего. Обход делаю. Знакомых всех обхожу. Свободный вечер и скучно чевой-то. А вам, значица, нарушил интимный суарэ. По какому поводу сей интимный суарэ?

– Я сегодня сделал предложение Ольге, и Ольга приняла его. Что еще тебя интересует?

– Ну, попал! Полный, выходит, я хам, – Кареев деятельно посерьезнел. – Позвольте поздравить вас и позвольте же удалиться.

– Спасибо. Удаляйся, – разрешил Мокашев. Кареев посмотрел на него непонятно и вышел. Слышно было, как он запел в коридоре Хорошим баритоном:

– Нас венчали не в церкви…

– Испортил все, мерзавец, по-мужски сказала Ольга. – Я пойду к себе.

– Посидите еще, Лялечка, для проформы попросила Елена Николаевна.

– Покойной ночи, Елена Николаевна, Ольга расцеловалась с ней и повернулась выжидательно к Мокашеву.

– Я провожу тебя. До свидания, мамочка, Мокашев поцеловал мать и вместе с Ольгой вышел.

– У двери ее номера они остановились.

– Ты сегодня у меня? – спросила Ольга.

– Нет. Именно сегодня – нет.

– Скажи честно, Жорж, ты боишься? Ты ответственности за меня боишься.

– Я этой жизни боюсь, Ольга. Будь она проклята, эта жизнь.

Он наклонился, поцеловал ей руку.

– Мы спасемся? – спросила она. – Мы душой спасемся? Бог не покинет, не покарает нас?

* * *

Кто-то потряс его за плечо, и он проснулся. Перед кроватью на стуле сидел Спиридонов и смотрел на него – ждал, чтобы проснулся.

– Ты зачем к Анне приходил? – невежливо осведомился Спиридонов.

Мокашев поморгал, потряс головой – приходил в себя.

– Ты снишься мне? – тихо поинтересовался он.

– Ты эту манеру брось: вопросом на вопрос. Зачем к Анне приходил?

– Я не к ней. Я шинель сшить хотел.

– А как догадался, что невеста она моя?

– Не знаю. Просто догадался.

– Ну это, полагаю я, ты врешь.

– Как ты попал сюда?

– Ножками. По крыльцу и в дверь. Твой холуй, надо думать, к бабе ушел.

– Зачем мучишь меня? Господи, и не застрелит тебя никто!

– Меня нельзя убить. Я – победитель, дурачок.

Так и разговаривали: Мокашев лежа под одеялом, в кровати, а Спиридонов сидя на стуле в полной боевой готовности.

– Считаешь, окончательно ваш верх?

– Насчет этого можешь не сомневаться. Ты Анну больше не тревожь, Георгий. Ладно?

– Ты кошмар мой, Яков.

– Значит, договорились. Будь здоров. Я пойду.

Спиридонов встал, потянулся, затрещал суставами.

– Скоро светать начнет. Тебе хорошо, ты – в койке. А мне еще шагать и шагать.

– Анну очень любишь?

– Очень. Нам бы с тобой, Георгий, поговорить о многом не мешало бы, да все время нет. Сбрую твою с шашкой и пистолетом я в окно выбросил – от греха. Уйду – забери, не забудь.

Мокашев согласно покивал головой: соглашался и прощался.

Уже в дверях Спиридонов сказал:

– Ты приятелю своему, палачу поганому Карееву не говори, что я приходил. А то тебе худо будет.

Спиридонов ушел. Мокашев спустил босые ноги на холодный пол, сел в кровати и заплакал беззвучно.

* * *

Яков шел подорожной пыли, прибитой ночной росой. Светало: светлело нерешительно. Он шел через скошенное и – как будто не было никакой войны – старательно убранное поле к лесу, что чернел вдали и на холме. Изредка похлопывая по добротным голенищам сломанным случайно прутиком, он шел и шел – допевал – свою любимую и единственную:

Я вернусь в село родное,

Дом построю в стороне.

