– Пришли.

– Где землянка? – спросил Мокашев.

– Кустики пройдем и увидим.

Они миновали кустики и увидели еле живой желтый огонек. Мокашев вдохнул глубоко и сказал:

– Как повяжу его – позову вас. А не повяжу… так вы сами догадаетесь, что не повязал. Пошел.

Мокашев исчез в темноте.

* * *

Мягко ступая по лестнице, Мокашев спустился в землянку. Вход в основное помещение был закрыт линялой ситцевой занавеской, и свет от коптилки синел и желтел сквозь нее. Мокашев осторожно отодвинул лоскут и заглянул внутрь. Он никого не увидел, только на грубом столе пламя коптилки слегка помоталось из стороны в сторону – от его движения. Мокашев вытянул из кармана пистолет и позвал:

– Яков.

– Ну, – сонно отозвался кто-то из-за кривой печки, за печкой были нары, а на нарах спиной к двери, лежал Спиридонов.

– Не оборачивайся и не стреляй. Если что – я выстрелю раньше.

– Георгий? – глухо предположил Спиридонов.

– Я. И с пистолетом.

– Что делать мне?

– Руки покажи.

Спиридонов показал руки.

– Теперь вставай и иди к столу.

В расстегнутой, без ремня, гимнастерке, босой Спиридонов подошел к столу.

– Садись. И руки на стол, – приказал Мокашев. Устроились напротив. Мокашевский пистолет смотрел черным глазом в грудь Спиридонова.

– Оружием не балуй. Стрельнуть может, – с опаской проговорил Спиридонов. – Положь на стол, хватать не буду.

Мокашев нехотя усмехнулся и положил пистолет на стол. Рядом с правой рукой.

– Поговорим? – предложил он. – Ты же поговорить со мной хотел.

– Обложили, – догадался Спиридонов и поинтересовался подробностями: – Ганин?

Мокашев кивнул и добавил:

– И Егор твой.

– Ясно! О чем говорить-то будем? О погоде, о бабах или о том, где повесить меня сподручнее?

– Скажи мне, Яков, за что ты жизни своей лишаешься?

– Не лишаюсь я жизни. Готов отдать ее за светлое будущее человечества.

– А мое светлое будущее? Где оно?

– Не будет у тебя светлого будущего. Замаран ты.

– А на тебе крови нет?

– Есть. А коли выживу – еще будет. Кровь предателей пролью. Палачей. Мерзавцев. Умрут они, и от этого будут живыми тысячи и тысячи. Слыхал про карающий меч революции? Вот он – в моей руке.

Мокашев посмотрел на короткопалую мощную пятерню, раскрывшуюся на столе. Затем пятерня сжалась судорожно.

– Кто определять будет: этот – подлец, этот – палач, этот – ангел без крыльев? Ты? И белый цвет из семи основных цветов состоит. Поди определи – белый ли белый цвет. А ты Богом данную жизнь по своей воле отнимать или даровать хочешь.

– Кареев – палач?

– Палач, – вяло согласился Мокашев.

– Ганин – предатель?

– Предатель.

– Я мерзавец?

– Нет.

– Ты же жизнь мою взять пришел! И мне о Боге, о душе говоришь! Я умру, а Кареев с Ганиным жить будут. Пытать, предавать! Как называются люди, которые цветов не различают? Ну, к примеру, вместо синего им коричневый мерещится, вместо зеленого – красный.

– Дальтоники, – невесело улыбнулся Мокашев.

– Ты, Георгий, дальтоник нашей жизни. За неправое дело воюешь. Посмотри вокруг, что видишь ты? Ваши лучшие-то люди, вроде тебя, сомневаются, а у нас великое дело повело за собой лучших. Самых честных. Самых добрых. Самых сильных. За правое дело встали люди. Мы победим. Все. Зови Ганина меня вязать.

– Застрелись, Яков. Я тебе дам пистолет.

– Не буду стреляться. Зови Ганина.

– Дело твое, – Мокашев вздохнул безнадежно и, не спуская глаз со Спиридонова, пошел к входу. Отодвинул занавеску, поднялся на две ступеньки, крикнул на волю:

– Ганин, идите сюда!

В землянку осторожно спустился Ганин. Когда он с револьвером в руке весь явился в дверях, Спиридонов выдернул из-под гимнастерки наган и, стремительно падая на пол, навскидку выстрелил. Ганин мягко и медленно оплывал в дверях, а Спиридонов кричал страшным голосом:

– Брось револьвер, Георгий!

