– Вас четверых повесят. Мужиков для порядка всех поголовно высекут. И, конечно, заберут все до нитки. Этому они у немцев хорошо научились.

– А, может, пронесет? – помечтал Егор.

– Ох, и не люблю я вас, крестьяне! – радостно признался Яков.

– А сам из графьев, – мрачно догадался Егор.

– Из крестьян. В семье девятнадцатый по счету, десятый выживший. С шести лег побирался-просил у господ. Плохо давали!

– Советуй, что делать нам, – опять попросил Митяй.

– Не знаю.

– У нас оружие есть, Закопано, – сообщил Миша. – Максим с тремя лентами, шесть винтовок, обрезов не знаю сколько по домам, три нагана, ящик гранат.

– Богато. А кроме вас, бедолаг, в деревне мужички, которые повеселее имеются?

– Найдем, – сказал Митяй.

– Так действуйте. Оружие вырыть, с мужичками поговорить. Как управитесь, со всем добром ко мне. За главного у вас Миша будет. – Яков встал, хлопнул однорукого по плечу. – Действуй, командир.

Мужички направились к дверям.

– Митяй! – позвал Спиридонов. Митяй остановился. – Правильно угадал. Вот что, Митяй. Фуражка мне нужна и портупея. В крайнем случае – ремень.

– Достану.

– И еще у меня к тебе вопрос, Митяй. – Яков изучающе разглядывал хитрое бородатое лицо. – Что ж меня до сих пор не выдали?

– Резону не было.

– А каков был резон?

– Тебя определили бы к ним, так они и учительницу забрали бы. А Ефимовна усердная. Тем более по нынешним временам никакой учительницы уже боле не найдешь.

– Разумно, – согласился Яков. – Ну, с Богом.

Пришла Анна. Села рядом, положила руки на колени, сказала:

– Яков, но вы же ранены.

– На мне, как на собаке, все заживает. Да и рана пустяковая, чуть мякоть прихватило. Тянет сильно – только и делов.

– Дел, – грустно поправила Анна.

– Тебе видней, учительница, – обиделся Яков. – А я и грамоте с двадцати лет только учиться начал.

– А до этого?

– Некогда было: побирался, работал подсобным в депо, потом кочегаром на паровозе. А на помощника машиниста экзамен надо было сдавать. Год потел над книжками. Но сдал. И грамматику, и арифметику.

– Значит, вы способный. В таком возрасте учиться – подвиг.

– Подвиг-это точно Но не в способностях сила, сила – в злости. А я злой. Мне главное разозлиться – на тебя ли, на себя ли– все равно. Тогда я черту – кум.

– Яша, по-моему, вы немного хвастун.

– Нет. Трезвый нет. Вот когда выпью, тогда сильно хвастаю. Да и приврать здоров.

– Хорошо, что сами понимаете это.

– А я все понимаю. – Яков решился, наконец: – Аня, просьба у меня к тебе. Да не к тебе. К бабке твоей.

– Вы, оказывается, застенчивый, Яков. Говорите, я слушаю вас.

– Шаровары у меня прострелянные и рваные. И в крови. Проси бабку их зашить и постирать. И гимнастерка грязная. Постирать бы тоже и погладить. А исподнее я сам простирну. Вы только воды принесите и мыла.

– Мне вы свои штаны не доверяете?

– Ты – учительница. И не хочу, чтобы ты мои штаны стирала. – – Это почему же? – звонко спросила Анна. Яков покосился на нее и ответил несерьезно:

– Не догадываешься? Нравишься ты мне очень. Жениться на тебе хочу.

– А штаны только жены и стирают.

– Ты не жена пока. Невеста!

– Глупый ты, Яша. Прямо дурак.

– Ты меня не бойся, Аня. Ей Богу, у нас все по-хорошему будет, – уверил Яков и сразу же попытался обнять се. Анна отодвинулась и сказала:

– Я и не боюсь. А как у нас будет, это уже я сама решу.