Ветер воет, ночи ноют

Будто бы они при мне…

Когда Спиридонов дошел до опушки, рассвело совсем. Засунув два пальца в рот, он разбойно свистнул. Немного погодя из леса вышел Егор, ведя на поводу двух коней – черного и белого.

– Ну, как ты тут? – осведомился Яков. – начальственно и без особого интереса

– За тебя боялся, Яша, – признался Егор.

– Дело твое такое всего бояться, – сказал Спиридонов и взлетел в седло.

По большой земле скакали два коня: конь вороной и конь бледный.

А уже днем на сухом островке среди болота под молодыми березками разговаривали, совещались отрядные начальники: Спиридонов, Митяй, Миша, Егор и Александр Ганин. Лежа на животе, Яков хитро и скучающе посматривал на своих помощников, слушал, покуривал, пока молчал. А говорил Ганин:

– Организация разбита по пятеркам, пятерки связаны с центром лесенкой – все как положено в подполье. Думают выступить сразу же, как наши на фронте ударят. Вот тогда и твоя помощь понадобиться, Яша. А пока Иванов советует замереть твоему отряду – будто вас нет. Беляки деревни трогать не будут, потому что не до этого сейчас.

– Иванов – кто такой? – спросил Миша.

– Яков знает, я ему говорил. Руководитель наш.

– Дельно предлагает Иванов. – Спиридонов переменил позу: сел по-турецки. – Сдастся и мне, что наши скоро ударят. Вот моя диспозиция: отряд расходится по домам, каждый при оружии и ждет команды. Я один – здесь. На связи со мной Митяй и Михаил. Александр уходит в город. Егор с ним. Курьером.

Егор, ты этого Иванова видел? – осторожно полюбопытствовал Митяй.

– Видел, конечно.

– Ну и что он? – и Митяй плечами показал каким, по его мнению, должен быть такой человек.

– Серьезный мужчина, – подтвердил Митяевы предположении Егор.

– Когда нам идти? – попросил приказа Ганин.

– Разойдется отряд, тогда и отправитесь, – Спиридонов опять прилег, нашел травинку покрепче, поковырял ею в зубах.

– А сейчас что делать? – огорченно спросил Егор.

– Песни петь, если хорошие знаешь. Да, Мишка. Все хочу спросить тебя, да забываю: граммофон твой – где он теперь?

– Я почем знаю?! – мрачно огрызнулся Миша, но затем рассказал: – Как оставили его тогда на дороге, так с тех пор не видел. Сначала не до этого было, а потом уж и не нашел. По жадности какой – нито паразит –-хапнул без всякого соображения. Граммофон-то заводить надо, а как музыка заиграет, я тут как тут. Бессмысленные люди!

– Ну, не скажи! – вступил в разговор Митяй. – Расчет у того, кто брал есть: вероятней всего убьют Мишку в заварухе-то такой, и никто граммофон назад не потребует.

– Отставить! – гаркнул Спиридонов. – Раскаркались! Убьют, не убьют. Я песню хочу послушать. Хорошую песню.

* * *

– Так что я сразу к товарищу Иванову доложить что и как, – Ганин лукаво посмотрел на Кареева и добавил: – Теперь решить надо, когда выступать будем. Совместно.

Ганин сидел в кресле у кареевского стола, Егор на стульчике у двери, а Кареев, положив руку на стол, а голову на руку, рассматривал их поочередно – то того, то другого.

– Не слишком ли гладко все получается, Саня? Как ты считаешь, ловкач ты мой золотой?

– Его беда, Валентин Андреевич, что он ужасно нетерпеливый. А нетерпеливый оттого, что везучий до безумия, – и Ганин показал какой Спиридонов человек: – Налетел, нашумел – фыр, фыр! Этот сюда, этот туда! Он командует, все бегают и все получается. А оттого, что все получается, многого не видит. Меня не видит, к примеру.

Появился Мокашев во время ганинского красноречия и, дослушав в дверях, подошел к столу.

– Твой комиссар один на болоте, – сообщил ему Кареев. – Будем в ночь брать.

– Кто будет брать? – спросил Мокашев.