Мокашев с трудом разжал пальцы, и пистолет глухо упал на земляной пол. Спиридонов вставал. Мокашев жалостливо посмотрел на него и сказал тихо:

– Убей меня, Яков. И сам застрелись. Сейчас Кареев явится.

Яков нагнулся, поднял мокашевский пистолет, легко выдернул револьвер из незакостеневшей еще ганинской руки, выпрямился и спросил весело:

– Ты так считаешь?

– Обложен ты. Как медведь в берлоге.

– Ошибочка вышла небольшая. Егор охотников к другой берлоге отвел, в которой не то что медведя– клопов не слышишь.

– Зачем тогда спектакль, дурака из меня делал, зачем?

– Чтоб вот эта сволочь не ушла. Ловкий, подлец!

Они смотрели на Ганина, который стыло и неподвижно улыбался, полуприкрыв застекленевшие глаза. Крови было мало. Мокашев, вспомнив, улыбнулся ернически:

– Недостаточно оказался ловок для жизни сегодняшней. Куда ты его?

– Как – куда? В сердце, конечно.

– Кавалер! – вспомнил Мокашев и достал из нагрудного кармана маленький в белой тряпице сверток. – Возьми кресты свои.

– Ну, спасибо! – обрадованно поблагодарил Спиридонов и спрятал сверток в карман штанов. – Пошли на волю! Противно.

Видимый кусок неба светился. Воздух серел. Подходил рассвет. И тишина стояла такая, что они заговорили шепотом.

– Где Кареев? – спросил Мокашев.

– Напрямик отсюда версты две будет. На другом островке.

– Что же дальше?

– А сейчас узнаешь. – Спиридонов раскидал хворост, кучей лежавший у входа в землянку, достал короткий кавалерийский карабин. – Я думал Ганин ко мне Кареева приведет, а пришел ты…

Гулким выстрелом разорвало тишину. Тотчас же донеслось: нерезко – в отдалении – забил пулемет, мягко защелкали одиночные выстрелы, округло раздались взрывы гранат.

– Кончают Кареева! – закричал Спиридонов. – Егор их всех по пристрелянным точкам развел. А пулемет я сам пристрелял!

Можно уже было и не кричать: выстрелы и взрывы прекратились. Возвратилась тишина. И тогда Мокашев в бессилии, ярости и обиде, страшно ударил Спиридонова в челюсть. Спи-ридонов упал, а Мокашев убежал прочь.

Очухавшись, Спиридонов сел и помотал башкой, чтобы лучше соображать. Встал, сначала пошел, затем побежал. Он бежал и крнчал:

– Георгий! Где ты? Пропадешь! Утопнешь!

Он бежал по еле заметной тропке, изредка останавливался, прислушивался. И опять: – Георгий, где ты? Отзовись! Пропадешь здесь. Утопнешь!

Вдруг чавкнуло рядом. Осторожно, боясь провалиться, Спиридонов пошел на звук. Увидел – в трех шагах от него в болотной жиже молча пропадал Мокашев. Спиридонов протянул руку:

– Хватайся.

– Уйди от меня.

Он хотел пропасть. Но когда жижа подошла к подбородку, он в ужасе и отвращении судорожно вцепился в руку Спиридонова, который терпеливо и молча долго ждал этого. Захватив ногами молодую березку, Спиридонов двумя руками тянул и тянул Мокашева из болота. А вытянув на твердую землю, упал на траву обессиленный. Рядом прилег Мокашев, часто всхлипывавший от жалости к себе.

– Не жалей их, – с трудом проговорил, наконец, Спиридонов. – Они вонючие убийцы, мерзавцы. Им не нужно жить. И себя не жалей.

– Как мерзавца, – уточнил Мокашев.

– Какой ты мерзавец! Ты – цветок в проруби.

– Вежливо ты сказал.

– Сказал как думаю. Вещи вроде бы разные, но когда они в проруби – и цветок, и дерьмо – полезность от них одна. Никакой полезности.

Лежали, молчали, отдыхали. Мокашев улыбнулся вдруг.

– Что скалишься? – поинтересовался Спиридонов.

– Ты – победитель. Ты победишь…

– Мы победим, – перебил его Спиридонов.

– Ладно. Вы победите, – продолжал Мокашев. – И ты, ты победишь! Начнешь строить светлое будущее, командовать станешь, детей наделаешь. А лет через тридцать явится перед тобой твой взрослый сын, и увидишь ты, что он дальтоник жизни, цветок без всякой полезности – такой, как я. Потому что с четырех лет начнет книжки читать, в четырнадцать – чужим мыслям удивляться, в шестнадцать – своими себе душу бередить.

