– Хайль! – взревели шестнадцать.

Кареев в последний раз понюхал ландыши.

Ресторан «…» Кареев посетил, будучи изрядно навеселе. Он стоил в дверях зала, слегка покачиваясь с пятки на носок и ожидая, когда подбежит его персональный холуй. Холуй подбежал, осклабился:

– Держу, держу ваш столик, Валентин Николаевич.

– Хайль Гитлер! – произнес Кареев. Вроде бы «добрый вечер» сказал.

– Хайль! – растерянно и громко ответствовал официант.

– Вот так-то! – удовлетворенно отметил Кареев. – Теперь веди меня, Вергилий!

– А вы Данте будете? – поинтересовался официант.

Кареев остолбенел.

– «Суровый Дант не презирал сонета», – пробормотал он и добавил: Я нынче не буду тебя презирать, любезнейший. Все время забываю спросить: как тебя зовут?

– Константином, Валентин Николаевич.

Они добрели до столика, и Кареев уселся.

– Малый графинчик, закуси получше, и чтоб музыка играла «Дунайские волны». Все время и без перерыва, – сказал он, кинув на стол ассигнации.

Музыка играла «Дунайские волны», Кареев опрокидывал рюмку за рюмкой, и так продолжалось долго. Вдруг оркестр замолк на несколько секунд, а потом заиграл задушевное, сопровождая хриплый, но не лишенный музыкального слуха голос, который пел:

Брали русские бригады

Галицийские поля.

И досталось мне в награду

Два кленовых костыля.

Из села мы трое вышли,

Трое первых на селе,

И остались в Перемышле

Двое гнить в сырой земле.

Я вернусь в село родное,

Дом построю в стороне.

Ветер ноет, ноги ноют,

Будто бы они при мне.

Во время пения Кареев неслышно щелкнул пальцами, но Константин, видимо, уловил ультразвук и возник у Кареевского столика.

– Кто поет? – спросил Кареев.

– Барыга один залетный. Вот он, с двумя птичками сидит. Однорукий, – выдал информацию Константин и указал на столик у колонны. Действительно, там, откинувшись на стуле и закрыв глаза, сидел и пел однорукий.

Две девицы, пригорюнившись, подпирали кулачками напудренные щеки. Однорукий, допев, извлек носовой платок, вытер глаза и высморкался.

– Попроси его к моему столику, – распорядился Кареев.

– Я-то попрошу, но пойдет ли? С гонором, – предупредил Константин..

Однорукий подошел-таки. Подошел, посмотрел непонятно, спросил грубо:

– Что надобно, господин хороший?

– Один вопрос всего. Песня про Перемышль для тебя – фигура вокала, или был там, на галицийских-то полях?

– Песня эта – про меня, – ответил однорукий и дотронулся правой рукой до пустого рукава. – Первые три месяца империалистической в Перемышле воевал.

– Мировой, – поправил Кареев.

– Один ляд! – раздраженно обрубил его однорукий. – Еще вопросы будут?

– А я под Сокалем, – вспоминая, проговорил Кареев.

– Не врешь?! – ахнул однорукий.

– Как тебя зовут?

– Василий.

– Вот что, Василий. Обращайся ко мне на «вы». Как-никак, ту войну я поручиком начинал, а ты, думаю, в нижних чинах ходил.

– Так точно! – радостно согласился Василий. – Дальше младшего унтер-офицера не попер.

– Награды есть?

– Георгий второй степени, господин поручик.

Зови меня Валентином Николаевичем, – поправил Кареев. Что же не носишь?

– Это чтоб нынешние хозяева сразу смекли, что я их папаш в четырнадцатом годе под корень изводил?! Нет, мой Георгий пока запрятан. В надежном месте запрятан, – ответил Василий и заговорщицки подмигнул.

– Не сообразил. Что ж, выпьем за встречу, кавалер! Константин, рюмку!

Василий притянул к себе графинчик, вынул пробку, понюхал содержимое:

– Бр-р! Пойло какое отвратное! – Василий встал. – Вы уж подождите немного, Валентин Николаевич, я питье подостойнее принесу. Да и дамочек заодно спроважу.

Он вручил девочкам по хорошей бумажке, развел руку в сторону, извиняясь, взял со своего стола бутылку коньяка и вернулся к Карееву:

– Армянский! Марочный!

Константин мгновенно переменил рюмки и разлил по ним коньяк.

Кареев нагрел ладонями пузатую рюмку, с видом знатока понюхал плескавшуюся в ней жидкость:

– Шустовский?

– За встречу, Валентин Николаевич! – напомнил Василий.

Они чокнулись, и Василий, запрокинув голову, в глоток выпив все.

Кареев брезгливо поморщился:

– Коньяк пьют, смакуя, Василий. Что ж ты его, как самогон, хлещешь?

– Конечно, не самогон, но все равно яд. Алкоголь. Да и что его беречь? Этого добра у меня сейчас – залейся и утопись.

– Купил по случаю родовой княжеский погреб?

– Не купил, Валентин Николаевич, не купил. Но продаю.

– Смотри, не проторгуйся, Вася.

