Мой ученый спутник. — Загадки «домов вечности». — Сфинкс, который заговорил. — Гала-гала, фокус-покус! — Пробую пахать. — Город Солнца. — Там, где жила Нефертити. — Мумия Рамзеса Второго. — По следам грабителей. — Золотой гроб Тутанхамона

Я понял, что доктор Мавлют Ата Алла презирает меня. Мы сидели на балконе моего номера в гостинице. Под нами шумела набережная Нила. Ее жизнь была для меня еще непонятной и чужой; для доктора — привычной, примелькавшейся.

В уличном гаме я различал лишь гудки автомашин и свистки полицейских. Доктор же знал: вон тот старик нараспев расхваливает свой товар — моченую фасоль. Он понимал, что мальчишка-газетчик во все горло выкрикивает по-арабски название газеты «Пирамиды». Доктор мог даже сказать, о чем именно шумно спорят у подъезда два молодца в белых рубахах до пят (я уже не говорю о том, что для него это были не рубахи, а галабеи). В общем, он знал о Каире очень много, тогда как я, впервые прилетевший сюда три дня назад, — только то, что прочитал в книгах.

В светлом костюме и белоснежной рубашке, он сидел, не пытаясь ослабить узел галстука, хотя было около сорока градусов в тени. Он посматривал на меня сквозь дымчатые выпуклые очки близорукого человека, и взгляд его мог бы заморозить воду в графине.

— Нет, вы действительно совсем не говорите по-арабски? — переспросил он.

Я подтвердил. Доктор покачал головой:

— Так в каком же, простите, аспекте вы занимаетесь проблемами арабского мира?

Когда я смущенно пролепетал, что до сих пор был довольно далек от упомянутых проблем, доктор сделал жест, который мог бы сопровождать примерно такую невысказанную вслух мысль: «Этот писатель поистине странный тип, и непонятно, почему он попал сюда». Вслух, же доктор сказал:

— Но чем же я могу быть вам полезен, уж если так-то говорить?

Я нарисовал соблазнительную картину. Мне обещано всякое содействие в поездках по Объединенной Арабской Республике. Если он, доктор, согласится стать моим спутником, мы побываем далеко в стороне от проторенных, изъезженных туристских дорог. Нет, мы, разумеется, осмотрим и классические древности, но, сверх того, постараемся окунуться в самую гущу жизни народа. Ученый-востоковед, прекрасно владеющий арабским языком («И немного английским», — вставил тут доктор), вместе с писателем, обладающим, увы, лишь любознательностью, могут стать хорошими спутниками, не так ли?

По скептическому взгляду, брошенному из-под дымчатых очков, я понял, что ничуть не убедил доктора.

«Прекрасно, — говорил этот взгляд, — вашему будущему спутнику, очевидно, отводится роль переводчика. Но какая польза ученому-востоковеду от путешествия с человеком, который хвалится любознательностью и, значит, будет надоедать бесконечными вопросами?»

Я заторопился дальше. Стихия ученого, увлекающегося проблемами экономики Востока, — строгие, точные факты и цифры. И вот мы, не довольствуясь экономическими сведениями, так сказать, в разрезе всей республики, сможем не торопясь сами собрать интересный, подробный материал, скажем, в какой-либо одной деревне.

Ого, дымчатые очки потеплели! Лед тронулся!

— Вы извините, пожалуйста, — перебил меня доктор, — но не начнем ли мы скакать «галопом по Европам»? То есть в данном случае, разумеется, галопом по Арабскому Востоку?

Доктор сказал: «Мы». Отлично!

— Поймите, я не думаю ничего плохого о журналистах и писателях, однако…

Я поспешил уверить доктора, что понимаю его опасения. Так заключим же джентльменское соглашение: пусть командует парадом он, доктор. Если его особенно заинтересует что-либо во время нашей поездки и ему понадобится задержаться где-либо подольше — пожалуйста!

— Придется обдумать ваше предложение. — Доктор поднялся с кресла. — Буду звонить вам завтра утром до десяти.

С балкона мне была видна удалявшаяся широкая спина. Доктор не обернулся, не помахал рукой. Он шел по солнцепеку размеренно, солидно, без спешки…

Еще по дороге в Каир я мечтал о знающем, опытном спутнике, который помог бы освоиться в незнакомом арабском мире. Дни летели, а он не появлялся.

И вот теперь, видимо, сама судьба указала на такого спутника. О, если бы согласился доктор Мавлют Ата Алла, как арабы на свой лад переделали имя научного сотрудника Института народов Азии Академии наук СССР Мавлюты Фазлеевича Гатауллина!

Строго говоря, он не был доктором ни с ударением на первом «о», ни с ударением на втором «о». Однако в Каире, где он находился в длительной командировке, его ученая степень кандидата экономических наук соответствовала докторской, и все называли его доктором.

…Все утро я ждал звонка, даже завтракать не ходил. Наконец в трубке загудел знакомый голос:

— Если не возражаете, давайте поговорим серьезно.

Высокие договаривающиеся стороны при встрече быстро пришли к полному согласию. До поездки по стране мы осматриваем достопримечательности Каира. Вечерами будем просто ходить по улицам, базарам, лавкам, кофейням, мастерским ремесленников, наблюдая, изучая жизнь Каира.

— Великолепно! Отличное начало! Ей-ей, мы увидим массу интересного! — воскликнул я.

— Пиша алла! Если пожелает аллах! Так говорят здесь, — спокойно заметил доктор. — Вы, надеюсь, уже размышляли над маршрутом поездок по Египту? Обсудим его при следующей встрече. А теперь позвольте откланяться.

Конечно, я думал о маршруте еще в Москве и сразу по приезде в Каир, еще до встречи с доктором (я буду и впредь называть его только так, как называли арабы: запомните, пожалуйста, с ударением на втором «о»!), поспешил в Национальный музей. Пробыв там день, покинул его усталым, голодным, сбитым с толку. В блокноте теснились номера залов, сумбурные записи и множество восклицательных знаков. Получилось, что мне совершенно необходимо побывать, хотя бы недолго, и в Луксоре, и в Эдфу, и в Мемфисе, и в Саккаре, и в Абидосе, и, уж конечно, в Амарне.

Но, черт возьми, следовало обуздать жадность! И я до поздней ночи просидел над блокнотом, пытаясь сократить маршрут до разумных пределов.

О том, что было задолго до пирамид, когда нынешние пустыни еще радовали пышной зеленью трав, воздух не был так сух и горяч, как в наши дни, и в заболоченной нильской долине, в лесах тамариска, акаций, финиковых пальм бродили слоны, жирафы, антилопы, рассказывали музейные витрины с обломками орудий из кремня. Там же были экспонаты «веков полированного камня», когда стали иссыхать степи, а наступление пустынь заставило человека около десяти тысяч лет назад перебраться в долину Нила и поразмыслить о пользе орошения.

Но не мне, дилетанту, путешествовать по местам, где археологи ищут и находят памятники додинастического периода, в конце которого страна делилась на Верхний Египет и Нижний Египет, а те, в свою очередь, на небольшие княжества — номы.

Да, начать придется, должно быть, с тех мест, которые связаны с Ранним царством, когда из дали времен смутно вырисовываются фигуры царей первых двух династий. Третья династия открыла уже эпоху Древнего царства, эпоху пирамид Саккары и Гизы, а уже давно известно, что каждый гость Египта либо сначала идет в музей, а потом отправляется к пирамидам, либо, прокалившись у пирамид, спешит в прохладные музейные залы.

Так было и со мной.

На второй или третий день моей каирской жизни Петр Иванович Егоров, корреспондент ТАСС, повез меня по ночному городу.

Он сам сел за руль.

Водить машину в Каире может человек, обладающий железными нервами и быстрой реакцией. Он должен быть готовым ко всяким неожиданностям. Главное требование, которое предъявляет ему каирская улица, примерно таково: «Выбрось, парень, из головы всякие там правила движения, поскольку никто из пешеходов, никто из водителей встречных, обгоняющих или пересекающих улицу машин все равно их не соблюдает. Если ты, наивно полагая, что по правилам тебя могут обгонять только слева, потеряешь бдительность, то, возможно, аллаху будет угодно сделать тебя жертвой уличного происшествия. В общем, будь готов ко всему и почаще проверяй тормоза!»

Петр Иванович, впившись в руль, утратил на некоторое время дар речи. Малодушно боясь за жизнь, я не пытался отвлекать его расспросами о том, куда мы мчимся.

Машина перенеслась по мосту через Нил, выскочила на загородное шоссе, потом повернула влево и остановилась, как показалось, в открытом поле или пустыне. Петр Иванович с торжеством посмотрел на меня, и в его взгляде был вопрос: «Чего же вы молчите?» Я поспешил с комплиментами по поводу его действительно мастерской езды.

— Да нет, при чем здесь это? — удивился Петр Иванович. — Вы что, ничего не видите?

Я высунулся из машины. В бархатной темноте, закрыв часть усыпанного яркими, незнакомыми звездами неба, высилось нечто таинственное и непостижимо огромное.

То была пирамида Хеопса, главная из трех великих пирамид Гизы.

Она уходила вершиной в самую середину неба. Фары машин освещали на мгновение ее выщербленную грань и громадные прямоугольные глыбы. У подножия сидели, скрестив ноги, трое в белом и тихо разговаривали. В одном из углублений склона, там, где недоставало глыбы, горел невидимый костер, и его отсветы блуждали по шероховатой поверхности камня.

Пирамида уходила в бездонье черной ночи. Широчайшая в начале, эта темная дорога становилась чем дальше, тем уже и кончалась у неведомой звезды. Было в пирамиде нечто нечеловеческое. Ночью она не походила ни на что другое, знакомое, ее не с чем было сравнить. Тьма и звезды умножали ее величие.

Много раз я бывал потом возле пирамид, но уже никогда более не повторились ощущения первой ночной встречи.

Три великие пирамиды в Гизе, под Каиром, считались первыми из «семи чудес света» древнего мира. Напомнить об остальных? Кроме египетских пирамид и висячих садов Вавилона, это храм Артемиды в древнегреческом городе Эфесе, статуя Зевса в Олимпии, царский мавзолей в городе Галикарнасе, колосс Родосский — статуя бога Гелиоса на острове Родос и, наконец, гигантский маяк в Александрии.

Века сохранили нам не столько сами чудеса, сколько легенды и предания об их великолепии. Статуя Зевса погибла в V веке нашей эры, храм Артемиды уничтожили готы, а галикарнасский мавзолей — крестоносцы, колосс Родосский рухнул при землетрясении… В Александрии мы побываем, а пока — о пирамидах.

В Египте около восьмидесяти пирамид. Почему «около»? Хотя это и покажется странным, но вполне возможно, что даже и сегодня открыты еще не все пирамиды. Перед поездкой в Африку я выписал из журнала «Вокруг света»:

«На юге Египта найдена новая пирамида. Она разрушена временем и занесена песком. Археологи считают, что пирамида построена около 1700 года до нашей эры. Раскопки продолжаются».

В 1954 году египетский археолог Мухаммед Гонейм открыл пирамиду неизвестного до той поры царя Сехемхета. В ней был саркофаг, а также множество предметов, пролежавших под землей почти пять тысяч лет.

Но как случилось, что пирамиду не замечали до той поры? Ведь, скажем, пирамида Хеопса видна за десятки километров!

Сехемхет не успел достроить пирамиду, вот в чем дело. Было готово лишь огромное основание, позднее засыпанное песками пустыни. Тысячи людей, среди которых были и археологи, не обращали внимания на странное каменистое плато.