– Решай так, чтобы хорошо было. И тебе, и мне.

Анна встала.

– Пойду я. Штаны стирать и решать.

Яков вскочил вдруг, прижал ее к себе, поцеловал.

– Яшка, пусти! По раненной ноге ударю!

Он отпустил ее, и она убежала. Потом лицо ее появилось в оконце.

– Снимай штаны и кидай за дверь. И гимнастерку тоже, я не смотрю.

Лицо в оконце исчезло. Яков рывком стянул гимнастерку, а со штанами возился долго: мешала малоподвижная нога. В рваных окровавленных подштанниках и белой рубахе он подошел к двери, выкинул штаны и гимнастерку, сказал в темноту:

– Чтоб к утру готово было.

* * *

Карательный отряд – взвод, человек тридцать – вышел из леса к концу дня. Ротмистр Кареев (единственный на лошади) сдвинул фуражку на затылок, оглянулся на свою рать, нестрого распорядился:

– Разберитесь. Пришли, Ольховка.

Чуть всхолмленная стояла в поле Ольховка, берегом уходя вниз к реке. От Ольховки навстречу отряду белой пыльной дорогой шел человек с непокрытой головой.

Не дойдя до человека метров пятьдесят кареевский конь остановился, отрабатывая дробный шаг на месте. Тут же унтер скомандовал: «Стой!» Остановился и человек. То был Егор.

– Ваше благородие и господа солдаты! – глухим голосом закричал Егор. – Виноватый один я. Берите меня. Берите выкуп – общество собрало по дворам все, что есть. Не трожьте людей. Не трожьте деревню. Не тревожьте общество.

– Взятку предлагаешь, скотина? – от голоса Кареева конь под ним пошел на Егора боком. Ротмистр осадил коня и продолжил: – Иди в деревню и собирай сходку. Можете виселицу поставить. Я за здоровую инициативу.

– Общество хотело, чтоб по-хорошему! – опять закричал Егор и лег на дорогу в пыль. Расчетливо ударил пулемет, сразу же уложив нескольких солдат. Бил пулемете близкого расстояния из замаскированного укрытия, бил очень короткими очередями, явно прицельно. С разных сторон затрещали винтовочные выстрелы.

С первой очередью слетел, почти упал с коня ротмистр Кареев. Сперва затих на дороге, потом отполз в канаву. Лежал, глядел, скрипя зубами, как бессмысленно мотались его солдаты. Как падали они от страха или от пуль. Оставшиеся в живых разбежались, наконец, залегли.

Замолк пулемет, замолкли и винтовки. Стало пусто и тихо, только кареевский конь безумно крутился на дороге. Потихоньку и он успокоился, оглядел местность прекрасными очами и, легонько звякая свободными стременами, коротким жеребячьим галопом направился от пороховой металлической гари к настоящему человеческому запаху – в деревню. Коротким жеребячьим галопом.

А на неприметном холмике появилась фигурка человека. Он был виден всем, этот человек в пригнанной военной форме складный, ловкий, дерзко самоуверенный. Человек сказал громко и ясно:

Я, комиссар пехотно-пулеметных курсов РККА Яков Спиридонов, с сегодняшнего дня принимаю команду над повстанческой бригадой деревни Ольховки. Оставшаяся в живых белогвардейская сволочь может передать своим недорезанным генералам, что деревня Ольховка является территорией РСФСР и всякое посягательство на нее будет караться смертью.

От обиды белые начали постреливать.

– Я негордый. Я лягу, – объявил Спиридонов и, действительно, лег рядом с пулеметом. Подполз Егор. Он задыхался и плакал.

– Ты что трясешься, дурашка? – ласково спросил Спиридонов. Егор поднял на него глаза и икнул. И еще раз икнул.

– Радоваться надо, Егор. Двое только оттуда ушли – офицерская лошадь, да ты.

