– Я очень сильно люблю тебя, Анна.

Спиридонов приблизился к ней, и она его тайно поцеловала.

– Иди, – распорядилась она, и он остановился. Телега укатила в черную тьму. Вдруг Спиридонов закричал:

– Живете где вы, адрес какой?!

– Дворянская, номер тридцать шестой! – криком же ответил Ефим Иванович.

– Ишь ты! Дворянская! – не выдержал лирического тона Спиридонов.

– Так номер-то тридцать шестой! – разъяснили из темноты.

* * *

Поручик Мокашев стоял перед разгневанным генералом (ротмистр Кареев был рядом с Мокашевым, но как бы и не с ним), и генерал бесстыдно орал на него:

– Вы шляпа, поручик! Дать уйти комиссару! С ума посходили все. Ни дисциплины, ни порядка, ни бдительности. Наконец! Вы в армии, черт вас побери! По вашей, поручик, вашей вине два уезда охвачены восстанием.

– Не понимаю ваше превосходительство, – признался Мокашев.

– И все ваш комиссар, которого вы упустили. Вам это понятно, поручик?

– Но не может бунтовать один комиссар в двух уездах.

– Вы на что намекаете?

– Я не намекаю, ваше превосходительство.

– Кокетка, белоручка, девственница из борделя, – генерал высказался и устал. – Будете ловить своею комиссара. Не поймаете – военно-полевой суд. Ротмистр Кареев постарается, надеюсь, вам помочь. Все. Можете идти.

Мокашев и Кареев по уставному сделали кругом и двинулись к дверям. Уже в спины им генерал сказал:

– Рассказывают, будто бы под комиссаром ваш конь, ротмистр. Правда ли это?

Кареев повернулся и ответил не по военному.

– Правда, Сергей Бенедиктович. Вы хотите мне что-нибудь приказать?

– Идите, Валя. Так просто, к слову пришлось.

Мокашев и Кареев спускались по роскошной лестнице.

– Ловко ты меня, признался Мокашев.

– Выхода у меня не было, Юра.

– Понимать тебя – понимаю, но, наверное, подло это все-таки, а?

– Между прочим, Серж очень точно про тебя сказал. Девственница из борделя. Не находишь?

Тихо разговаривая, они вышли из штаба. Мокашев сощурился на солнце, надвинул на глаза козырек, осмотрел улицу и ответил:

– Не нахожу.

– И в поместье свое хочется, и вещички вернуть жаждется, и ручки в чистоте блюсти мечтается. Не выйдет, Юра. Придется ручки замарать.

– Придется, Валя. Комиссара вот ловить буду.

– Другой разговор. Пошли ко мне. У меня для тебя сюрприз.

Фланируя, они центральной губернской улицей направлялись в контрразведку. В дежурке Кареев приказал:

– Ганина. Найти немедленно, и ко мне.

В кареевском кабинете они скинули фуражки, расположились вольно.

– Хочешь, Юра, я скажу за что люблю тебя? За что не люблю – ты и так знаешь, – предложил Кареев.

– Трепать языком обязательно надо?

– Ждать надо.

– Тогда давай.

– А люблю в тебе, Юра, я свое продолжение, свое второе я. Вот я: в грязи, в крови по уши – палач, убийца, растленный тип. Но это только одна сторона. Вот я, – здесь Кареев навел палец на Мокашева, – интеллектуал, чистюля, борец за идеалы.

– Валька, ты, я помню, стихи сочинял когда-то, – перебил кареевскую тираду Мокашев.

– А я и сейчас сочиняю – похабные.

– Ну и как?

– Смешно получается.

В дверь постучали.

– А вот и сюрприз! – обрадовался Кареев. – Входи, Ганин. Входи, благодетель!

Вошел благодетель Ганин. Был он невысок, плотен, честен и добр лицом. То ли крестьянин, то ли из мещан – мелкая сошка.