Открытая Гонеймом пирамида находится не в Гизе, а в Саккаре. Это тоже неподалеку от Каира. Саккара была кладбищем города Мемфиса, древнейшей столицы Египта.

Главная из саккарских пирамид не похожа на те, какие мы привыкли видеть на снимках и рисунках. Она подымается ввысь несколькими уступами или ступенями. Ее построил для Джосера, первого фараона Древнего царства, зодчий Имхотеп. Это не только старейшина среди пирамид, но, вероятно, и первое в мире крупное каменное сооружение.

Мухаммед Гонейм считал Саккару самым интересным местом в Египте для всякого, кто увлекается далеким прошлым. Он упрекал туристов, которые, побывав у великих пирамид в Гизе, возвращаются в Каир, вместо того чтобы проехать еще несколько километров и осмотреть величайший некрополь мемфисских фараонов.

Разве гробницы царей первой династии, живших до Хеопса, не достойны внимания? А более поздние мастабы — усыпальницы, сложенные из кирпича-сырца? Как много могут они рассказать внимательному исследователю! Уже тогда египтяне очень заботились о благополучии мертвецов на том свете и окружали гробницы подземными камерами, где хранилась пища для покойника. А скелеты в скромных погребениях вблизи усыпальницы царицы? Не слуги ли это, убитые для того, чтобы они и в загробной жизни могли работать на свою повелительницу?

Я знал, что Мухаммед Гонейм уже давно переселился в Саккару и живет в доме неподалеку от «своей» пирамиды. Мне почему-то казалось, что он находится на раскопках безотлучно, и я был разочарован, услышав:

— Доктор Гонейм уехал по делам. Вы можете оставить ему письмо или визитные карточки.

Осматривать Саккару, не познакомившись с талантливым египетским ученым? У меня ведь теплилась надежда, что, может быть, он захочет рассказать приезжему «руси» о своих последних находках…

В конце концов, решил я, Саккара ближе от моей гостиницы, чем Архангельское от Москвы; приедем в другой раз, предварительно условившись о встрече с первооткрывателем пирамиды Сехемхета.

Но я так и не познакомился с молодым ученым: вскоре он стал жертвой несчастного случая. Мухаммеду Гонейму не удалось довести до конца дело своей жизни. Его книга «Потерянная пирамида» обрывается на словах:

«Сейчас ясно одно: мы только приступили к работе. Мы едва начали «царапать» поверхность… Понадобится по крайней мере еще лет двадцать, чтобы исследовать весь этот комплекс, созданный почти пятьдесят веков назад, в те времена, о которых история хранит молчание».

Пирамида Хеопса до середины прошлого столетия была самым высоким сооружением на земле. Свыше сорока шести веков она удерживала этот рекорд.

И, наверное, на вечные времена останется за величайшей из пирамид другой рекорд — рекорд бессмысленной, расточительной растраты человеческого труда.

В самом деле, для чего, спрашивается, были изготовлены два миллиона триста тысяч огромных известняковых глыб, так тщательно отшлифованных, что при кладке между ними нельзя было всунуть даже лезвие ножа? Зачем понадобилось взгромоздить странным сооружением почти в сто сорок семь метров высотой эти глыбы, которыми можно загрузить шестьсот тысяч железнодорожных платформ и которых хватило бы для постройки целого города? Во имя чего по три месяца в году сто тысяч человек на протяжении трех десятилетий, как свидетельствовал Геродот, трудились в пустыне?

Многим хотелось верить, что в сооружении пирамид был какой-то глубокий смысл, неизвестный нам. Английский астроном Смис в прошлом веке два года прожил возле пирамиды Хеопса, занимаясь измерениями и тщетно стараясь доказать, что в размерах и расположении пирамид увековечены для потомства обширнейшие астрономические познания древних египтян. Другие исследователи выдвигали свои предположения, иногда совершенно фантастические. Однако большинство думает, что пирамиды — это гробницы древнеегипетских фараонов, и ничего более.

Египтяне верили в продолжение жизни на том свете. Но, по их представлению, загробная жизнь продолжалась лишь в том случае, если сохранялось тело умершего. Потому-то его и превращали в мумию, почти недоступную тлению. Мало того: требовалось укрыть мумию в таком месте, куда не могли бы добраться враги или грабители, привлеченные сокровищами, которые фараоны «брали с собой». Лишь душа «Ба», лишь «Ка» — незримый двойник, заступник и покровитель покойного в загробном мире — могли иметь доступ внутрь «дома вечности». И горе, если этот дом будет осквернен, если руки святотатцев коснутся приготовленного к вечной жизни тела!

Так родились пирамиды — грандиозные, прочнейшие сооружения, казалось надежно защищавшие прах «бессмертных».

Но три пирамиды в Гизе — Хеопса (или Хуфу), его сына Хефрена (или Хафры) и фараона Микерина (Менкаура) — не хранят ни мумий, ни драгоценностей. Давно ли их опустошили? По-видимому, очень давно.

В IX веке покой фараона Хеопса нарушил багдадский халиф аль-Мамун, сын Харуна ар-Рашида.

Арабские предания утверждают, что люди аль-Мамуна, надеясь на богатейшую добычу, долго искали следы замурованного входа внутрь великой пирамиды. Не найдя его, начали наугад пробивать штольню железными ломами, растворяя неподатливый известняк уксусом. Когда штольня уже далеко углубилась в каменную толщу, любители наживы случайно наткнулись на один из тайных переходов внутри пирамиды. Потом был обнаружен второй переход, третий. По нему они проникли в погребальную камеру.

Не существует достоверного описания их находок. Упоминается статуя, похожая на человека, золотой нагрудник, драгоценный камень величиной с яйцо, горшок с изумрудами… Но некоторые историки думают, что халиф тайком сам подложил все это, чтобы хоть как-то вознаградить людей за долгий, изнурительный труд внутри пирамиды. Ясно одно: аль-Мамун не нашел сказочных несметных сокровищ фараона, на которые рассчитывал. Те, кто позднее шел по следам людей халифа, видели лишь пустой саркофаг без крышки.

Значит, до арабов в пирамиде побывали удачливые грабители? Но современных египтологов не удовлетворяет это простое и правдоподобное объяснение.

Хорошо, допустим, неведомые грабители унесли сокровища Хеопса. Но зачем понадобилось похищать и тащить по узким галереям внутри пирамиды тяжелую гранитную крышку саркофага, следов которой так и не удалось найти? Почему строители в свое время не опустили громадные каменные заслонки, которые надежно закрыли бы вход в зал погребальной камеры? Каково назначение второй камеры внутри пирамиды, условно называемой «комнатой царицы»?

Не так давно выяснено, что некоторые египетские фараоны строили два и даже три «дома вечности». Похоже, что, помимо настоящих, сооружались еще и кенотафы, или ложные гробницы. Почему? Для чего?

Вот точка зрения ряда египтологов. В древнем, дофараоновом Египте существовал обычай умерщвления одряхлевших вождей. Этот обычай во времена фараонов превратился в обряд «хеб-сед», когда «убивалась» статуя фараона, а сам он считался как бы вновь рожденным и полным сил. «Хеб-сед» впервые справлялся после того, как фараон просидел на троне тридцать лет. Так, может быть, кенотаф, ложная гробница, как раз и была нужна для ложных мумий лжеубитых фараонов?

«Если верить Геродоту, то Хеопс строил пирамиду 30 лет, значит, он должен был дожить до «хеб-седа», а может быть, и праздновать его дважды. Стало быть, у него могло быть два кенотафа, то есть один — «комната царицы», а второй — большая верхняя камера. В кенотаф никаких сокровищ не помещали. И тогда становится объяснимым, почему здесь нет следов ограблений и почему не опущены каменные заслонки.

Если это так, то был ли вообще кто-либо похоронен в самой грандиозной из египетских пирамид?

А может быть, когда-нибудь найдут другую гробницу Хеопса. Будущие раскопки, возможно, дадут ответ на этот вопрос».

Это выписано из работы египтолога Р. И. Рубинштейн «Загадки пирамид». Предположение, что великая пирамида, сооружением которой Хеопс основательно истощал силы целой страны, не стала даже местом укрытия его праха, потрясает, кажется невероятным, и не все согласны с ним. Но, как мне представляется, в его пользу говорит и упоминание в арабских преданиях о находке людьми аль-Мамуна статуи, похожей на человека: не была ли она лжемумией Хеопса?

Мысль ученых не стоит на месте, и, видимо, еще преждевременно говорить о разгадке всех тайн величайших из пирамид!

В новейших исследованиях работа «муравьев» аль-Мамуна, долгие месяцы долбивших камень, поручена элементарным частицам, мю-мезонам. Известно свойство этих частиц — терять часть энергии при прохождении через различные вещества. Если в толще пирамид окажутся до той поры не известные пустоты погребальных камер, чувствительные приборы, возможно, обнаружат их.

Когда я впервые был у пирамид, их сосед, сфинкс, хранил молчание. Его обезображенное лицо оставалось загадочным и непроницаемым.

Потом сфинкс заговорил, да еще как! Он выбрал для разговоров начало ночи, когда тьма окутывает пустыню. Громоподобным голосом, который слушают тысячи туристов, сфинкс повествует о тысячелетиях, прошедших перед его глазами. Он говорит о Геродоте, впервые назвавшем его сфинксом, о строителях пирамид, о мире, который боится времени, и о времени, которое боится пирамид.

«В сущности, я не имею ничего общего со странным мифологическим существом, — откровенничает сфинкс. — Я человек. Правда, этому трудно поверить при первом взгляде на мое обезображенное лицо. Но ведь было время, когда люди превратили меня в мишень для пушек. А эти отвратительные ветры пустыни! Они всегда причиняли мне беспокойство и даже заносили меня песком до самой головы. Лишь несколько десятилетий назад меня откопали полностью и, я надеюсь, навсегда. Теперь вы можете видеть мое львиное туловище с гигантскими лапами».

В эти минуты лучи прожекторов, которые освещали голову сфинкса, выхватывают из тьмы всю его фигуру.

«В Древнем Египте лев был символом силы, и потому фараоны любили изображать себя вот в таком виде, — продолжает сфинкс. — Моя голова, служившая загадкой для многих поколений, — это всего лишь изображение головы фараона Хефрена. Он велел вырубить меня из целой скалы диорита. Долгие тысячелетия маленькие фигурки людей, толпясь у моих ног, смотрели на меня, как на стража пирамид. Древние египтяне почитали во мне бога Солнца и потому называли меня Гармахис. Позднее арабы совершенно несправедливо назвали меня Абу эль-Холь — отцом страха.

Я не мог защититься от всяческой таинственной мистики, которой наделили меня люди в фильмах и романах. Поэтому я особенно рад, что теперь в моем распоряжении новейшее радиооборудование и в звукосветовом представлении, которое вы видите теперь, я могу на разных языках поведать, что было со мной и с моим «городом мертвых» за четыре с половиной тысячи лет».

Сфинкс говорит затем о пирамидах и фараонах, показывая недурную осведомленность в исторических событиях. Я не поручусь, что история страны освещается им с последовательно материалистических позиций, но, право же, странно было бы ждать этого от столь древнего существа, да еще разверзшего каменные уста при дружеской поддержке всемирно известного голландского радиоконцерна «Филлипс»…

Искусная игра света и цвета, стереофоническая звукозапись, передающая то грохот боя у подножия пирамид, когда отчаянное ржание коней, запряженных в боевые колесницы, заглушается звоном мечей, то стоны рабов и свист бичей надсмотрщиков, то нежные мелодии танцев, переносят нас во времена фараонов. А сфинкс продолжает повествование. Он говорит о том, что уже тысячелетия первый луч солнца, встающий за Нилом, прежде всего касается его лица. Говорит сфинкс о древних иероглифах, слагавших песни любви, говорит о прекрасной Нефертити и о многом, многом другом.