– Хочешь сказать, что я зря стараюсь? Знаешь что? Иди-ка ты подальше! Некогда мне с тобой спорить! Дел у меня много. Выходи по тропинке аккуратно, смотри зарубки. На, держи!

Яков вынул из кармана мокашевский пистолет, бросил его на траву и повернулся, чтобы уйти… но Мокашев остановил его:

– А Анной рисковал зря, – сказал он. – Говорил любишь ее… Нет, Яков, настоящую любовь берегут, а ты ею с Кареевым в подкидного дурака играл.

– Много ты понимаешь, – обиженно ответил Спиридонов. – Пока Ганин своим человеком у меня в отряде был, Кареев не то, что тронуть Анну, подойти к ее дому страшился.

– Ганин мертвый, Яша, сказал Мокашев. А в контрразведке про Анну не один Кареев знал.

Спиридонов стал очень серьезен.

– Твоя правда, Георгий. Спасибо тебе за это. И он быстро зашагал прочь.

Но только успел свернуть за поворот, как услышал за спиной пистолетный выстрел. Он обернулся, болезненно сморщился. И крикнул неуверенно:

– Георгий, застрелился, что ль?

– Нет, – донеслось издалека.

– Стрелял-то зачем? – обрадованно спросил Спиридонов.

– Голос твой хотел услышать! Прощай, Яков!

– И ты – прощай, – сказал Спиридонов, повернулся и пошел по тропинке к своим.

* * *

Стучали копыта по дороге и мелькал, как частый забор, лес. Два всадника мчались сквозь ночь.

Не на бой, не к белым, не за красных – любовь звала, любовь кричала, любовь гнала.

На Дворянской улице у дома 36 Спиридонов спешился, бросил повод Егору, по-хозяйски открыл калитку и прошел в дом.

В темных сенях Спиридонов сгоряча налетел на пустое ведро, и оно покатилось, загремело. Спиридонов даже присел от боли: край ведра попал точно по голени.

– Наставили тут! – злобно, но вполголоса проворчал он, растирая ушибленную ногу.

– Вам что здесь надо? – вместе с серым утренним светом в сени вошел строгий Анин голос.

А сама Анна стояла у раскрытой двери.

Спиридонов поднял голову, узнал Анну, но было чрезвычайно обидно, и он поэтому продолжал ворчать обиженно:

– Никакого порядка в доме!

Анна прислонилась к дверному косяку и засмеялась.

– Ты что это? – еще раз обиделся Яков.

– Хозяин прибыл, – отсмеявшись, сказала Анна, – ну, здравствуй, хозяин!

Он выпрямился, улыбнулся несмело и шагнул к ней.

А она к нему. Обнявшись, они молчали.

– Яшка, когда поженимся? – с наивной откровенностью спросила Анна.

Нехотя отпустив Анну, Спиридонов ответил твердо:

– Через три дня.

– А раньше никак нельзя? – Анна опять смеялась.

– С тобой серьезно, а ты… – ох и суров был красный комиссар Спиридонов И вот еще что. Немедленно из дома уходи. К подруге какой-нибудь. На два дня.

– Зачем это? Из Ольховки прогнал, из дому гонишь?

– Прийти могут, Анночка.

Она поняла, кто может прийти и спросила уже про него:

– А ты?

– Я повоюю самую малость.

– Где?

– Да здесь, неподалеку, – и объяснил стеснительно. – Мне пора, Аня, а ты уходи.

Они снова обнялись. Задохнувшись от долгого поцелуя, Анна попросила срывающимся голосом:

– Уйду, но только давай поженимся, Яша.

* * *

Он твердо прошагал до калитки, лихо вскинулся в седло. И уже садя на коне, сказал растерянно:

– Футы, черт.

– Не заболел, Яша? – невинно спросил Егор.

– Ох, надоели мне шутники! – искренне признался Яков и добавил: – Поехали!

Конный отряд Спиридонова – мужиков пятьдесят, вооруженных винтовками, обрезами, наганами, но все при шашках – спешившись, расположился на плоском холме. Все смотрели на пыльный вал, стоявший на горизонте. Неохватимый взором вал.

– Конный бой, – сказал Спиридонов, обернулся (стоял впереди) и оглядел строй. – Ой, не могу! Ой, лапотники! Ой, войско! – простонал он и вдруг рявкнул: – Смирно!

Мужики замерли у своих коней.

– По коням! – еще раз приказал Спиридонов и, взлетев на своего белого, закончил приказ: – За мной!

Они поскакали навстречу валу. Вал захватил их, растворил в себе и покатился по бессмысленному кругу боя, пылью закрывая горизонт, небо и землю.