– Здравствуйте, господа офицеры. Звали, Валентин Андреевич?

– Есть у тебя, Саня, дурная привычка бессмысленные вопросы задавать. Раз искали, значит звали. Вот, Юра, забирай его с благодарностью и пользуйся.

– В ваше, господин поручик, распоряжение, следовательно, поступаю. Позвольте, имя-отчество узнать.

– Георгий Евгеньевич.

– Дело у нас какое будет, Георгий Евгеньевич?

– Комиссара по лесам ловить, господин Ганин.

– Это Спиридонова, что ли? Поймаем.

– Вы его знаете?

– Откуда? Документы посмотреть Валентин Андреевич давали. Храбрец, как я понимаю. Храбреца убить трудно, а поймать – можно.

– Каким это образом?

– К нему в отряд пойду. А потом и вас к нему приведу. С войском.

– Он, Юра, киплинговского «Кима» читал! – с гордостью доложил Кареев.

– А Ким-то при чем?

– Профессия все же одна у них.

– Как это одна? Ким – разведчик, а господин Ганин, как я понимаю, – провокатор.

– Вы, Георгий Евгеньевич, зовите меня Сашей. Или Шурой. Как вам удобней.

– На провокатора обиделись?

– Нет.

– Тогда ответьте мне на вопрос. Зачем вам все это?

– Ловкость свою проверяю. В наше время ловкость в жизни – самое главное дело.

– А как догадается Спиридонов и шлепнет вас без рассуждений?

– Недостаточно, значит, ловок я. Не для жизни сегодняшней.

– И долго еще свою ловкость проверять намерены?

– До установления порядка.

– Какого порядка?

– Твердого. При твердом порядке я со своей ловкостью хорошо заживу!!

* * *

– У тебя усталый вид, – сказала Георгию Евгеньевичу мама. В номере она поила сына чаем. Сын дико посмотрел на нее, потом вспомнил, что он сын, И ответил как положено:

– Дела, мама, дела. И заботы тоже.

– Вы же в резерве! со знанием дела удивилась мама.

– Самые дела и самые заботы в резерве. А когда уже стрелять начинают, тут не заботиться, тут убивать нужно.

– Юра, что ты говоришь!

– Занятие у меня теперь главное такое, мама, – убивать. И давай поговорим о чем-нибудь другом.

Елена Николаевна обиделась на минутку, а сын не придал этому значения: сидел развалясь, жевал без охоты. И мама сдалась.

– Ты знаешь, Лялечка здесь?

– Какая еще Лялечка?

– Господи! Да, Лялечка Каленич! Неужели забыл?

– Синельникова, – поправил он ее и, закрыв глаза, откинулся в кресле. – Значит, и Лялечка здесь.

Она была здесь. Она стояла в дверях зашарпанного номера и смотрела на него. Георгий Евгеньевич, бледный, подобранный, без фуражки, медленно склонил голову.

– Жорж! – невыносимо громким шепотом назвала она его.

Он поцеловал ей руку, а она поцеловала его в лоб.

– Как покойника, – догадался он.

– Как воскресшего, – возразила она.

…И осень в Летнем саду. На вас белая меховая шапочка и желтый лист падает на белый мех. Концом зонтика вы пишете на влажном песке «Жорж, Жорж» и зачеркиваете написанное. И вы спрашиваете: «Навсегда?» И я отвечаю: «Навсегда!» Оказалось – не навсегда.

Они сидели за столом, и она, потянувшись к нему через стол, погладила его по щеке. Щека под ее рукой пошла нервным тиком.

– У меня разбилось сердце, и это было дивно, – вспомнил он, улыбаясь.

– А у меня оно остановилось, застыло, замерло навсегда. Оказалось – не навсегда.

– Ольга, вы прекрасны, – сказал Георгий Евгеньевич. Она была, действительно, прекрасна.