Но стоп, стоп!

Уже давно известно, что тот, кто пишет о Египте, рискует заблудиться в веках или завязнуть в египтологии. Поэтому ему время от времени следует выбираться из гробниц фараонов, чтобы взглянуть на витрину шляпного магазина, афишу кинотеатра или на регулировщика.

Это хороший совет. Пока что из гробниц фараонов и от сфинкса я намерен вернуться в гостиничный номер, чтобы оттуда выбраться на каирскую улицу, а потом и в магазин…

* * *

Просыпаюсь на влажной от пота простыне. Номер у меня без искусственного охлаждения воздуха. Мне предстоит путешествовать по таким местам, где, возможно, вообще нет гостиниц; значит, надо заранее привыкнуть к дневному зною и ночной удушающей жаре.

Смотрю на часы и термометр. Четыре часа утра и 32 градуса жары. Эх, нырнуть бы сейчас в прохладную речную глубину!.. Или выскочить на балкон, а там чтобы снега невпроворот, хватай его пригоршнями, растирайся, чувствуя, как ледяная вода струйками бежит по телу.

Но на балконе та же духота. Нил рядом, однако от него не прохлада, а влажность, делающая жару еще нестерпимее.

Иногда меня будит призыв на молитву. Он несется со всех минаретов Каира задолго до восхода. Если призыв не помог, действует другой будильник — бубенцы. Лошадки и ослики тянут по набережной к базарам длинные телеги — платформы на колесах с резиновыми шинами. Цок-цок-цок, динь-динь-динь…

На телегах белые и черные пятна. Сидят густо, по пятнадцать, двадцать человек, да еще кладь. Между плетеными корзинами прикорнули детишки. Цок-цок-цок, динь-динь-динь…

Светает быстро, резко. Бледно-лимонное небо мутновато от легких облаков. Затем оно синеет, облака бесследно тают.

Белые крупные птицы парами, едва не касаясь друг друга крыльями, летят над самым Нилом к морю. Я тупо и сонно смотрю с балкона на коричневые нильские воды, густо насыщенные плодородным илом. В синеве над минаретами плавают коршуны.

Поднялось солнце, и каирская улица орет уже в полный голос, без всякого стеснения. Машины гудят непрерывно. Уличные продавцы выкрикивают название своего товара так, будто их бьют палками и они взывают о помощи. Велосипедисты звонят, гудят в рожки и, не доверяя технике, пронзительно свистят и кричат, пугая зазевавшихся прохожих.

Велосипед в Каире удивительно вынослив. На ином катят по трое здоровенных парней: один на седле, другой на раме, третий верхом на багажнике. Лихо мчится разносчик из пекарни. На голове у него огромная корзина с нанизанными на палочки свежими рогаликами. Одной рукой он поддерживает ее, другой вцепился в погнутый руль, вихляет, орет, а раздувающаяся галабея, того и гляди, зацепится за встречную повозку.

Арабу велосипед заменил лошадь. Он молодецки вскакивает в седло со щегольской бахромой. Серебряные стремена и чеканную уздечку на велосипед не наденешь, зато его можно украсить двумя зеркалами, поставить три звонка разной громкости, укрепить над рулем флажок или портрет какой-либо популярной личности.

С треском катит мотоцикл. Его коляска самодельно расширена и удлинена по потребностям разросшегося семейства: в ней сидят четверо. Бесшумно мчится огромная мощная машина, последняя американская модель, и сухонький старичок в феске затерялся на огромном кожаном сиденье. Пестр Каир!

Пью чай на балконе. Пока еще не так жарко, женщины высыпали на плоские крыши богатых домов, где натянуты тенты и даже посажены деревья.

Крыша в Каире ночью — спальня; ранним утром и вечером — место отдыха. Там же склад всяческого добра, вроде обезноженных стульев, отслуживших свой век кривобоких кроватей и просто кусков дерева, которые никогда не валяются на улице в этой безлесной стране. Здесь же ночуют велосипеды. В домах победнее по крышам разгуливают куры.

Ближе к полудню солнце поджаривает Каир на адской сковородке. Кажется, если постоишь минут двадцать под его прямыми лучами, то начнет тлеть рубашка.

По-моему, после часу дня в Каире может сносно чувствовать себя только саламандра. Улицы совершенно пусты, магазины закрыты. Деловой день делится надвое перерывом на жару. Люди спасаются в тени, которая в эту пору совсем коротка.

Но вот солнце медленно спускается к горизонту. Открываются двери лавок, постепенно густеет толпа. Каир выходит на улицу.

В любви к уличной жизни каирец превосходит парижанина. Кажется, он покидает улицу только для сна, да и то неохотно. А многие и спят на улицах.

В Париже кафе занимают часть улицы. В Каире улица вторгается в кофейни, но у владельцев и посетителей нет ни малейшего желания отделиться от уличной сутолоки. Ни дверей, ни барьеров. Столики выставлены прямо на тротуар, Посетители — одни мужчины, только мужчины — сидят лицом к улице. Некоторые выдвинули стулья совсем к проезжей части, так, что пешеходы остаются у них за спиной, а под носом скрежещут тормозами такси. Кое-где стулья поставлены рядами, как в кино. Экран — сама улица с ее жизнью, всегда интересной старожилу.

В кофейнях почти никто не ест. Пьют холодную воду, кофе, чай. Пьют не спеша. За стаканом воды можно просидеть и час и два, разглядывая толпу или поджидая знакомого.

Во всех каирских кофейнях вместо еды и питья можно заказать только трубку. Мальчик тотчас притащит довольно сложное сооружение, имеющее мало общего с теми безделушками, которые чудаки европейцы по недоразумению называют трубками. Каирская трубка стоит на полу. В руках у курильщика ее гибкая часть с мундштуком. Мундштук делается из янтаря, чубук украшен арабесками. Дым проходит через сосуд с водой. Курят медленно, развалившись на диване или откинувшись на стуле. Иногда двое-трое, сидя вокруг столика, по очереди сосут одну трубку.

А это что за странные звуки? Неужели шарманка? Она! Я видел такие только на рисунках и в фильмах о Петербурге прошлого столетия. Шарманка оклеена картинками несколько вольного содержания. Одноглазый старик крутит ручку, гибкий подросток-акробат кувыркается на мостовой.

Парень несет за плечами огромную бутыль, примерно такую, в каких у нас перевозят серную кислоту. Только эта бутыль покрыта узорами, вокруг горлышка бахрома, внутри плещется прохладительный напиток со льдом.

А рядом ресторан на двухколесной тележке. Кушанья разложены под куполом из цветных, ярко раскрашенных стекол. Тележка дымит трубой, кушанья с пылу, с жару.

Но вот солнце садится в гущу домов и минаретов. Почти тотчас зажигаются вечерние огни: сумерки короче воробьиного носа.

Шумит, бурлит вечерний Каир. Работают все учреждения, конторы, банки, магазины.

Десять часов вечера, а в узких улочках и переулках старых арабских кварталов еще самый разгар торговли, игр, гуляний. Прямо на улице — вешалки продавцов старья. Они предпочитают полутьму, чтобы покупатель не разглядел заплатку на выцветшей рубахе. Некоторые лавки устроены просто в нишах, нет у них ни дверей, ни замков.

И что за смесь запахов! Подгоревшее масло, нежный аромат плодов манго, керосиновая гарь примусов, дым дешевых сигарет, нагретый асфальт, чеснок, напоминающее ладан неведомое благовоние…

При тусклом свете лампочки над входом в дом босоногая ребятня гоняет по переулку тряпичный мяч. Мальчишки подоткнули полы галабей. Тени мечутся по стенам. На крылечке сидят трое: пожилой толстый мужчина в феске и двое парней в солдатских рубахах. Поодаль на корточках черная фигура женщины. Она прислушивается к разговору, однако не смеет вмешиваться в дела мужчин. Возможно, это жена толстяка.

Скоро полночь, но люди не спят. По-прежнему густа толпа в узких улочках. Полны кофейни, и ребятишки азартно играют в арабские пятнашки.

Гортанный голос, нараспев, с паузами произносящий незнакомые слова, плывет над ночным Каиром. Это муэдзин, служитель мечети, призывает правоверных совершить очередную молитву.

Пять раз в сутки раздаются голоса муэдзинов, повторяемые множеством громкоговорителей. Пятым, последним призывом и заканчивается каирский день.

* * *

Согласившись стать моим спутником, доктор Мавлют Ата Алла несколько дней заканчивал свои дела. Я не торопил его, памятуя рожденную еще в средневековье арабскую поговорку: «День ученого ценнее, чем вся жизнь невежды».

Наконец мы вместе отправились в департамент информации, ведающий поездками иностранцев по стране.

— Что хотел бы дорогой брат из великой России увидеть в моей стране? — обратился ко мне чиновник.

Доктор обстоятельно изложил программу, составленную двумя «дорогими братьями». Чиновник внимательно записал все, одобрительно кивая головой.

— Окончательный ответ по поводу этой поистине великолепной программы дорогому брату будет сообщен, как я думаю, в самое ближайшее время.

С этой беседы в департаменте информации для нас начались чрезвычайно пестрые дни и недели. Иногда мы спали четыре-пять часов в сутки, иногда вынужденно бездельничали добрых полдня. Мы уезжали из Каира и возвращались в Каир не меньше десяти раз. Дважды мы пересекали даже границу страны. У нас бывали разные спутники. С первым из них мы познакомились во время той же беседы в департаменте информации.

— Пока уточняется программа, — сказал чиновник, — вы могли бы совершить несколько коротких поездок по окрестностям Каира на нашей машине. Они, несомненно, доставят вам удовольствие. И если, конечно, вы не будете возражать, я хотел бы представить вам спутника в этих поездках.

В комнату вошел распаренный блондин. Его плечи оттягивали два фотоаппарата и кинокамера.

— Знакомьтесь, ваш коллега Том Аллен из Канады. — Чиновник перешел с арабского на английский. — Ваши русские коллеги, позвольте вам представить.

— О, иес, — неопределенно пробормотал канадец, протягивая руку. — О, иес!

Блондин со светлой кожей северянина имел неосторожность знакомиться с Каиром, почтительно сняв шляпу. Солнце наказало его за это. Теперь Том Аллен выглядел неопытным курортником: кожа клочьями слезала со лба и носа бедного канадца и он стеснялся своего нелепого вида.

Чиновник предложил развезти всех нас по гостиницам на машине департамента. Ему хотелось, чтобы мы быстрее нашли общий язык, необходимый для совместных поездок.

Том Аллен показался мне, в общем, славным малым, немножко увальнем. По дороге он рассказал, что в Африке впервые, что должен написать несколько очерков для своей газеты, что очень тяжело переносит жару и что ему хотелось бы побывать в Сибири, которая, говорят, напоминает Канаду.

Машина остановилась у подъезда гостиницы «Континенталь».

— Ахмед! — Чиновник выразительно показал шоферу на портфель канадца.

— Эй, раис! — тотчас высунулся из окна шофер.

Раис, старший слуга у подъезда, открыл дверцу машины, взглянул на портфель и обернулся назад:

— П-ст, п-ст!..