– Не проторгуюсь. Я битый. Я ломаный. Я про жизнь много что знаю.

– И что же ты про нее знаешь?

– Главное. Где плохо, очень плохо, так там кому-то очень хорошо.

– А вывод какой?

– Вывод очень даже простой. Не зевай, Васек!

– И не зеваешь?

– Не зеваю. Торгую с прибытком.

– Россию продаешь?

– Зачем же? Коньяк.

– Продай мне парочку бутылок, – Кареев вытащил из кармана толстую пачку оккупационных марок.

– За бумажки не отдаю. Золотишко принимаю, камешки. Но вы, Валентин Николаевич, не огорчайтесь: пару бутылок я вам за так отдам. Подарю.

– Что ж, спасибо, благодетель.

Выпили еще. Кареев чуть поплыл, а Василий был в норме, похохатывал.

– Сам-то я из Мценска… – начал было он, но Кареев перебил:

– Те места я в девятнадцатом с Деникиным проходил.

– Небось лютовали?

– Было дело.

– …Да быльем поросло, – перебил Василий. Жажда у него имелась – свое дорассказать. – Так вот, перед войной я в Мценсксе экспедитором торговой базы устроился: инвалиду власти милость оказали. А как немец попер, как паника началась, так я не растерялся, пристроил, что подороже, по своим местам. А что самое ценное в смутное время? Ясное дело – алкоголь, яд который.

– Сюда, за тридевять земель, как тебя занесло?

– Не занесло. Сам с товаром добрался. На Орловщине да Брянщине что за хороший товар возьмешь? А здесь – Вавилон, здесь все получить можно.

Карееву надоело слушать, и он предложил:

– Выпьем, Вася.

– Как прикажете, Валентин Николаевич.

Выпили, и Кареев поднялся:

– Проводи меня, Василий.

– Слушаюсь.

Они стояли у стола, внутренне готовясь к трудному походу. Мутные Кареевские глаза вдруг осветила четкая мысль:

– Бутылку оставлять нельзя!

– Так забирайте, Валентин Николаевич! Завтра с утра пригодится.

– Не опохмеляюсь. Но бутылку возьму. Такое пропасть не должно. – Кареев ухватился за горлышко, поддержал равновесие связью руки с бутылкой, а бутылки – со столом, утвердился и двинулся, наконец, к выходу.

Передав бутылку (подержать) Василию, Кареев, стоял у своего «БМВ», долго рылся в карманах в поисках ключа. Все-таки нашел, скрыл дверцу, уселся, включил зажигание и, приняв от Василия коньяк, уложил бутылку на соседнем сиденье.

– Доберетесь, Валентин Николаевич? – осторожно и встревоженно спросил Василий.

– Домчусь, Вася! До свидания, милый человек!

– А бутылки обещанные когда вам передать?

– Каждый вторник, каждый четверг и каждую субботу ищи меня здесь.

– Так до послезавтра, Валентин Николаевич?

– Вася, Вася, родная душа, – сказал Кареев и врубил первую скорость.

Машина покатила. Кареев ехал и мурлыкал фальшиво:

Брали русские бригады Галицийские поля…

Офицер-следователь приподнялся в кресле, потянулся через стол и ударил Василия по лицу. Василий откинулся на стуле, прикрыл глаза. Открыл их, спросил:

– За что, ваше благородие?

– Чтобы не врал, сволочь!

– Я не вру. И в документах все написано.

– Кто выписывал тебе эти документы?

– Кто выписывал, тот и подписал.

Еще удар. Поодаль сидел Бауэр в штатском, смотрел в зарешеченное окно.

– Это милые цветочки, скотина, – пообещал следователь. – А горькие ягодки тебя еще ждут. Говори, кто тебя сюда заслал?

– Нужда, ваше высокоблагородие.

Бауэр встал. Вскочил и следователь. Открывая дверь, Бауэр разрешил:

– Продолжайте. – И ушел.

– Ты все сказал? – поинтересовался следователь.

– Как на духу, – ответил Василий.

Следователь нажал кнопку звонка. Тотчас вошли двое.

– Через час встретимся. Может быть, за этот час ты что-нибудь вспомнишь. Тогда и поговорим, – пообещал следователь.

Василий все понял, поднялся и направился к тем двоим, у дверей. Его ввели в комнату, похожую на операционную, и местный хирург в серой форме приказал ему.

– Раздевайся.

…Через час его вернули следователю. Следователь заглянул Василию в помутневшие от страдания глаза и спросил:

– Что-нибудь вспомнил?

Василий попытался заговорить, издал даже первый жалкий звук, но говорить не смог. Он беззвучно заплакал.

На аэродроме Вирт, Бауэр и Кареев провожали первую группу. Они уже ободряюще похлопали по плечам отправляющихся в неизвестное трех своих учеников, а теперь смотрели, как те, горбатые от парашютов, шли к самолету, урчавшему включенными моторами. Кареев повернулся к Вирту и Бауэру, улыбнулся ослепительно:

– С почином, господа!

– Вот и начало, – констатировал Вирт.