…Она спрятала лицо у него на груди и заплакала. Он успокаивал ее, гладя рукой по длинной шее, по обнаженным плечам. Они лежали в постели и, усталые, снова разговаривали.

– Я была тогда старше тебя на пять лет, Жорж. Теперь – на десять.

– За два года я постарел на двадцать лет. Не будем считаться, Ольга. Я много, много старше тебя.

– Люби меня, Жорж, ладно? Люби меня, я очень-очень тебя прошу.

– У меня кроме этой любви в жизни ничего нет. Что мне остается делать, как ни любить тебя?

– Это правда? Это правда? Это правда? – спрашивала она и целовала его в плечо, в шею, в грудь.

…Среди ночи он проснулся, ощупью нашел на полу бутылку, отхлебнул из горла и, гремя спичками, закурил. Обозначенный в темноте красным папиросным угольком, прошел к окну. Упершись лбом в черное блестящее стекло, спросил сам себя:

– Что делать? Что делать?

– Накинь на меня одеяло, Жорж. Мне холодно, – попросила из постели Ольга.

* * *

Их было пятеро верхами. Митяй, Миша, Егор, Александр Ганин и, впереди на породистом кареевском жеребце, Спиридонов. Они неторопливо следовали широкой улицей большого села, и сельские жители с уважением рассматривали их. У крыльца волостного правления Спиридонов остановился и спросил у негустого кружка землепашцев, стоявших тут же:

– Звали, мужички?

– Расспросить тебя хотели, – объяснил сразу же подошедший к Спиридонову степенный мужик.

– Ты что – за главного у них? – поинтересовался Спиридонов и слез с коня. Спешились и остальные. Александр Ганин принял спиридоновский повод.

– Не главный я. А так… неробкий.

– Говори, неробкий. Только смотри, чтоб не заробел у меня.

– А ты меня пугать будешь?

– Это уж как ты себя поставишь. Ну, задавай вопросы, не томи.

– Вопрос первый и главный, – объявил степенный мужик и, помолчав значительно, продолжил: – какой такой есть смысл крестьянину с твоего восстания?

– Восстание, допустим, не мое, а ваше. А выгода с него вам самая прямая: наш революционный отряд защищает крестьянство от незаконных поборов белогвардейской сволочи.

– Значит, будем красных ждать, чтобы красные отобрали.

– Мы свое обязательно возьмем, – согласился Спиридонов. – Нам побеждать надо. Так ведь лучше один раз дать – нам, чем дважды – им и нам. Выгоду свою понимаете, граждане мужики?

Толпа к этому времени собралась, порядочная: подтянулись к крыльцу и старые, и малые, и любопытные бабы.

– Хваткий какой! – раздался восхищенный бабий голос. И тотчас из толпы выскочил вьедливый маленький мужичонка – местный, видимо, говорун.

– А если белые, к примеру, тебя побьют? – радостно воскликнул он.

– Типун тебе на язык! – злобно ответил Спиридонов. – На глупые вопросы не отвечаю. Умные вопросы имеются?

– Ты разумно нам ответил, – подбил бабки степенный. – Теперь вот только как на духу скажи: Красные победят?

– Это я вам обещаю.

– А теперь вопрос окончательный. От нашего тутошнего деревенского общества тебе надобно что?

– Надобно, мужики, надобно, – Спиридонов снова возвысил голос. – Оружие нужно, оно у вас есть, закопано по огородам, знаю я вас. И бойцы мне нужны. Конечно, наш отряд добровольный, у нас все по доброй воле. Вот даже человек из города имеется, доброволец. – Спиридонов слегка отодвинулся, показывая мужикам малозаметного Ганина. – Так что я вам советую выделить мне в отряд пятерых, которые помоложе. Добровольно.

Толпа загудела. Спиридонов стоял, слушал гул.

– Можна, – поразмыслив, сказал степенный мужик.

– А если согласные, завтра к вам Миша придет. К его приходу чтобы все готово было. Миша, покажись.