Выросший из-под земли мальчишка схватил портфель. Вся эта цепная реакция заняла несколько секунд.

Когда мы подъехали к отелю «Гезира-палас», где жил я, доктор тоже вышел из машины.

— Если вы собираетесь и дальше изучать жизнь Каира с балкона этой гостиницы, то я едва ли смогу быть вам полезным, — сказал он. — Нам надо переехать в недорогой пансионат и жить вместе.

— Согласен! Но где мы найдем такой пансионат?

— Уже, — сказал доктор. — Он уже найден. Собирайте вещи и прикажите принести счет.

Пансионат занимал второй этаж старого дома. Привратник в застиранной галабее держал в руке белую розу и смотрел на нее глазами поэта. Комната была огромной, окна выходили в тихий переулок.

В столовой подали рис с какими-то специями, зеленый едкий перец и пресные лепешки. Вокруг сидели арабы. Мы были единственными чужестранцами.

Этот пансионат надолго стал нашим домом, и мы с удовольствием возвращались сюда после поездок.

Возле Каира немало уголков, которые непременно показывают гостям. Один из них — сооружения у начала нильской Дельты. Дельта часто пишется с прописной, потому что это не только дельта реки, но и важнейший район страны, сильно отличающийся от остальных.

Среди роскошных садов, где пальмы и густо разросшиеся смоковницы перемежаются полянками с подстриженной на английский манер травой, поднимаются грозные башни, сторожевые и орудийные. Это не замок, не крепость, а плотина. Ее достраивали при правителе, который бредил пушками и укреплениями.

К гибриду плотины и крепости мы приехали впятером: доктор, Том Аллен, Абу Самра, Осман и я.

Мухаммед Абу Самра, чиновник департамента информации, должен сопровождать нас во всех поездках по стране. Ему 25 лет, у него ладная фигура спортсмена, густейшие черные волосы, маленькие усики и ослепительная улыбка. Он уже не первый раз ездит с иностранными журналистами и писателями.

Осман — наш водитель. Это само добродушие и спокойствие. Осман грузноват, нетороплив и, как видно, любит поесть: не выпуская руля, он то и дело достает что-то из кармана и украдкой отправляет в рот.

Мы сидели в тени смоковницы, когда худой, высохший человек в белой галабее и красной феске, со старой кожаной сумкой через плечо подошел к нам и сказал по-английски:

— Не окажут ли мне уважаемые господа честь? Несколько маленьких фокусов, только и всего.

С этими словами он расстелил на траве тряпочку и вынул из сумки три медные ступки. Вслед за тем появились три мячика. Фокусник предложил Тому положить мячики под ступки. Затем он поднял их одну за другой — и три цыпленка, выскочив из-под ступок, принялись деловито искать в траве букашек.

— Это просто, — неуверенно сказал я. — Об этом писал, кажется, в «Огоньке» какой-то наш иллюзионист.

Когда показывают фокус, мы почему-то прежде всего говорим себе и другим, что это очень просто, что мы даже знаем, как все делается, но, к сожалению, забыли кое-какие подробности. Знаем лишь, что все очень, очень просто.

Должно быть, это общая черта зрителей всех национальностей. Фокусник, который ни слова не знал по-русски, угадал смысл моей фразы и предложил мне самому вырастить цыплят под ступками.

Тем временем собрались еще зрители. Мальчишки глазели на чудеса, раскрыв рты. Фокусник попросил меня и канадца взяться за концы длинной палки. Доктор получил кольцо. Фокусник попросил его отойти в сторону и дунуть на кольцо. Доктор сделал это не без колебаний и с таким видом, будто хотел сказать: «Это не очень-то солидно для ученого, но чего не сделаешь, чтобы доставить удовольствие легкомысленным друзьям». Он нехотя дунул — и кольцо оказалось у нас на палке. Я смотрел на Тома. Том — на меня, доктор — на кольцо.

— Еще раз, — строго сказал доктор. — Я сам буду держать, а Том пусть дует!

— О, иес! — согласился Том.

Мы с доктором взялись за концы, Том подул — и кольцо снова зазвенело на палке.

— Гала-гала, фокус-покус!

Мы вознаградили фокусника. Он с достоинством поблагодарил и хотел уйти, когда доктор обратился к нему по-арабски. Я увидел на лице фокусника почти то же выражение, которое минуту назад было у нас с Томом.

— Вы знаете мой язык? Кто вы? Откуда?

Доктор сказал и стал в свою очередь расспрашивать фокусника. Рагиб Мухаммед Гинди с семи лет выступает перед публикой. Отец его был фокусником, дед — тоже, а возможно, и прадед. Два брата Рагиба — фокусники в Порт-Саиде и Александрии. Заработок? Когда нет туристов — почти ничего. Все зависит от их щедрости. Он приходит сюда каждый день из деревни, которая за мостом.

— Не могли бы мы навестить вас? — спросил доктор.

Тень испуга пробежала по лицу фокусника.

— Господин, мое жилище слишком скромно… Но если таково ваше желание…

Мы пробирались среди возвращающихся с базара женщин, несших пустые корзины на головах, среди погонщиков ослов и верблюдов, вышагивающих по мосту с кипами хлопка. Впереди фокусник, за ним двое русских, обвешанный кинокамерами и фотоаппаратами «инглиз» (так египтяне называют англичан), затем ватага босоногих мальчишек и, наконец, с тихим урчанием ползущая роскошная американская машина департамента информации.

В узких деревенских улицах машина отстала. Худые собаки нюхали воздух, не решаясь лаять. Куры блаженствовали в пыли. Женщина поклонилась фокуснику и сказала что-то.

— «Я рада приветствовать тебя, моя сладость, но куда ты ведешь эту свору?» — спросила она нашего друга, — посмеиваясь одними глазами, бесстрастно перевел доктор.

Мы втиснулись в какую-то щель и поднялись по земляным ступеням на второй этаж. Испуганно шарахнулся прочь теленок. Фокусник толкнул дверь. Это был скорее чулан с крохотным оконцем, чем комната. На нарах сидела женщина, устало и безразлично кивнувшая в ответ на наши приветствия. Двое ребятишек возились в соломе на полу. Третий, совсем крохотный мальчик, лежал на стареньком одеяльце в жаре, в духоте, и мухи роились над ним. Ему было семь дней от роду.

Я вспомнил рождение своего сына, белые халаты, стерильную чистоту родильного дома, смущенных и счастливых отцов с букетами осенних астр… И острая жалость полоснула сердце.

Пробормотав что-то о пыли, я попятился прочь из каморки. Заметил ли фокусник мое состояние? К счастью, кажется, нет. Он с любовью смотрел на крошку и шептал что-то нежное и трогательное…

В Каир мы возвращаемся другой дорогой.

Что за белые здания на берегу канала, по которому медленно тянутся барки?

— О, там школа! — оживляется Абу Самра. — Школа, где учат учителей!

Гостей не ждали. Нет ни директора, ни заместителя, и нас принимает Сеид Рабия, парень неполных девятнадцати лет. Год назад он окончил вот эту школу, которая выпускает учителей для деревни, и пока оставлен здесь, чтобы помогать преподавателям.

Школа совсем молода, прошлогодний выпуск был первым.

— Двадцать палаток — вот все, что было у нас, — рассказывает Сеид Рабия, и глаза его горят. — Приехал министр просвещения. Все мы сели на землю под знамя республики — все сто пятьдесят человек, которые решили стать учителями. «Чего вы хотите?» — спросил министр. «Воды и света», — сказали мы. «Куейс» («Хорошо»), — сказал министр. Нам провели свет и дали денег на водопровод. Все остальное сделали мы сами. Мы сами строили, мы сами обрабатывали землю.

Не только канцелярия, но и все коридоры, все закоулки школы увешаны картинами. Их рисовали студенты. Когда я смотрел на них, мне вспомнились первые наши послереволюционные годы. Я был тогда мальчишкой и частенько заглядывал в окна «Студии пролетарских художников», занявшей нижний этаж каменного дома красноярского купца Полякова. Художники не прятали свои творения, стен в студии не хватало, и некоторые картины в погожие дни вывешивались даже на заборе. На них изображались мускулистые рабочие, пожимавшие руки обутым в лапти крестьянам, атаки красной кавалерии, бронепоезда, из труб которых валил густой дым, а пушки грозно извергали пламя.

Художников учительской школы тоже влекла революционная романтика и героика. Кажется, охотнее всего они рисовали битву за Суэцкий канал.

Маленькую комнату занял музей кустарных изделий. Студенты, собравшиеся из разных провинций, делали на досуге то, чему учили их отцы и деды. Один вырезал из корня буйволицу, да как здорово!.. А это что? Откуда у них наш украинский кувшин?

— Абрик, — пояснили мне.

Я сказал, что на Украине делают такие же сосуды.

— О, мир между нами! — воскликнул наш провожатый.

В комнате были еще и предметы деревенского быта. Здоровенная ложка-поварешка: такой и убить можно. Деревянные ступки для перца. Висячая лампа из полосок жести. Стулья, плетенные из пальмовых дранок. Глиняные балласы — кувшины для ношения воды.

Нас повели в поле. Я попробовал стать за плуг. Тяжело! Да это и не плуг вовсе, а скорее соха: деревянный брус, к которому снизу прибита металлическая пластинка, с трудом разрывающая пересохшую землю. Том с удовольствием запечатлел мои неловкие движения.

— О, иес! — смеялся он. — Я не думаю, чтобы вы могли прокормить себя в этой стране трудом земледельца!

Он шутил, но наш провожатый счел нужным вступиться:

— Я уверен, что русский друг быстро научился бы. Я благодарен ему за то, что он не погнушался трудом феллаха. И мы просим вас всех приехать к нам завтра, мы устроили бы обед, и пусть каждый расскажет о своей стране!

— Едва ли это возможно, — быстро, но решительно возразил Абу Самра, — у наших гостей уже разработана программа.

— Инша алла, — развел руками провожатый, — мир всем вам. И мир между нами!

* * *

Лишь побывав в Национальном музее второй, третий, четвертый раз, понял я, как велики заслуги человека, памятник которому поставлен перед зданием.

Огюст Мариэтт приехал в Египет в середине прошлого столетия. Он собирался купить парижскому музею несколько папирусов и тотчас вернуться в Европу. Но он остался в Египте до конца своих дней, и прах его покоится в древнем саркофаге — честь, которой удостаиваются лишь очень немногие!

Мариэтт сделал ряд важных открытий. Но самое главное: создав музей в Каире, он добился принятия закона, положившего конец расхищению египетских древностей. До той поры их беспрепятственно вывозил кто хотел и куда хотел. При Мариэтте находки, сделанные в египетской земле, стали оставаться на этой земле. Уже не в музеи Лондона или Парижа приходили ящики с саркофагами и мумиями — нет, с тех пор их бережно распаковывали в залах Национального музея.

Обычно я ходил по этим залам без доктора. Но перед поездкой в Амарну — туда, где жила Нефертити, — мы пришли вместе. Мы надеялись также выхлопотать разрешение на вход в «зал мумий», который закрыт для обычных посетителей музея. В него допускались только ученые-египтологи. Но, может быть, для нас сделают исключение?

На этот раз хотели обойтись без гида. Не тут-то было! Появился рослый мужчина с царственной осанкой и хрипловатым голосом:

— A-а, господин доктор! Какое удовольствие для глаз снова видеть столь ученого человека в нашем музее! Это ваш друг? Тоже ученый? A-а, катиб!

Катиб — это писатель. Доктор и гид переходят на арабский, обсуждая какие-то важные новости.

Когда несколько раз смотришь одни и те же музейные коллекции, начинаешь относиться по-своему и по-разному к каждой вещице. Одна заставляет возвращаться к ней снова и снова, другая оставляет равнодушным, третья становится любимой.

…Вельможа Рахотеп и его жена Нофрет сидят рядышком, в одинаковых позах. По-видимому, у нее на голове парик, губы неярко накрашены. Глаза из голубого камня со вставным хрусталиком кажутся подведенными. На шее ожерелье из нескольких рядов разноцветных пластинок. У мужа коротко подстриженные усы. Мода третьего тысячелетия до нашей эры не так уж устарела. Право, на улицах Каира можно увидеть сколько угодно рахотепов в галабеях и пиджаках…

Писец Ка-Иру-Хуфу поджал ноги и расстелил на коленях лист папируса. Какая-то важная персона будет ему сейчас диктовать, и в нее, невидимую, впился подобострастным взором полуобнаженный египтянин из подкрашенного известняка.

Иду к «деревенскому старосте».

Здравствуй, человече! С тобой заочно знакомы десятки, а может, и сотни миллионов людей. Твое изображение есть, наверное, в доброй половине книг о Египте, в трех четвертях книг о египетском искусстве да и во многих учебниках. Я представлял тебя в обычный человеческий рост, а ты мне всего по пояс. Но какой же ты важный, надменный, как твердо держишь посох!

Гид видит, что я остановился у фигурки «старосты».

— Обратите внимание, скульптура, включая согнутую левую руку, сделана из целого куска сикомора.

Хрипловатым голосом он рассказывает давно знакомую историю о том, как феллахи деревни Саккара, случайно откопав фигурку толстяка, собрались вокруг нее с криками: «Шейх эль-балад! Деревенский староста! Наш деревенский староста!»

Что за глаза у этой покрытой трещинами, коричнево-серой деревянной фигурки! Такой сквозь землю видит, от такого ничего не скроешь!

Он не холост, деревянный человечек: в соседнем зале есть подходящая фигурка, прозванная «женой старосты». Но брак этот исторически незаконен: фигурки сработаны в разное время, найдены в разных местах и поэтому разлучены безжалостными археологами.

А в действительности «деревенский староста» вовсе и не староста. Поднимай выше: толстяк, послуживший моделью для неизвестного скульптора, был вельможей Каапером, смотрителем великой пирамиды.

Толстяк Каапер жил во времена одной из первых династий, имена фараонов которой назовет не каждый. Для человека, далекого от египтологии, это как бы фараоны-середнячки, не то что Хеопс.

О жизни людей при их царствовании рассказывают нам изображения на стенах гробниц. Особенно известна гробница вельможи Ти, рабовладельца и крупного землевладельца. Она была открыта Мариэттом в Саккаре.

Рельефы, мастерски, четко сделанные на стенах залов и коридоров гробницы, как бы обращаются к грядущим поколениям из глубины веков: смотрите, четыре с половиной тысячелетия назад ваши далекие предки уже умели ткать, строить корабли, плавить золото, дубить кожи, изготовлять папирусы. Они были гончарами и охотниками, садоводами и пахарями. Но многие из них были рабами, и важный вельможа Ти недаром всюду изображен великаном, подавляющим их, возвышающимся над ними.

Многое узнаём мы о земной жизни вельможи Ти. Его развлекали танцовщицы — вон они, мы даже угадываем по рельефу, что каждый поворот танцующих сопровождался хлопком в ладоши. На суд к нему тащат по земле провинившихся. Он принимает дары. Он охотится на гиппопотамов, которыми так и кишат заросли. И крокодилов в его времена в Ниле водилось множество — видите, выползают из воды, — не то что теперь, когда настоящего нильского крокодила в Египте увидишь только в зоопарке.

Один из рельефов гробницы рассказывает небольшую историйку. Несколько пахарей пашут. В упряжках у них пестрые и белые коровы. Пахари размахивают палками, подгоняя животных. Но один из пахарей схитрил. Он выпряг корову из плуга, а мальчик проворно доит ее. Должно быть, пахарям не разрешалось этого делать. Иероглифы объясняют, почему нервничает пахарь, спеша развязать веревку, которой корове на время дойки опутали задние ноги: «Торопись, пока не вернулся пастух».

Но пастух задержался где-то по своим делам четыре с половиной тысячи лет назад и не возвращается до сих пор…

Иду из зала в зал, вглядываюсь в скульптурные изображения фараонов, собранные музеем. Величественный, хмурый Джосер, строитель ступенчатой пирамиды. Сидящий на троне властный Хефрен, Микерин с женой. Усеркаф в виде сфинкса.

Слово «фараон» кажется одним из древнейших, родившихся в долине Нила. Но ученые разъяснят вам, что оно чуть не на два тысячелетия моложе пирамид, в которых погребены фараоны. Хеопс даже не подозревал, что он — фараон. Египтяне в древности называли своих владык просто царями, а египетское слово «пер-о-о», перешедшее в древнееврейский язык как «фарао» и превращенное затем греками в «фараон», означало первоначально не персону властелина, а его дворец.

Пройдя по музейным залам сквозь пять веков, попадаю в Среднее царство, когда после междоусобиц Египет почти вернул прежнее величие. В эти времена изображения людей сошли со стен и превратились в глиняные фигурки, заполняющие теперь витрины. Это очень деятельный народ! Фигурки плотничают, ткут, прядут, поют, рыбачат, воюют, варят пиво.

Но почему именно пиво? Может, они варили что-либо другое? Где доказательства?

Есть доказательства! На стенках глиняных сосудов, найденных в одной из пирамид, оказался осадок. Его исследовали: пиво! И специалисты сумели даже определить рецепт древнеегипетских пивоваров, а потом, воспользовавшись им, сварить напиток. Знатоки, впрочем, нашли, что современное пиво куда вкуснее. Однако древнее было все же достаточно крепким, иначе зачем понадобилось бы высекать иероглифами поучение, которое пригодится и нам, далеким потомкам: «Никогда не пей слишком много пива, ты падаешь и ломаешь себе кости, и никто не протягивает тебе руки, твои же друзья продолжают пить и говорят: «Вышвырните вон этого пьяницу!»

Во времена Среднего царства те, кто трудился, не всегда покорно сгибали спины перед властелинами. В 1750 году до нашей эры произошло народное восстание — возможно, первое в истории человечества. Но папирусов, рассказывающих о нем, в Национальном музее нет. Они находятся в других крупнейших коллекциях мира.

Больше всего места в музее отведено не великим фараонам, прославлявшим самих себя и прославленных другими, а правителю, о делах которого почти ничего не известно.

Я говорю о коллекциях из гробницы Тутанхамона — из первой не разграбленной царской гробницы. Ее известность поистине всемирна.

Здесь драгоценнейший гроб из чистого золота — и зерно, пролежавшее в земле свыше трех тысячелетий. Здесь роскошный трон фараона — и складное походное ложе, древнеегипетская «раскладушка». Здесь все знаки грозной царской власти — и скромные венки из васильков, которые цветут в Египте весной и по которым установили, что фараон погребен между серединой марта и концом апреля.

Здесь не только фантастическая масса золота, но и множество вещиц, вплоть до игральных досок, набора железных инструментов, рассказывающих о том, что именно окружало фараона при жизни и, следовательно, должно было служить ему в потустороннем мире.

«У Тутанхамона» можно провести не один день. Каждый раз делаешь для себя маленькие открытия.

…Но вот возвращаются из канцелярии музея доктор и гид: разрешение на осмотр «зала мумий» получено, мы можем пойти туда в любой день.

Усталые, мы шли из музея по еще дышащим зноем улицам.

— Хорошо бы сейчас пива… — заискивающе начал я. — Можно и обыкновенного, не обязательно по рецепту фараона.

Доктор сделал вид, что целиком погружен в размышления.

— Да, — вздохнул он после паузы, — все у них было, уж если так-то говорить.

Доктор часто употреблял это странное выражение «уж если так-то говорить».

— У кого все было? — спросил я.

— У древних. Вас почему-то, как я понимаю, взволновало только пиво. Гм!.. Каждому свое, конечно. Кстати, о мумиях. Известно ли вам, что у одной мумии обнаружили протез вместо руки?.. Краски древних египтян не выцвели за четыре тысячи лет, а вот я купил у их потомков рубашку, и она начала выцветать на третий день. Все было у древних, даже, к сожалению, полиомиелит, детский паралич. Да-да, нашли же рисунок. Такой, знаете, реалистический рисунок юноши с сухой ногой, по которому любой врач районной поликлиники может поставить диагноз: последствия полиомиелита, перенесенного в детском возрасте, инвалидность второй группы…

— Но тайна болезни тех, кто побывал в гробнице Тутанхамона… — перебил я.

— Это особый разговор, — сказал доктор. — Тут вопрос спорный. Но зато бесспорно то, что когда вы будете писать о гробнице, то обязательно накрутите вокруг этой тайны несколько страничек.

Я сердито взглянул на доктора, но побоялся твердо сказать «нет»…

* * *

Весь вечер я читал о Нефертити и утром проснулся с мыслью: сегодня едем туда, где она жила.

Наверное, она не такая, какую мы, не египтологи, ее напридумывали. В фараонах есть что-то нечеловеческое — и в облике, и в поступках. Они — над своими современниками, они — как боги на земле. А в Эхнатоне, фараоне-еретике, проглядывал человек. Посмотрите хотя бы изображения: фараон всюду вдвоем с Нефертити. И дети не где-то у ног, как, скажем, на статуях храма Рамзеса в Абу-Симбеле, а на руках у отца и матери, у Эхнатона и у Нефертити. Это любовь, это семья…

Нефертити стала символом женственности и красоты, хотя она, может быть, и не очень красива. Она обаятельна.

Едва ли мы когда-либо узнаем подробности ее жизни. Нам далеко не все известно и о ее царственном супруге. Открытия последних лет позволяют предполагать, что у Нефертити в конце царствования Эхнатона была удачливая соперница, некая Кийа… Но тут еще много неясного.

Вот короткая историческая справка о царствовании фараона-еретика, сухая, как пергамент.

В период расцвета Египта во времена Нового царства в стране обожествлялись животные, стихии, небесные светила. Были божественные быки и крокодилы, был бог умирающей и возрождающейся природы Осирис, были боги Солнца и Луны, был бог Нила Хапи, был бог царской власти Хор и многие другие боги. То один, то другой бог становился главным; впрочем, в разных частях страны были свои главные боги, которым воздвигались великолепные храмы.

Когда на египетском троне воцарился фараон Аменхотеп Четвертый, главным богом считался Амон-Ра. Жрецы, служившие этому богу в Фивах, столице Египта, были грозной силой, с которой должен был считаться двор фараона.

И вот Аменхотеп Четвертый решился на шаг смелый и необычный. Он отменил поклонение всем старым богам во главе с Амон-Ра и единственным богом провозгласил Атона, которого изображали солнечным диском с лучами, похожими на длинные руки, простертые к земле.

Себя фараон объявил сыном нового божества и сменил имя на Эхнатон (Угодный Атону). В 1350 году до нашей эры он покинул Фивы, закрыв там храмы, и велел построить новую столицу Ахетатон (Горизонт Атона) примерно в трехстах километрах севернее прежней. Жрецы Амон-Ра утратили прежнюю силу и влияние; они люто возненавидели фараона, считая его еретиком, богоотступником.

В недолгое семнадцатилетнее царствование Эхнатона необычайно расцвело искусство, причем искусство правдивое и живое. Художники и скульпторы по-новому увидели человека, по-новому стали изображать его.

Судьба города фараона-еретика драматична. После смерти Эхнатона притихшие и лишенные было привычной власти жрецы тотчас объявили своего врага «преступником из Ахетатона». Они мстительно уничтожали его изображения, разрушали построенные при нем храмы, чтобы полностью возродить прежнюю славу Фив и свое былое могущество. Со временем было полузабыто даже место, где находился Горизонт Атона, и лишь в 1907 году возле деревушки бедуинского племени Тель эль-Амарна археологи произвели первые научные раскопки удивительного города Солнца…

Мы до рассвета выехали туда из Каира, мчались по берегу широкого канала и восход встретили в пути. Был базарный день. Крестьянки в черных платьях, поднимая пыль босыми ногами, тащили на рынок кур, кроликов, гусей.

Часам к одиннадцати мы были у поворота к району раскопок.

Когда Эхнатон строил свой город Солнца, канала не было. Но гиды, показывавшие его город, наверняка уже были. Я готов поклясться, что они вот так же облепляли колесницы путников, как облепили нашу машину их потомки. Наверное, они тыкали в нос папирусы, удостоверявшие, что именно они, только они одни — дипломированные, незаменимые люди, без которых вы ничего не увидите и ничего не узнаете в городе Солнца.

Обрастая толпой, катим мимо полей, где обмолачивают урожай. Дорога заканчивается у крутого обрыва. Внизу Нил. Заднеколесный старый пароход спускается вниз по реке. Две барки приткнулись к обрыву.

Так вот где жила Нефертити!

За рекой равнина, замкнутая и защищенная полукольцом гор. Выше по течению они светлым обрывом подходят к самому Нилу, потом отступают, освобождая место для человеческого поселения. Там и был город Солнца. Ниже горы снова выходят к реке.

Путеводители не рекомендуют туристам посещение этих мест: трудная, утомительная дорога, неудобная переправа.

Переправляемся на дрянной шаткой лодке. Похоже, что ее смастерили из обломков, оставшихся от кораблекрушения. Весла кривые, тяжелые, неудобные. Четыре человека с трудом выгребают против довольно сильного течения. Вместе с нами американец, преподаватель истории, и сопровождающие его двое студентов из Каира.

К противоположному берегу лодка не доходит: мелко. О ужас! Нас перетаскивают на плечах! Одного из каирцев, отнюдь не великана, роняют в воду.

— Инша алла! — разводят руками лодочники.

Ведь если бы аллах не пожелал, они донесли бы пассажира благополучно. Моя очередь. Я самый тяжелый, и вообще мне ужасно стыдно. Аллах пожелал, однако, чтобы меня доставили на берег сухим.

А на берегу уже гарцует ослиная кавалерия. От осла я отказываюсь. Лучше идти пешком. Меня отговаривают. Но классические путешественники преодолевали пустыню на верблюдах, не на ишаках! «Авось я пешой не отстану».

Но что это? Иду полным шагом, а кавалерия поспешает еще быстрее: песок становится глубже, и ноги вязнут. Погонщики вскочили на осликов по двое, в пешем строю остался я один. А на мне фотоаппарат, бинокль, сумка.

Ровно полдень. Палит нещадно. Сердце колотится, как после бега, пот заливает лицо. Еще раз меня соблазняют ишаком, но я и сам упрям как ишак…

Разрыв между мною и кавалерией все увеличивается. Погонщику в голубой галабее и босоногому мальчишке, очевидно, приказали покинуть сидячие места на ишаке, чтобы присоединиться ко мне. Моего знания языка достаточно для того, чтобы мы, помогая себе жестами, установили, что сегодня очень жарко, что наше путешествие до гор займет полтора или два часа, что туристов здесь бывает мало и что по дороге воды нигде нет.

Раскопки города Солнца мы будем смотреть на обратном пути, а пока шагаем к горам, где вырублены в скалах пещеры-гробницы придворных фараона.

Я давно уже убедился: многие арабы страдают от жары почти так же, как мы, северяне. Но вот в самом паршивом месте голой прокаленной пустыни — хижина, сложенная из земляных кирпичей. Если бы ее обитатели торговали водой или кока-колой… Нет, они просто живут в этом пекле. Может, последние поклонники бога Солнца?

Горы все ближе, ближе. Надо подниматься по крутой узкой тропе. Кавалеристы спешились, ослы останутся внизу. Мои спутники на негнущихся, затекших ногах сразу теряют преимущество. Я легко обгоняю их.

Тропинка кончается у пещеры, закрытой железными воротами. Они выкрашены под цвет гор. Наш главный проводник, вооруженный двустволкой (против львов, надо полагать), торжественно достает ключи.

Нет, в пещере отнюдь не прохладно. Горы, наверное, прогрелись до самой подошвы. В камне высечены три зальца, соединенные неширокими коридорами.

Многие из тех, для кого предназначались погребальные пещеры в скалах, пережили фараона. Бывшие царедворцы покинули опальную столицу. Гробницы не понадобились, но росписи на их стенах отражают многие события, происходившие в городе Солнца почти три с половиной тысячелетия назад.

В полутьме замечаю бегущих воинов. Они прикрылись щитами, копья наперевес. Они бегут по стенам, и это необычно и ново, потому что нигде и никогда раньше, до возникновения города Солнца, египетские художники не изображали бегущих людей.

Возле выхода из гробницы на стене остатки краски, передающей оттенок смуглого тела. Неясно обрисовываются две человеческие фигуры, изображенные в натуральную величину.

После полутьмы пещеры долина, лежащая внизу, ослепляет. Она мертва. Лишь кое-где угадываются следы забытых дорог или, быть может, каналов. Солнце палит нещадно. Кажется, сейчас начнет плавиться песок и зальет огнедышащей лавой далекую зеленую полоску пальм у нильского берега.

Тропинка ведет к погребальной пещере Мерира, высшего жреца Атона. На ее потолке остатки невыцветшей лазурной краски. Вот и картуш с изображением Атона. По стенам рассыпаны иероглифы, рисунки, узоры орнамента.

Наконец я вижу Нефертити. Очертания ее фигуры прорезаны на стене. В сравнении со знаменитыми, известными всему миру скульптурными портретами она здесь не так хороша и кажется непохожей. Но шея… Да, это ее тонкая шея и царственная головка. Руки согнуты в локтях, как бы для приветствия входящих. И на этих руках краска, передающая смуглость кожи.

А напротив Нефертити — Эхнатон. Так и хочется воскликнуть: «Боже, какая уродина!» Тоненькие ножки поддерживают чересчур широкие бедра и вздутый живот. А голова! Как бы приплюснутый с боков, сильно оттянутый назад череп, далеко выдающийся вперед подбородок! Любой из предшественников Эхнатона велел бы за такое надругательство над священной особой казнить художника.

Но многие историки убеждены, что Эхнатон как раз хотел, чтобы его изображали именно так, усиливая и преувеличивая недостатки, по-видимому, действительно болезненного и некрасивого фараона. Фараоны всегда изображались богоподобными. А ведь Эхнатон отверг прежних богов. Так мог ли он допустить, чтобы эти боги как бы возродились в его статуях, на его портретах?

В следующей пещере — Эхнатон на колеснице. Он во главе воинства маленьких фигурок. Изображение очень живое, полное движения. У лошадей, запряженных в колесницу фараона, сохранились голубые украшения гривы.

А изображение солнца над фараоном изуродовано: остались лучи, само же светило выщерблено с немалым усердием. Это, конечно, постарались жрецы Амон-Ра, уничтожавшие все следы культа Атона.

Еще пещера — и снова встреча с Нефертити. Она стоит за спиной Эхнатона, но фигура ее символически не уменьшена против фигуры фараона. Оба в лучах солнца. Оба обращены к Атону, изображение которого на этот раз уцелело.

За царственной четой склонились перед божественным светилом люди, много людей.

Мы переходим из пещеры в пещеру, звякают ключи. Глаза, привыкая к полутьме, различают картины празднеств и богослужений, дворцы и храмы, сцены из семейной жизни фараона и его приближенных.

Все устали, еле волочат ноги, а ведь пещер-гробниц свыше двух десятков. Проводники отказываются идти к последним, расположенным в стороне. Начинаем спуск. Желтые горы, желтые пески, ослики, понуро стоящие у подножия. А там, ближе к Нилу, был город Солнца.

По его границам фараон приказал выбить на стелах памятные надписи. Иероглифы рассказывали, что место для города выбрано фараоном по воле Атона, что в городе будет дворец Атона, что фараон хочет, чтобы его усыпальница была в горах над городом и чтобы там же было сотворено погребение «великой жены царя Нефертити».

Некоторые из этих памятных стел сохранились до наших дней.

Но сам город Солнца исчез. В начале прошлого столетия, говорят, путешественники могли по отдельным руинам различать его планировку, однако позднее жители окрестных селений растащили все, что казалось им пригодным для постройки хижин.

Город исчез с лица земли, но пришло время, когда археологи добрались до того, что оставалось скрытым под землей. Мы знаем теперь, где были главные дворцы и храмы. Они не поражали величиной и монументальностью — их строили слишком поспешно, большей частью из кирпича-сырца. Но зато сколько было в них прекрасных росписей, передающих дыхание и краски самой жизни!

Здесь же нашли поистине бесценный для науки клад: множество покрытых клинописью глиняных дощечек, оказавшихся дипломатическим архивом Эхнатона, который вел обширную переписку с ассирийскими, вавилонскими, хеттскими царями.

По раскаленной равнине мы возвращаемся туда, где был город. Бродим меж отрытых из-под слоя песка фундаментов. Они слежались, окаменели. Они ничего не говорят мне, я не понимаю их немой речи. Мои познания в археологии слишком ничтожны, чтобы воображение могло воздвигнуть на этих фундаментах стены домов и храмов.

Я хочу лишь знать, где нашли «ее».

— Вон там, где была мастерская скульпторов, — показывает проводник. — Нашли перед первой мировой войной и увезли в Германию.

«Ее» — это знаменитую скульптурную головку Нефертити. Немецкие археологи, нарушив закон, тайно вывезли находку за пределы страны. Говорят, скульптуру ловко скрыли под слоем гипса. Чиновник, проверявший, что вывозят археологи, принял аляповатую глыбу за грубую подделку, которую подсунули доверчивым немцам его соотечественники.

Мало на свете ценителей искусства, которым была бы незнакома головка Нефертити. Может быть, выразительнее всего сказал о ней археолог, первым увидевший ее: «Описывать бесцельно. Нужно смотреть!»

И сотни миллионов людей смотрят и не насмотрятся на творение гениального скульптора, почти три с половиной тысячелетия назад сумевшего передать куску сероватого известняка теплоту, обаяние и женственность царицы города Солнца.

* * *

Я думал, что увижу ряды саркофагов, поднятых на высокие постаменты. Мрамор, роскошные барельефы, великолепные украшения…

Но выцветшие светло-коричневые покрывала лежали в «зале мумий» на возвышениях, которые правильнее было бы назвать витринами.

Мумиям, сказали нам, нужна постоянная температура и покой: ведь внутри гробниц время и движение останавливали свой бег. Кроме того, зал стал усыпальницей людей царской крови, и шумный поток посетителей оскорблял бы их память. Наконец, не у всех выдерживают нервы: ведь мумия — не бесстрастный памятник истории, а человеческий труп, пусть необычный, но труп. Поэтому только часть мумий выставлена в Западной галерее, доступной публике. Остальные — здесь.

В этом музейном тихом зале нашли последнее убежище десятки всесильных властителей Египта. Здесь лежали мумии тех, кто, пошевелив пальцем, мог обречь на смерть сотни тысяч людей. Здесь было все, что осталось от наместников бога на земле, от строителей дворцов и храмов, от разрушителей городов и покорителей стран.

В застоявшемся воздухе непроветриваемого помещения пронумерованными музейными экспонатами хранились ссохшиеся тела «бессмертных», имена которых повторены в тысячах иероглифических надписей, во множестве книг и каждый день повторяются миллионами школьников и студентов на разных языках мира.

Я пожалел, что пришел сюда. Лучше бы фараоны остались в моей памяти каменными изваяниями на тронах, чем жалкими трупами почти черного, иногда коричневого, иногда желто-коричневого цвета. У некоторых белел черепной оскал зубов, у многих сохранились волосы. Изредка можно было угадать черты лица.

Позднее с помощью рентгена ученые исследовали мумии и обнаружили много интересного. Например, один фараон умер от инфаркта, который считается болезнью нашего века. Рамзес Второй перенес оспу. К удивлению ученых, оказалось, что древние египтяне были знакомы с лечением и даже протезированием зубов…

Научный сотрудник музея приоткрывает покрывала, коротко рассказывает о мумии, снова натягивает ткань, переходит к следующей. Он точен и бесстрастен. Он знает, что мы не специалисты, не египтологи, и ему, видимо, жаль тратить на нас лишнюю минуту.

— Фараон Секененра. Семнадцатая династия. Взгляните на голову: тяжелая рана, след боевого топора.

Фараон погиб в бою с азиатскими кочевниками-гиксосами, нашествием которых на Египет закончилось Среднее царство, а изгнанием началось Новое царство. Изгнал гиксосов Яхмос Первый. Вот он, в следующей витрине. На его мумии тоже след раны.

Я спрашиваю сотрудника музея, удалось ли, наконец, узнать секрет бальзамирования мумий? И как бы разочаровал его ответ тех царственных особ, которые придавали значение сохранению своего бренного тела!

Из описаний Геродота известно, сказал наш сопровождающий, что опытные египетские бальзамировщики извлекали у трупа внутренности, наполняли его различными благовониями, потом клали в самородную щелочную соль на семьдесят дней, затем обмывали и заворачивали тело в тонкий холст, смазанный клейкими смолами. Но главными бесплатными и поистине общедоступными бальзамировщиками были сухой климат и чистый воздух Египта. Археологи обнаружили трупы бедняков, тысячелетия назад попросту зарытые в песок пустыни, и некоторые из них сохранились лучше, чем тщательнейшим образом набальзамированные, обвернутые тканями и укрытые в саркофаги тела фараонов.

Я не могу сейчас вспомнить, мысленно представить себе мумии всех великих и не столь великих, увиденных в тот день. Особенно тягостное воспоминание оставили женские мумии. Нефертари, жена Яхмоса Первого. Коричневая мумия с провалившимся носом принадлежала женщине, божественную красоту которой воспевали современники. И я порадовался, что так и не найдена мумия Нефертити, что память о ней сохранилась лишь в чудесных скульптурах да в легенде о том, как много десятков лет назад со скал у города Солнца тайком спустились искатели сокровищ с найденным ими золотым гробом царицы…

Минуем несколько витрин, не открывая покрывал. Затем видим мумию, будто выточенную из черного дерева.

— Тутмос Третий.

— Неужели тот самый? — не удержался я.

Сотрудник музея посмотрел на меня с холодным недоумением. Так взглянул бы, наверное, наш гид на иностранца, воскликнувшего «Неужели тот самый?» при виде статуи Петра Первого.

— Тутмос Первый и Тутмос Второй тоже здесь, мы прошли мимо их мумий, но это именно Тутмос Третий, — подчеркнул наш провожатый.

Черная мумия принадлежала силачу и храбрецу, мастерски стрелявшему из боевого лука и на колеснице врезавшегося с мечом в гущу вражеских войск. Тутмос Третий, если можно так сказать, царствовал воюя. Он семнадцать раз водил войска в боевые походы. На юге воины фараона дошли до Четвертого нильского порога, завоевав большую часть страны непокорных эфиопов. Множество рабов пригнал Тутмос Третий в Египет и щедро раздавал их приближенным, а также жрецам храмов бога Амон-Ра. При этом могущественнейшем из египетских фараонов необычайно возвысились и украсились Фивы, а границы империи раздвинулись до Евфрата.

Мумия же этого человека неукротимой энергии, личности яркой, разносторонней, фараона-воина, в часы отдыха охотившегося на слонов, а иногда набрасывавшего рисунки для ваз, жалка. Да, жалка: как бы недоуменно поднятые брови, изуродованный нос, растянутый чуть не до ушей в нелепой усмешке рот…

А другой великий фараон, Рамзес Второй? Статуя сохранила нам облик высокого гордого красавца в полном расцвете сил. Мумия же этого фараона, царствовавшего целых шестьдесят семь лет и пережившего двенадцать сыновей, принадлежит дряхлому старцу. У него крючковатый птичий нос, тонкая шея и растрепанные редкие пучки рыжеватых волос над висками.

Вспоминают, как однажды в Каир приехали важные господа из Берлина. Они попросили разрешения сфотографировать и измерить уши мумии. Их интересовали только уши Рамзеса Второго, и ничего более. У приезжих были специальные измерительные приборы. Им важно было доказать, что у фараона «настоящие арийские уши». Господа действовали по заданию Гитлера и Геббельса. Расистам хотелось зачислить Рамзеса Второго в свои отдаленные арийские предки: великий фараон, с ним лестно породниться…

В зал Каирского музея, в свое последнее убежище, большинство «бессмертных» попало при необычных обстоятельствах. Мумии были найдены отнюдь не в пирамидах, и обнаружили их вовсе не египтологи.

Мы отправляемся к месту удивительной находки. Едем из Каира в Луксор.

Поезд бежит на юг. У станции навалены желтоватые горы стеблей сахарного тростника. Продают свежие финики и предлинные огурцы, похожие на кривые турецкие ятаганы. Вдоль дороги вышагивают верблюды, и шерсть у них не желтая, как на севере, а совсем светлая, почти белая.

Долина Нила все сужается. Здесь ее, стиснутую пустыней и голыми желтыми горами, можно видеть поперек всю сразу, от восточной границы до западной. В сущности, эта долина и есть Египет: пустыня, простирающаяся по обе ее стороны, почти необитаема.

Не буду описывать всемирно известные луксорские дворцы и храмы, изображения которых есть во всех учебниках… Город Луксор и его сосед, поселок Карнак, расположены там, где были «стовратные Фивы», столица Египта. Главная цель нашей поездки — Долина царей, или, как ее иногда называют, Город мертвых. Это на противоположном берегу Нила.

Накануне была душная ночь. Горячий ветер дул из Города мертвых. Лимонная луна висела над пальмами. Шумела листва, и одуряюще пахло цветами. Была пора москитов, они проникали сквозь сетки, натянутые в окнах отеля, и мы проворочались в постелях до рассвета, когда в дверь осторожно постучал Ахмад Яхья.

Луна еще виднелась за Нилом, а наша лодка уже отвалила от берега. На ее носу было выведено: «Тутанхамон». Обшитые кожей щегольские весла погружались в воду под монотонные выкрики-вздохи гребцов:

— Ы-лл-ла! Ы-лл-ла!

Лодка мягко ткнулась в берег, вдоль которого зеленели плантации бананов и сахарного тростника. Через полчаса мы были возле серых гор, прорезанных неширокой извилистой Долиной царей. Входы в гробницы напоминали огромные траншеи, заканчивающиеся дверной железной решеткой. Проводники наливали керосин в лампы, переругиваясь между собой.

В начале прошлого века итальянец Бельцони обнаружил в этой долине огромную гробницу фараона Сети Первого с алебастровым саркофагом. Саркофаг был пуст. Мумия из него исчезла неведомо когда. Никаких ее следов в гробнице не было.

Фараоны Нового царства не воздвигали пирамид. Они перестали также объединять свои могилы с поминальными храмами, поняв, что никакие стены, никакие запоры не спасут прах от ограбления и поругания. Неприкосновенность мумии, а следовательно, и бессмертие в потустороннем мире могла сохранить только тайна, абсолютная тайна места погребения. И, должно быть, люди, которым поручалось долбить в скалах Долины царей тайные пещеры, безжалостно умерщвлялись после того, как заканчивали работу.

Помогло ли это?

…Весной 1881 года в Луксоре появился иностранец, один из многих скупщиков древностей. Он был щедр, но хорошо платил только за подлинные редкости. Торговцы вскоре поняли это. Однажды иностранцу предложили статуэтку, подобных которой ни у кого не было. Он дал хорошую цену. Ему принесли еще и еще. И тут-то «иностранец» — он был сотрудником Национального музея в Каире — окончательно убедился, что воры-торговцы нашли какие-то неизвестные гробницы фараонов Нового царства, откуда и черпали сокровища.

Когда потянули за ниточку, следы привели к заделанному камнями отверстию высоко в скалах, неподалеку от Долины царей. Оказалось, что некий Абд ар-Расул, глава древнейшей династии грабителей гробниц, обнаружил вход в тайную погребальную камеру. Из нее-то он и брал редкости, осторожно сбывая их.

Абд ар-Расул во всем сознался и привел сотрудника музея к отверстию в скалах. Тот спустился вниз на веревке, зажег факел и оказался… среди множества саркофагов! В том, что стоял ближе других ко входу, судя по надписям, была мумия Сети Первого, которую Бельцони тщетно искал в гробнице Долины царей.

Пещера, вырубленная в скале, хранила саркофаги и мумии почти всех выдающихся фараонов Нового царства, в том числе Тутмоса Третьего и Рамзеса Второго. Сорок мумий, которые находятся теперь в последнем убежище — в Национальном музее!

Как попали они все вместе в одно подземелье? Надписи не оставляли сомнения в том, что прах фараонов был перенесен сюда жрецами из других убежищ, которые, очевидно, одно за другим стали известны грабителям. На этот раз выбор тайника был удачным: три тысячелетия пролежали здесь мумии, пока Абд ар-Расул, рыская по скалам, не наткнулся на искусно замаскированное отверстие.

Фараонов погрузили на пароход. Никогда еще ни одно судно в мире не перевозило одновременно столько царственных особ. Неизвестно, сопровождали ли их в Каир «Ка» и «Ба», но вдоль берегов Нила повсюду шли толпы, и мужчины салютовали из ружей, а женщины с криками скорби посыпали себя землей.

Какая ирония судьбы: фараонов прятали и перепрятывали от грабителей, но именно грабителю было суждено открыть тысячелетний тайник!

Тут я хочу на минуту отвлечься от судьбы мумий и проследить судьбу грабителей. Однажды в Нью-Йорке мне попалась в руки газета с сенсационной заметкой о раскопках. Вот она слово в слово:

«Археологическая экспедиция ведет лихорадочные раскопки на месте, где много лет назад была найдена гробница фараона Сети Первого, царствование которого было прозвано «золотым» и продолжалось 21 год. Рядом с гробницей недавно на большой глубине обнаружен подземный коридор. Высказывается предположение, что в конце коридора находится потайное помещение, где собраны все сокровища Сети Первого.

Сети Первый считался одним из богатейших фараонов. Мебель его дворца была вся из золота. Сокровища Сети до сих пор обнаружены не были. Не исключена поэтому возможность, что в подземной сокровищнице фараона будет найдено невероятное богатство.

Происходящие ныне раскопки финансируются богатым египтянином Али Абд ар-Расулом, владельцем крупного отеля и ансамбля артистов около так называемой Долины царей. Расул — внук человека, открывшего мумию Сети Первого, которая находится в египетском музее древностей. Саркофаг этого фараона был перевезен в Лондон».

Отыскался-таки след династии Абд ар-Расула! Потомков, как и предков, по-прежнему влечет блеск золота…

Обратимся, однако, к летописи находок и открытий начала нашего века. Когда в 1916 году Говард Картер начал в Долине царей поиски гробницы Тутанхамона, многие считали, что его ждут лишь неудачи и разочарования.

Имя этого фараона было тогда известно, пожалуй, только египтологам. Даже сейчас мы знаем о нем не так много.

После смерти фараона-еретика очень недолго царствовал молодой Сменхкара, который, возможно, был женат на старшей дочери Эхнатона. Когда Сменхкара умер, фараоном объявили девятилетнего мальчика Тутанхамона. Думают, что он считался мужем одиннадцатилетней дочери того же Эхнатона. Жрецы вывезли Тутанхамона из города Солнца, преданного забвению, а немного позднее варварски разрушенного противниками новой религии. Вероятно, юный фараон утвердил декрет о возвращении к прежнему культу Амона, составленный жрецами Фив.

Вот почти и все о нем. Царствовал Тутанхамон всего девять лет. Неизвестная болезнь скосила его в юношеском возрасте. Тутанхамона должны были похоронить в Долине царей — в этом твердо был уверен Говард Картер, начавший раскопки.

За шесть лет Картер вместе с лордом Карнарвоном, финансировавшим работы, планомерно и безрезультатно изрыли намеченный район. В конце концов неисследованным остался только небольшой участок, откуда они когда-то начинали раскопки — место, занятое хижинами возле давно открытой гробницы Рамзеса Шестого.

…Вот она, эта гробница. Нечто вроде вывески: «Гробница № 6, Рамзес VI, XX династия». Ахмад Яхья, наш проводник, постукивает тростью-зонтиком по полу наклонного коридора. Он тычет в стены, где сохранилась бледная роспись: иероглифы, фигурки. По наклонному деревянному трапу спускаемся ниже. Идем, идем… Опять трап. И наконец подземный зал, а в нем две расколотые глыбы саркофага.

— Так в большинстве гробниц, — говорит Ахмад Яхья. — Расписанные стены и пустые саркофаги. Но Картер был большим упрямцем. Он верил, что ему повезет. Говорят, он часто спускался сюда, в эту гробницу, и о чем-то раздумывал, даже разговаривал сам с собой.

Мы выходим на поверхность. Вход в соседнюю гробницу огражден невысоким барьером из камня.

— Вот здесь стояли хижины. — Трость-зонтик стучит по глыбам. — Картер велел снести их. Дело было в ноябре двадцать второго года. И подумайте, под первой же хижиной кирка ударилась о каменную ступеньку. Значит, шесть лет они ходили вокруг да около… Ну, а тут Картер сразу наткнулся на вход в гробницу. Дальше, вы знаете, все похоже на сказку. Дверь с неповрежденными печатями царского некрополя. Представляете, что почувствовал Картер! Затем печати Тутанхамона… Подземные камеры, полные сокровищ… Деревянный саркофаг, покрытый золотом сверху донизу. В нем другой, тоже весь в золоте. Нетронутый! То, о чем мечтали все, кто копал нашу землю, — и грабители, и ученые. Третий саркофаг, четвертый, и в нем еще саркофаг, уже из камня, а в том — три гроба, один в другом, и только в последнем, золотом, — мумия. Идемте!

Снова трап, на этот раз железный, потом наклонный коридор — и погребальная камера. Великолепный саркофаг, целиком выточенный из желтой кварцитовой глыбы.

Картеру, когда он смотрел на саркофаг, представлялось, что вокруг витают тени древних богов. С особым чувством касался он хрупких венков и гирлянд из полевых цветов, лотоса, ветвей оливы, сорванных задолго до нашей эры. С величайшими предосторожностями сняли археологи золотую маску с мумии фараона и увидели нежное и тонкое юношеское лицо…

Мумия Тутанхамона теперь находится в Долине царей. Забегая вперед, упомяну, что она пролежала непотревоженной до тех пор, пока в 1969 году крупные специалисты не произвели вскрытие, чтобы попытаться проникнуть в тайну смерти юного фараона. И тут выяснилось: вероятнее всего, Тутанхамон умер от кровоизлияния в мозг, которое произошло после сильного удара по черепу. Значит, убийство? Нельзя исключить такую возможность.

Я коснусь все же и «проклятия фараона», доставив тем самым злорадное удовольствие доктору, который, как вы помните, был уверен, что без рассказа о тайне гробницы мне не обойтись.

Вот начало этой странной истории. Вскоре после открытия гробницы скончался от неизвестной болезни лорд Карнарвон. Потом умирает его брат. Умирает секретарь экспедиции. Выбрасывается из окна высокого дома его отец. Когда смерть настигает рентгенолога, хотевшего сделать исследование мумии, в печати поднимается шум о «проклятии фараона», о таинственно-грозной каре всем, кто нарушил покой могилы. Внезапная смерть леди Карнарвон становится мрачной сенсацией мировой прессы.

Восемь лет спустя после находки в Долине царей остается в живых лишь один участник исследования гробницы —? сам Говард Картер. И именно он называет всю историю с «проклятием фараона» глупой болтовней, которую здравый человеческий разум должен с презрением отвергнуть, поскольку нет на земле более безобидного места, чем гробница.

Картер дожил до шестидесяти шести лет. Он умер в 1939 году. Но и после его смерти, даже в наши дни, время от времени о «проклятии фараона» вспоминают вновь — правда, лишь для того, чтобы найти научное объяснение смерти лорда Карнарвона и некоторых участников экспедиции, скончавшихся, возможно, от одной и той же неизвестной болезни. Высказывалось предположение, что причиной заболевания был вирус, содержащийся в помете летучих мышей; однако едва ли они могли проникнуть в гробницу. Было сообщение и о болезнетворных бактериях, обнаруженных в земле, которую археологи потревожили при раскопках.

* * *

Поезд Каир — Александрия переполнен. В четверг, канун дня отдыха — у мусульман он по пятницам, — состоятельные люди едут к морю, в город, который называют второй столицей Египта, восточным Парижем, жемчужиной Средиземного моря.

Основанная за? три с лишним столетия до нашей эры Александром Македонским и названная его именем, Александрия вскоре стала одним из знаменитейших и крупнейших городов мира. Жители современной Александрии совершенно твердо убеждены, что именно здесь человечество было осчастливлено рождением анатомии, географии и геометрии. Александрийский Мусейон — нечто вроде Академии наук — и Александрийская библиотека, самая большая в древнем мире, обессмертили название города. С Александрией связывают имена великих Архимеда и Эвклида, астронома Птолемея, географа Эратосфена и многих, многих других.

Наконец, именно над александрийской гаванью некогда горел огонь знаменитого маяка, одного из «семи чудес света»…

Город сначала показался мне тем же Каиром, которому вдвое поубавили жителей, но зато дали море. А поездив и походив по улицам и площадям, я нашел, что Александрия не столь своеобразна, как столица, и более похожа на европейский город.

По набережной, застроенной конторами пароходных компаний, банков, страховых обществ, толпы моряков шли к местному «Луна-парку». Слышалась разноязыкая речь. На рейде и у причалов дымили корабли. Пляжи скрывала масса разноцветных зонтиков.

В то время, о котором я рассказываю, Александрия еще не привыкла к кораблям под красным флагом. Позднее ее порт стал главными морскими воротами Асуана, а сам город породнился с Одессой. При содействии нашей страны здесь соорудили верфь для постройки морских судов.

Но, повторяю, все это было позднее, и в тот день, когда мы приехали в Александрию, к нашему большому огорчению, на рейде не оказалось ни одного советского корабля.

Отправились в музей египетских древностей, относящихся к греко-римскому периоду истории страны, полюбовались прекрасной мраморной статуей императора Марка Аврелия и гранитным изваянием черного священного быка Аписа с солнечным диском между рогами. Не менее величественный, чем император, бык высокомерно взирал на редких посетителей.

Куда теперь? К маяку? Или туда, где была знаменитая библиотека? Обратились к служителю, дремавшему на стуле подле священного быка.

— Александрийская библиотека была величайшим сокровищем древности, господа, — мгновенно перейдя от сна к бодрствованию, привычно начал тот. — Девятьсот тысяч экземпляров!

Тут последовал всем известный рассказ о том, как Юлий Цезарь, опасаясь, что его флот, попавший в ловушку на александрийском рейде, достанется врагу, велел поджечь корабли, а огонь перекинулся на берег и…

— Известно ли, по крайней мере, где была библиотека?

— Книги, рукописи, пергаменты погибли в огне, уважаемые господа, — продолжал служитель, уклоняясь от прямого ответа. — Но не все книги, надо полагать, потому что ведь еще что-то жгли и христианские монахи, когда четыре с половиной века спустя разрушали храм бога Сераписа. Я думаю, что они сожгли даже больше книг, чем погибло от пожара при Цезаре.

— Так где же была библиотека?

— Думают, что неподалеку от колонны Помпея. Но другие думают, что в другом месте.

— Нас, впрочем, больше интересует маяк. Не скажете ли…

— О, конечно, чудо света! — воодушевился служитель. — Как, вы не видели его?

Он увлек нас в соседний зал. А мы и не заметили этого рисунка! Волны плескались у подножия вполне современного небоскреба, увенчанного, однако, статуей бога морей Посейдона. Нет, серьезно, маяк был похож (на рисунке, во всяком случае) на здание, построенное не за три столетия до нашей эры, а в тридцатых годах нашего столетия.

— Зодчий Сострат Книдский создал это чудо. Сто семьдесят метров высоты, и у вершины пылал костер из смолистых деревьев, а зеркала отбрасывали его свет далеко в море. И корабли…

— Нам хотелось бы посмотреть то, что осталось от маяка.

— Посмотреть? Гм… Это не так далеко. Остров Фарос, где стоял маяк, соединен с берегом молом. Можно пешком. Но… остатки фундамента, больше ничего. Жалкие остатки… Почти никаких остатков…

Александрия знала вражеские нашествия, ее сжигали, бомбардировали с моря. Одна из мировых столиц, в которой жило около миллиона человек, к концу XVIII столетия превратилась в жалкий городишко с семью-восемью тысячами жителей.

Александрия славилась когда-то обелисками, так называемыми иглами царицы Клеопатры. Я видел их, но не в Александрии: одну на набережной Темзы в Лондоне, другую в Центральном парке Нью-Йорка. Их подарил англичанам и американцам один из правителей Египта. Говорят, хитрец надеялся, что из-за своего огромного веса подарки так и останутся в Александрии. Однако со временем англичане все же забрали свою «иглу». Они заключили обелиск в полый железный цилиндр. Превращенный в судно с рулем, он со многими приключениями был отбуксирован к берегам Англии. А вскоре забрали подарок и американцы.

Мы пошли все же на мол. Арабские историки еще успели описать маяк: он был разрушен землетрясением только в XIV веке.

— Маяк? Он стоял вон там…

«Там» — это в конце мола. Торчит на том месте невысокий форт, только и всего. Единственное из «семи чудес», действительно приносившее пользу человеку, исчезло почти бесследно…