– И начали точно в срок, – отметил Бауэр. – Поздравляю вас, господин Кареев.

– А я – вас, господин Бауэр. Да, а как мой Вася?

– Плачет, – односложно сообщил Бауэр.

– Когда очень больно, всегда плакать хочется. По моим пунктам проверили?

– Да. Врачи установили, что ампутация руки произведена не ранее двадцати пяти лет тому назад русским хирургом. Бутылка, переданная вам, содержит в себе армянский коньяк без примесей, изготовлена в ноябре сорокового года, а выпущена армянским заводом в оптовое распределение в апреле сорок первого. Документы – подлинные.

– Тогда пусть себе торгует, а, господин оберштурмбанфюрер?

– Пройдет еще одну проверку, – решил Бауэр.

– Что, попытка – не пытка, – согласился Кареев и вдруг рассмеялся, оценив двусмысленность сказанного. – Правда, только не в этом случае.

В умело расширенной, обжитой пещере, на плащпалатке, расстеленной на гладком земляном полу, безмятежно и с удовольствием спал Егор. Жесткий свет яркого солнечного дня проникал через отверстие-вход, но это только заставляло спавшего улыбаться, морщась.

Неслышно пришла Маша, глянула на Егора и осторожно миновала его, направляясь в свой угол. Там, сняв косынку защитного цвета и тряхнув влажными волосами, она развернула стыдливый сверток и, разложив по чемодану рации только что выстиранные лифчик, майку, трусики, прикрыла их снятой косынкой.

А Егор уже не спал: веселым глазом он следил за Машиными манипуляциями. Дождавшись их завершения, заметил ворчливо:

– Твоя чистоплотность, Мария, нас демаскирует.

– Я очень осторожно и незаметно все делала, Егор Иванович.

– Кончили об этом. Постирушки и омовения категорически запрещаю.

– Слушаюсь, товарищ майор.

– И без обид! – разозлился Егор.

– Слушаюсь, товарищ майор, – повторила Маша, помолчала, все-таки обижаясь, но не вытерпела, спросила: – Зачем я здесь, Егор Иванович?

– Не задавай глупых вопросов.

– Нет, правда. Для того, чтобы разок выйти в эфир, а потом отсиживаться в пещере? Разок выйти в эфир может каждый из вас.

– Ты здесь, значит, ты здесь мне нужна. Я в такие путешествия лишних не беру. Скоро будет твой день.

– Когда?

– Когда все будет готово, когда я к Васе схожу.

– А где он. Егор Иванович?

– Сейчас, скорее всего, в гестапо, у Бауэра.

– А что он там делает?

– Что с ним там делают, вот вопрос! Ах, Вася, Вася!

– Бьют его, да?

– Если бы только били!

– А вы сразу знали, что будет так?

– Да. И он знал. Они должны его отпустить. Там все чисто.

– Егор Иванович, а вы чувствуете за собой право посылать человека на муку?

– Давай, Маша, договоримся, – без интеллигентских рефлексий. У меня в эту войну одно право, оно же и обязанность: жертвуя всем, сделать так, чтобы мой народ победил, принеся как можно меньше жертв.

– Я бы так не смогла, – призналась Маша.

– А от тебя этого и не требуется.

Сева пришел, когда солнце спряталось за лее. Устало привалившись к стене, он с трудом расшнуровал высокие башмаки, скинул их, вылез из верхней части комбинезона и прикрыл глаза, отдыхая.

– Поешь, Сева, – мягко попросила Маша.

– Сейчас, – ответил Сева, не открывая глаз.

Егор налил из чайника и кружку крепкого чаю, предложил, понимая, что Севе надо:

– Чайку крепенького, Сева.

– Горячий?

– В самый раз. Не обожжешься.

Сева взял кружку и с видимым наслаждением крупными, звонкими глотками выпил ее до дна.

– Сейчас поговорим, или отдохнешь? – осторожно поинтересовался Егор.

– Сейчас, – Сева взглядом следил за тем, как Маша убирает посуду. – Считай, Егор, что первый этап завершен. Санационная отработана до точки. И – самое главное – просчитал и раскопал кабель секретной связи.

– Точно он?

– Подключался, слушал. Он.

– Значит, в операции отключение связи – и обычной, и кабельной, – за тобой. Камень с души снял. Спасибо. Теперь о зонах.

– Давай карту.

Егор расстелил на полу карту, и они пристроились возле нее на животах.

– По порядку, Сева, – предложил Егор.

– Про немцев – и не по порядку – так не бывает, – усмехнулся Сева и начал: – Двух рот для патрулирования всей зоны им, конечно, недостаточно, сам понимаешь. Поэтому стационарными дозорами перекрываются дороги, тропы, речка и ручьи. Страховочные патрули маршируют от дозора к дозору по соответствующему расписанию. Расписание смен дозоров и движения патрулей выполняется неукоснительно. Их временной расчет я тебе нарисую, вот только малость отдохну.

– А не может измениться расписание по прохождении какого-нибудь определенного цикла?

– Цикл у немцев один – недельный.

– Перепроверишь, Сева, еще раз.