Миша выступил вперед и стал рядом со Спиридоновым.

– Уговорил! – озорно взвизгнул все тот же бабий голос.

Спирпдонов пошарил глазами по толпе, сказал сурово:

– Нам пора, мужички. – И пошел сквозь толпу – сдержанный, строгий, неподступный. Толпа уважительно притихла. Краем глаза определив ядреную бойкую бабенку, Яков неожиданно и ловко прихватил ее за бока.

– Бесстыдник! – с удовольствием заверещала бабенка. – Охальник! У тебя ж учителка есть!

– Учителка! – передразнил ее Спиридонов. – Я что, для себя стараюсь? Для твоего ж, бабочка, удовольствия. И обществу уважение оказать.

Общество Спиридонова одобряло.

– Учителка! – раздраженно бормотал Спиридонов, вскидываясь в седло.

– Учителка! – бормотал Спиридонов, выезжая из села.

* * *

Землянка была на небольшом сухом острове среди глухих и тяжелых болот. Рядом с землянкой росла единственная на острове сосна, а под сосной, закинув руки за голову, лежал Спиридонов. Подошел к нему Ганин, сел рядом.

– Хорошо-то как, Господи! Трава пахнет как! – сказал, не поворачивая головы, Спиридонов.

– Уж куда лучше! – ворчливо отозвался Ганин. – Не понять: отряд у нас или монастырь на болотах.

– Воевать хочешь, Саня? – полюбопытствовал Спиридонов.

– Действовать хочу. А ты ждешь. Чего ты ждешь, Палыч?

– Подходящего момента жду. Твои люди в городе, насколько я понимаю, тоже ждут?

– У них руки связаны.

– А вот мы им поможем развязать.

Ганин покосился на Спиридонова и спросил осторожно:

– Значит, мне скоро в город идти?

Спиридонов встал.

– Пошли в землянку.

Они спустились по ступенькам в низкую и просторную землянку, скверно освещенную малым окондем. Миша с Егором играли в подкидного дурака.

– Ну, штаб, давай заседать, – приказал Спиридонов и сел за стол.

– Жить нам в одиночестве уже никак невозможно. Сегодня Александр с Егором идут в город. Александр со своими договорился о совместных действиях: что, когда, зачем, Егор – наш полномочный представитель.

– Яша, а может не надо? – робко спросил Егор.

– Что не надо?

– Ну, какой я представитель? Я и не представитель вовсе.

– Да ты что, лапотник?! За дурака меня держишь?! – мгновенно ощерился Спиридонов. – Нашкодил, а теперь на болотах отсидеться желаешь?!

И успокоился. И уже Ганину.

– Долго его в городе не держи: ему опасно, его Кареев в лицо знает.

Егор тоскливо вздохнул.

– Понимаю, Яша, понимаю, Ганин был серьезен и деловит, – а то вместо Егора Михаила возьму?

– Возьмешь, что дают, строго определил Спиридонов, – пойдет Егор.

– Дело твое, ты командир, – согласился Ганин.

– Это верно, я командир, – вдумчиво произнес Спиридонов.

Помолчали.

– Что ж тянуть. Мы пойдем? – предложил Ганин.

Егор тоже встал. Подошел к нарам, влез в пиджак, натянул картуз.

– Прощайте, братцы. Авось вернусь.

– Робеешь, что ли? – заинтересовался Миша.

– Тоскую чего-то.

Встали все.

Встал и Спиридонов.

– Ну, с Богом, – сказал он.

Бога нет, – возразил Ганин и похлопал Егора по плечу, пошли мол.

– Точно знаешь? – спросил Миша.

– Уж куда точнее.

Они – Егор и Ганин – пошли к выходу.

– Егорушка, просьбу мою не забудь, – тихо напомнил Спиридонов.

– Все сделаем, – выходя пообещал Ганин.

– Шибко ловкий этот губернский представитель, – резюмировал Миша.