– Их всех надо убить, – в беспамятстве сказал Егор.

– Всех не убьешь, – задумчиво разъяснил Спиридонов.. – Мало нас, чтоб в атаку идти. Да и не поднимешь вас, лапотников. До темна постреляем, а ночью они уйдут. Человек двадцать уйдет. И офицер уйдет. Скользкий, подлец!

* * *

Через Темный двор быстро шел деловитый Спиридонов, шел легко прихрамывая и размахивая листом бумаги. Подошел. Заглянул в окно. Анна сидела за столом с карандашом в руках – проверяла тетради, Спиридонов вздохнул, открыл твердым пальцем оконные створки и, положив руки на подоконник, а подбородок на руки, спросил заискивающе:

– Ты что делаешь, Аня?

– Дрова рублю, – ответила, не оборачиваясь, Анна.

– Я зайду, а?

Анна встала из– за стола, подошла к окну, сказала ненавистно:

– Я волнуюсь, я жду, я места себе не нахожу, а ты пропадаешь неизвестно где. Стрельба уже два часа как кончилась. Что я могу подумать? Если тебе недороги наши отношения, уходи сейчас же и не приходи больше.

– Ох, и страшная эта штука бабий гонор! Умный же ты человек, Анна, хороший товарищ, а несешь околесицу. Пока проводили их, пока проверял я, что и как– время-то шло. А теперь– вот я.

– Уж какая есть! – запоздало обиделась Анна.

– Кончили об этом. У меня к тебе есть просьба. Я здесь воззвание-послание сочинил, по смыслу все в порядке, но насчет ошибок сомневаюсь. Ты проверь, а? – Яков бережно положил на подоконник лист каллиграфически исписанной бумаги.

– Штаны ему стирай, ошибки проверяй. Давай бумагу сюда.

Анна взяла листок и отошла к свету, к лампе.

– Почерк у тебя какой красивый! Прямо готический шрифт.

Для общения необходима была близость, и поэтому Яков по забывчивости сиганул в окно. И, понятно, зацепился раненной ногой.

– Ой! – завопил он и сел на пол. Анна сказала презрительно:

– Как дитя! А еще людьми командует.

– Так не командую я тобой, прошу все время.

– Просишь, а все равно командуешь. – Анна села за стол и стала внимательно читать. Спиридонов тоже сидел – на полу – сидел тихо и подчиненно.

– Ошибок очень много, – огорченно констатировала факт Анна.

– А я что говорю. Ты ошибки исправь, я снова перепишу.

– Здесь и некоторые выражения не совсем правильные.

– Сути ты уж, пожалуйста, не касайся. Выражения все правильные.

– Синтаксически неправильно.

– Синтаксически – это насчет запятых? Ты их тоже исправь.

Анна вздохнула несильно и взяла карандаш Спиридонов сидел на полу и видел курчавый затылок, тонкую с ложбинкой шею, поднятые неширокие плечи.

– Завтра уедешь из деревни, – решил он вслух.

– Это почему же?

– Комиссара прятала ты, Аня.

– Я не комиссара прятала, я тебя прятала.

– А я комиссар.

– Ты – Яшка. Ты – мой Яшка. – Анна подошла к нему, и он встал. Она обняла его – они были почти одного роста – и замерла, прижавшись к нему. Он осторожно поцеловал ее в тонкую шею.

– Все будет в порядке, Аня. Только тебе надо уехать.

– А ты?

– Ну, я! Здесь другой разговор. Я воевать буду.

– И долго ты будешь воевать?

– До победы, Анна.

– А вдруг тебя убьют до победы?

– Не может того быть.

– Все может быть.

– Человека, который воюет за светлое будущее, не должны убить.

– Бог не позволит или Карл Маркс?

– Светлое будущее не позволит.

– Чье светлое будущее?

– Твое. Мое. Наших детей.

– Так ты за свое светлое будущее борешься. Не мало ли? Таких, как я, знаешь сколько? И все мы боремся за свое светлое будущее. За светлое будущее человечества.