– Как – кто? Ребятки мои. До чего они комиссаров ловить любят, страсть!

– Отдай мне его, Валя.

– Что это значит – отдай? Портсигар он, что ли?

– Я его один на один хочу взять.

– Один на один не возьмете, Георгий Евгеньевич! – с сожалением сказал Ганин.

– Вот господин Ганин меня проводит. Поможет, если что. Или вон – Егор. – Мокашев мотнул головой в сторону двери. – Он Спиридонова предал, так значит мне поможет с удовольствием.

– Я не предавал, – заканючил от дверей Егор.

– Знаем: испугался, – перебил его Кареев. – Вот что, Юра. Мы не в театре, обойдемся без красивых слон и изящных жестов. Комиссара надо взять или убить. Мои мальчики в отличие от тебя сделают это быстро и хорошо.

– И вдвоем мы его не возьмем, Георгий Евгеньевич, – добавил Ганин.

– Я прошу тебя, Валентин.

Кареев встал.

– Перед кем покрасоваться хочешь? Перед собой? Что ж, валяй. Рискуй, коли твоей душе угодно. Только я рисковать не намерен. Я сначала это гнездо обложу со всех сторон, а потом уж тебя к комиссару подпущу. Нас поведет Егор. А тебя, Саня, попрошу сердечно: через час по знаку, приведешь господина поручика. Не хотел я тебя беспокоить-ты свое дело сделал – но что попишешь: у Георгия Евгеньевича Мокашева, видите ли, в одном месте свербит!

– А чего ж не пойти. Я пойду. Я представления люблю.

– Вот мы со стороны и посмотрим спектакль, Кареев хлопнул ладонью по столу – все, мол. – Егор, ты готов?

– Как прикажете, – уныло согласился на все Егор.

* * *

Егор шел впереди, а за ним – по одному – кареевская команда во главе с самим. Нехорошо ночью на болоте. Ненужно громко хлопала вода под сапогами, лезли в глаза корявыми ветками большие болотные кусты, и темнота стояла такая, что очень не хотелось идти. Но шли.

– Выходим, – устало шепнул Карееву Егор. И точно: под ногами была твердь.

– Ни черта не вижу! – тоже шепотом и радостно сообщил Кареев.

– Кустики пройдем и огонь в конце увидим. Если он здесь, конечно.

Они миновали кустики и увидели еле живой желтый огонек.

– Туточки! – возликовал Кареев и приказал идущему следом: Передай – замереть.

– Разводить будем, что ли? – спросил Егор.

– Действуй, – разрешил Кареев.

Кареевские молодцы по очереди и по одному бесшумно уходили вслед за Егором. Осталось двое: Кареев со своим помощником. И тогда Кареев спросил:

– А нам где?

– A вам здесь, – ответил Егор. – Единственный выход закрывать.

– И то дело, – согласился Кареев. – Иди Мстислава зови. Пусть режет редедю перед полком косожскими.

– Чего? – удивился Егор.

– Чего-чего. Иди поручику сигнал подавать.

* * *

Мокашев и Ганин ждали сигнала. Они сидели, прижавшись спинами к стволу огромной сосны, и мирно беседовали.

– Дорогу-то без Егора найдете? – интересовался Мокашев, а Ганин отвечал:

– Найду. Ходил не раз и ночью тоже. Кроме того, на всякий случай меток наставил – зарубки, вешки светлые. Найду.

– Господин Ганин, а как с вами Кареев расплачивается?

– Как, как. Золотом, конечно. Ничего другого не беру.

– И много дает?

– Вы что – на тридцать серебренников намекаете? Так Спиридонов не Христос.

– И вы, следовательно, не Иуда.

Ухнула вдали сова. Еще раз. Потом еще.

– Егор, – догадался Ганин и встал. – Пошли.

Ганин шел впереди, а за ним – Мокашев. И хлюпала вода под сапогами, и мешали невидимые ветки, и было темно, и было страшно. Но они шли. Когда их шаги стали бесшумными, Ганин сообщил: