* * *

А Егор и Ганин уже полем шли.

– А ты молчишь, помалкиваешь, – решил начать беседу Ганин.

– Не о чем мне с тобой говорить.

– А о бабах.

– Никого у меня нету.

– Так не бывает, браток. У меня, например, хорошая бабенка. Белошвейка, по домам шьет.

– Отстань от меня, Александр, а?

– Да никак тебе страшно, Егор?

– А тебе весело?

Егор вдруг– остановился.

– Весело невесело, а все как надо идет. И мы идем. Шагай – вышагивай, дело наше такое. – И по-доброму мягко ладонью подтолкнул Егора – иди, мол.

– Александр, я в город не пойду.

– Что так? – мягко спросил Ганин.

– Не могу.

– Можешь, Егор. Скажи себе: идем, Егор. Никак нельзя не идти, Егор. И сможешь.

– Я как под пулями полежал, – захлебываясь, начал объяснять Егор, – так вот здесь (он положил себе ладонь чуть повыше живота) лопнуло что-то. И шатает и мотает меня с тех пор, как бы тошнит все время.

Помолчали оба, думая.

– Раньше я отчаянный был! – с горечью продолжал Егор. – Никого не боялся! А теперь всего боюсь. В отряде Спиридонова боюсь, сейчас офицера того, перед которым ломался, боюсь.

– Чепуха все это, Егор. Мнение это.

– Александр, я в город не пойду.

– Ты, браток, пока не шуми, на открытом месте руками махать нам не резон.

Под кустами в тени, Ганин и Егор прилегли, отдыхая.

Ганин вяло кусал от краюхи, поглядывая на Егора, ждал.

– Кончилось бы все скорее, – с сердцем сказал Егор.

– Победит всех наш Бова-королевич, тем и кончится, а то его победят – и тоже конец.

– А мне, что так, что этак. Все равно плохо.

– Да, Яша цыкает на тебя, будто ты его личный холуй.

– Так знает, что деваться мне от него некуда. Потому и вьет из меня веревки, как хочет.

– Это почему же?

– Кровь на мне, солдата того кровь. Дорога мне в другую сторону заказана.

– А если от крови отмоешься?

– Воды такой нет, – и Егор с надеждой посмотрел на Ганина.

* * *

– Ну, – спросил Кареев. В своем кабинете он сидел почетным гостем – верхом на стуле, положив подбородок па спинку его. За столом был Мокашев.

– Здравствуйте, ваше благородие, – Ганин не торопился.

– Здравствуй го, господин Ганин, – холодно поздоровался Мокашев.

– Ты, Саня, свои шутки брось. По делу пришел – дело давай, – трудно произнес Кареев (мешало то, что подбородок лежал на спинке стула).

– Вот я, живой. И все дело.

– Надо понимать так, что связь губернского пролетариата с отрядом Спиридонова налажена? – спросил Мокашев.

– А есть он здесь, бунтующий пролетариат? – вопросом на вопрос ответил Ганин.

– К большому моему сожалению есть, – подтвердил наличие бунтующего пролетариата Кареев. – Только тебя вот про этот пролетариат спрашивают, – и Кареев большим пальцем через спинку стула указал на себя.

– Ну, с ним пролетариатом у Спиридонова связь крепкая, – весело сказал Ганин.

– А мне он показался неглупым парнем, – признался Мокашев.

– Надеялись, что шлепнет меня Спиридонов?

– Зачем так – надеялся, скажем – опасался.

– Он не дурак, Георгий Евгеньевич. Хвастун немного – это конечно. А так – ловок, стервец.

– Он ловок, ты ловок, не много ль ловкачей, Саня? – Кареев слез со стула, подошел у Ганину, положил руки ему на плечи, рассмотрел глаза.

– Я для вас ловчу, Валентин Андреевич.

– Ладно, – Кареев подумал и добавил: – Верю. Теперь по порядку.

– Взять их на болоте, в их берлоге, когда они отрядом, нету никакой возможности. Перекрывают единственную тропу – конец, к ним и на козе не подъедешь. Да, и не отряд страшен. Не будет Спиридонова, мужики сами по деревням разбегутся. Спиридонова одного брать надо. Или убить.

– Вы можете это сделать? – спросил Мокашев.

– Боюсь, в этих делах по сравнению с ним я – щенок.

– Ты не сравнивай, не твоего это ума дело – сравнения. Что надумал? – Кареев ласково потрепал Ганина по плечу и вернулся к стулу.

– Спиридонова брать на болоте надо, когда он один.

– А часто он один бывает? – быстро спросил Мокашев.

– Бывает. Распускает отряд по домам – кормиться, а сам один остается.

– Ганин, устройте так, чтобы я мог взять его! – потребовал Мокашев.

– Одни на один вам его не взять, Георгий Евгеньевич. Обложить надо командой, чтоб никак не ушел, а потом, что ж, и вам попробовать потягаться с ним можно.

– Что вам для этого нужно?

– Человечка одного на подмогу.

– Где я тебе человечка-то возьму? – разозлился Кареев.

– Есть уже, Валентин Андреевич. Внизу в дежурке сидит. Из спиридоновского отряда, и, как я понимаю, ваш знакомый.

* * *

Нехорошо было Егору стоять… перед двумя офицерами. А они долго изучали его.

– Замучился бедняга совсем, – нарушил молчание Ганин.

– Это ты молодец, что пришел к нам, – похвалил Егора Кареев, не понял я тебя тогда, на дороге. А сейчас, что ж, прощаю, живи, помогай нам. Мы за добро добром платим.

Мокашев поморщился – до того фальшив был кареевский тон.

– Устал я бояться, устал, господа офицеры, – виновато объяснил Егор.

– Мы отдохнем, мы отдохнем, – иронически (из «Дяди Вани») пообещал Кареев.

– Убежать бы мне куда! – помечтал вслух Егор.

– Поможешь нам, беги на все четыре стороны, – сказал Кареев.

– Не обманете?

– Моего честного офицерского слова тебе достаточно?

– Не знаю.

– А я знаю. Достаточно. Будешь действовать вместе с Саней.

– Александр, мне сильно помог. Рассказал я ему все, а он пожалел меня.

– Скажите, Егор, почему вы предали Спиридонова? – резко спросил Мокашев.

– Я не предавал, я не предавал. Устал я. Бояться устал.

Мокашев, осторожно огибая расставленные по комнате стулья, подошел к Егору и вдруг коротко и мощно ударил его под вздох. И не дав согнуться-с левой– в зубы. Егор сел на пол.

– Скотина! Мерзавец! – говорил Мокашев, разглядывая поврежденные пальцы своей левой руки.

– Ты, оказывается, Юра, предателей не любишь! – удивленно догадался Кареев.

– Да все врет он, стервец! – сказал Мокашев и брезгливо посмотрел на Егора. – Он Спиридоновым подослан.

Егор сидел на полу и размазывал по разбитой своей физиономии слезы и кровь.

– Вы, Георгий Евгеньевич, зря волнуетесь, – улыбаясь, успокоил Мокашева Ганин, – Егор мне про спиридоновскую невесту рассказал. Про Алексееву Анну Ефимовну, учительницу. Она сейчас в городе живет. На Дворянской, в тридцать шестом номере.

Сказав это, Ганин повернулся к Егору и добавил:

– Так что, Егор, к Спиридонову теперь тебе дороги нет.

И тогда Мокашев ударил Егора носком сапога по ребрам. Егор завалился на бок.

Вот теперь поднялся Кареев.

– Ну, хватит, – он подошел к Егору, сказал ласково, – вставай, не бойся. Он больше не будет.

– Больно, – пожаловался Егор, вставая.

– Терпи, казак, атаманом будешь, – утешил Кареев и сделал знак Ганину. –

Тот подхватил Егора под руки и помог выйти.

А Кареев обернулся к Мокашеву и сказал ласково:

– Зачем же так жестоко, Юра? Жалеешь комиссара, ну и жалей на здоровье. Сокрушайся, горюй, но рукам воли не давай.

* * *

На стук вышел сам портной Алексеев. В светлом костюме, в сером котелке, явно прибранный, он, видимо, собирался уходить из дома.

– Простите, – обратился к нему Мокашев. – Мне необходимо срочно сшить новую шинель. Холодовские порекомендовали обратиться к портному Алексееву. Вероятно, что вы – Алексеев?

Помедлив немного (очень хотелось отказать), Ефим Иванович распахнул дверь и пригласил:

– Прошу.

Пропуская Мокашева, он с тоской осмотрел его. Погоны. Шашка на боку и пистолет в опрятной кобуре. Такому не откажешь. В большой комнате – мастерской, Мокашев с удивлением увидел обширнейший и совершенно пустой низкий стол. Ефим Иванович поймал его взгляд и объяснил тотчас:

– У меня все купцы шили. А чтобы поддевку построить – Зингером не обойдешься. Поддевка – вещь ручной работы. Для этого и стол. Так я слушаю вас, господин офицер.

– К понедельнику мне нужна новая шинель. Сукно и цена – ваши. Меня все устраивает. Договорились?

– Должен огорчить вас. К моему большому сожалению эту неделю я не смогу работать. Совсем. Я очень занят другими делами. – Ефим Иванович, оказывается, очень переживал, вспотел даже.

– Значит никак? – без интереса огорчился Мокашев и в ожидании портновских объяснений еще раз осмотрел мастерскую.

– Всей душой… Но не могу, – почти пропел Ефим Иванович и развел руками.

– Папа, ты еще не ушел? – очень мило спросила Анна и, увидев в комнате постороннего и как бы смутившись, пролепетала добавочно: – Ах, простите!

Лепетать ей не нужно было. Заметно наврала, лепеча. Она стояла в дверях – крупная, здоровая, свежая – и уже виновато смотрела на Мокашева. Георгий Евгеньевич понял, что интересовало Спиридонова в доме портного Алексеева, и поклонился.

– Я не задержу вашего отца, – и Ефиму Ивановичу: – угадал, это ваша дочь?

– Дочка, Анна, – упавшим мягким голосом представил Анну Ефим Иванович.

– Мокашев. Георгий Евгеньевич Мокашев. – Георгий Евгеньевич поклонился еще раз и щелкнул каблуками.

– Очень приятно, – Анна взяла себя в руки и была строга, воспитанна.

– Прошу извинить меня. Господин Алексеев, хотя бы до калитки нам по пути. Прошу вас, – и Мокашев широким жестом пригласил Ефима Ивановича к выходу. Потом опять повернулся к Анне. – Анна, Аня, Анночка, – задумчиво поварьировал он ее имя. – Имя у вас доброе, спокойное.

– Меня отец Нюрой зовет.

– Найдется человек, который Анночкой будет звать. Или уже нашелся?

Не дав ей ответить, Мокашев вышел на крыльцо к обеспокоенному Ефиму Ивановичу.

– Что за дела у вас, если не секрет?

– Какой тут секрет при таком шуме. Свадьбу играем в воскресенье.

* * *

– Какая свадьба? Кто на ком? – испуганно спросил Яков. Он стоял перед Егором распоясной и босиком, видимо, спал спокойно у себя в землянке.

– Свадьба и свадьба. Соседи говорит: свадьба у Алексеевых в воскресенье. А заходить к ним ты сам не велел.

– Какая может быть у Алексеевых свадьба, когда все дочки, кроме Анны, замужем? Я тебя, обормот, спрашиваю.

Спиридонов натягивал сапоги, застегивал ремень, приглаживал пятерней взлохмаченные волосы.

– Ты куда, Яша? – в ужасе осведомился Егор.

– За кудыкину гору. Приготовь двух коней. Проводишь меня. В дороге поговорим.

– Ты сдурел.

– Там не может быть свадьбы!

Спиридонов застегнулся, оправил гимнастерку – был готов.

– Яша, тебе нельзя в город!

– Молчи, щенок!

…И эта скачка, как во сне.

* * *

А в мастерской портного Алексеева играли свадьбу. Гуляли тихо, по-домашнему – все свои: дочки Дина, Настя и Вера с мужьями и Анна незамужняя, соседи с двух сторон, огородник Сигаев. За просторным портновским столом сидели без тесноты, вольготно, отдав широкий торец молодоженам: Ефиму Ивановичу и Дарье Николаевне Алексеевым. Пили не по первой – были все пьяненькие за исключением Ефима Ивановича, который встал и поднял граненую рюмку:

– Кончилась беспросветная моя жизнь, дети мои. Ваша мать с сегодняшнего дня законная моя жена перед Богом и людьми, – возгласил он и продолжал недобро, – а та, что тридцать лет считалась моей женой, померла, слава Богу. За упокой души мучительницы моей и бывшей супруги, муки свои ей прощаю. Ваши, с сегодняшнего дня, законные дети мои, прощать не имею права, но прошу, за упокой души бывшей супруги моей.

– Пусть ее черти на том свете угольками успокоют, – дерзко сказала старшая Дина. – Не буду я за нее пить.

– Это еще что такое! – грозно удивилась Дарья Николаевна. – Мне праздник портить! Смотри у меня, Динка!

И молодая выпила. И дочки выпили. И мужья дочек, и соседи, и огородник Сигаев. А Ефим Иванович поставил рюмку на стол, полную.

– Отцвели уж давно хризантемы в езду, – глубоким голосом взяла Дина. А Настя подхватила повыше:

– Но любовь все живет в моем сердце больном.

И точно попал переживательный романс: загрустил, крутя по столу полную рюмку, Ефим Иванович, притихла, примолкла, посветлела лицом Дарья Николаевна.

Распахнулась дверь, и на пороге встал Яков Спиридонов.

Песня кончилась потому, что все повернулись к дверям, а Анна поднялась. Оглядев комнату дурными глазами, Спиридонов потрогал дверной наличник и пожаловался тихо:

– Анночка!

Она рванулась к нему, заглянула в дурные глаза.

– Что с тобой? Ты болен? Ты ранен?

– Сердце ноет, – ответил Яков. – Первый раз в жизни сердце ноет.

Она засмеялась нервно и ткнулась лбом в щеку. Он погладил ее по волосам и судорожно всхлипнул.

– Мама, это Яша, – сказала Анна и засмеялась вторично, – знакомьтесь.

Спиридонов ходил вокруг стола и жал руки.

– Спиридонов. Спиридонов. Спиридонов.

– Здравствуй, родственничек, – приветствовал его Ефим Иванович. – Ты чуть было на незаконнорожденной не женился.

– От всего моего больного сердца примите искренние поздравления! – гаркнул Спиридонов и сел за стол.

– Вас нынешняя власть никак не может обеспокоить? – вежливо попытал его один из мужей.

– Так полагаю, никто не доложил ей, что я здесь, – весело отозвался Спиридонов, налил себе рюмку и пошарил глазами по столу – искал, чем закусить.

– Яков, – вдруг решительно позвала Анна. Яков поднял глаза и понял все: надо уходить.

– Счастливой и долгой совместной жизни вам желаю, – быстро сказал он, обращаясь к молодым, и быстро опрокинул рюмку. Анна ждала его у дверей. Он подошел к ней.

– Уходи сейчас же, – ненавистно прошептала Анна.

– Сей момент, – охотно согласился Яков и истошно вдруг заорал: – Горько!

– Горько! Горько! – подхватили все.

Ефим Иванович и Дарья Николаевна стыдливо поцеловались.

– Проводи меня, Анночка, попросил Спиридонов.

В темной прихожей она прижалась к нему.

– Боюсь, за тебя боюсь, Яша.