– Кто это? – спросили от двери. Они обернулись. В темном проеме стоял высокий, очень приличный господин в котелке и полосатых брюках.

– Эго Анна, учительница, – виновато представил Анну Спиридонов.

– Кто это? – повторил вопрос господин. Тогда Анна освободилась от спиридоновских рук, подошла к господину и поцеловала его в бородатое благообразное лицо.

– Здравствуй, папочка.

– Кто это? – в третий раз спросил Анин папа.

– Комиссар пехотно-пулеметных курсов Яков Спиридонов. Раненый, – представился Спиридонов, строго гладя на будущего тестя.

– Кем раненый? – папа изъяснялся пока только вопросами.

– Злодейской белогвардейской пулей, – преданный глаз Спиридонова подозрительно заблистал.

– Когда?

– Туг недавно белый офицер меня допрашивал. Все вопросы задавал. И так мне это надоело – сил нет. Может сядем за стол, посидим? Анна к тетке Дарье за самогоном сходит, а?

– Отец не пьет, – сухо предостерегла Анна.

– Это как же? Совсем и ничего?

– Совсем и ничего. Я – запойный, – грустно признался папа.

– Папа! – гневно воскликнула Анна.

– Что, дочка? Я так понимаю, что с будущим родственником познакомился. А зачем от родственника скрывать? – папа снял котелок, сел за стол, положил на клеенку тяжелые руки. Спиридонов сел напротив, помолчал недолго, потом решил продолжить беседу:

– Болезнь, переживания или так, от нечего делать?

– Я – портной, – раскрыл секрет папа.

– Понятно.

– Теперь ты допрашиваешь, Яша? – злобно осведомилась Анна.

– Простите. По батюшке не знаю как…

– Да что уж, Иваном. Ефим Иванович Алексеев. – Все разъяснилось, и Ефим Иванович приступил к делу. Собирайся, Нюра. Я за тобой.

– Куда, папочка?

– Домой. Время такое, что обязательно дома сидеть надо. Мать извелась, беспокоится. Ты одна у нас осталась, боимся мы за тебя.

– А другие где же? – неожиданно для себя спросил Спиридонов.

– Не твое дело, – грубо ответила Анна.

– Замужем старшие, замужем, – вежливо ответил Ефим Иванович.

– Анна, отец дело говорит: уезжать тебе отсюда надо.

– Когда, на чем?

– На телеге я, дочка. За поддевку тонкого сукна огородника Сигаева уговорил.

– Мы и не слыхали, как вы подъехали, – заискивающе сообщил Яков.

– А ваше дело такое было – не слышать ничего.

– Не говори пошлостей, папа, – приказала Анна. – Как же так, никому не сообщив, уехать. Что люди скажут?

– Я им все как сеть разъясню. Они поймут.

– Собирайся, Нюра.

– Вы идите на улицу, а я сейчас, – растерянно сказала Анна и заметалась по избе, ища чего-то, сама не зная что.

Ефим Иванович и Спиридонов вышли на крыльцо, и сразу же грубый голос поинтересовался из темноты.

– Скоро, что ль?

– Сейчас, Петрович, – ответил Ефим Иванович.

– Слушай, Ефим Иванович. Вы там берегите Анну-то. Она горячая. Ненароком выскочит когда не надо, скажет не то. Пусть дома сидит.

– Беречь-то для тебя?

– Для меня, для тебя. Просто надо беречь такого хорошего человека.

– Это ты мне, отцу, говоришь?

Анна сидела на телеге, а Яков шел рядом. Телега катила по белой во тьме дороге.

– Иди, Яша, – сказала Анна.

– Боюсь.

– Иди, иди. Все будет хорошо.

– А вдруг будет плохо? Как я тебя найду, когда увижу?

– Ты же за светлое будущее воюешь и победить хочешь. Всех победишь и найдешь меня.