С гребня великой плотины. — У тропика Рака. — Перемены в столице. — Наги человек в Африке. — Африканец Витька. — Труд и пот феллаха. — Семнадцать пирамид Хеопса. — Рождение чуда
И снова рассвет над Асуаном — на этот раз зимний рассвет, Здесь зима — лучшее время года: тепло и солнечно, как весной в Крыму.
На берегах — праздничные толпы. Люди пришли сюда затемно. И как почти семь лет назад, в памятный майский день, когда был перекрыт Нил, ни на минуту не смолкают восторженные возгласы:
— Садд аль-Аали! Садд аль-Аали!
Садд аль-Аали, великая плотина Асуана, — перед глазами. Осуществленная мечта многих лет. Надежда миллионов египтян. Не просто стена бетона и камня. Садд аль-Аали — это энергия заводам, а значит, работа для тех, кто ее еще не имеет, новые товары, нужные городу и деревне. Это воды полям, а значит, два-три урожая там, где зерна, брошенные в иссохнувшую почву, не давали даже всходов.
— Садд аль-Аали! Садд аль-Аали!
Но вот поют фанфары. В триумфальной арке, воздвигнутой на гребне плотины, разлетаются концы перерезанной ленты: гидростанция открыта, гигантское сооружение вступило в строй. Тысячи голубей взмывают над людским морем.
В этот же день, 15 января 1971 года, подписи приехавших на торжества Председателя Президиума Верховного Совета СССР и Президента Объединенной Арабской Республики скрепляют Декларацию, начинающуюся знаменательными словами:
«От имени Советского Союза и Объединенной Арабской Республики объявляем, что строительство Асуанского гидротехнического комплекса успешно завершено в установленный срок».
А за этими словами — нелегкие годы для страны пирамид, которая строит новую жизнь всего лишь два десятилетия. Нелегкие годы, скрашенные дружбой и братской помощью тех, кому не безразлична судьба египетского феллаха и вьетнамского партизана, иракского бедуина и чилийского пастуха…
Впервые я проехал по дорогам Египта много лет назад, вскоре после национальной революции 1952 года. Мне довелось затем видеть страну в разное время года — и в конце весны, и поздней осенью, и в период летнего разлива Нила. Во многих египетских городах бывал по нескольку раз. Я находился в Асуане в те дни, когда стало известно, что Советский Союз поможет египтянам строить Садд аль-Аали. Несколько лет спустя на моих глазах последний самосвал сбросил последнюю каменную глыбу, завершив перекрытие великой африканской реки.
Многое из того, что я видел при первом знакомстве с Египтом, исчезло в стране, по-новому перекраивающей жизнь. В первый приезд я встречался с видными египетскими капиталистами, с миллионерами. Позднее мне показывали национализированные крупные предприятия, владельцы которых думали, что все обойдется, что обычные капиталистические порядки еще долго сохранятся в Египте.
Я встречал в первый приезд помещиков, которых лишь слегка задела первая земельная реформа. Тогда они еще чувствовали себя хозяевами в деревне. Но с тех пор были приняты новые законы. Урезая наделы помещиков, землю распределяли между феллахами.
С гребня сегодняшней Асуанской плотины мне хочется оглянуться как на совсем близкое, так и на бесконечно далекое прошлое одной из интереснейших, одной из древнейших стран мира. Стержнем моего рассказа о недавних днях будет история великой плотины.
Для меня она началась поздней осенью 1958 года.
Асуан был тогда маленьким, тихим городком. Летом он почти вымирал: жара здесь дьявольская, самое пекло Египта. В октябре появлялись первые туристы. У подъездов оживающих после летнего застоя гостиниц их поджидали извозчики, чтобы везти на каменоломни, к неоконченному обелиску, так и оставшемуся лежать в скале, из которой его начали вырубать тысячелетия назад. На базаре молчаливые нубийцы продавали рога добытых в пустыне газелей и фигурки, искусно вырезанные из темного дерева. Между огромными камнями, которыми загромождено русло Нила, скользили парусные суденышки — дахабие, точно такие, какие ходили и сто и двести лет назад.
Выше Асуана Нил перегораживала тогда старая плотина, достроенная еще в начале века. Там же находилось управление, разрабатывавшее проект новой плотины. Мы приехали туда рано утром. Нас проводили прямо к директору.
Ибрагим Заки Хенауи приветливо протянул нам руку и со сдержанной яростью сказал чиновнику:
— Я же занят! Зачем вы их сюда притащили?
Он сказал это по-арабски, не подозревая, что мой спутник — арабист. Мы присели в уголке к деревянному столу, заваленному чертежами и образцами горных пород.
Ибрагим Заки совещался с приезжими иностранцами. Чиновник шепнул, что тут представители швейцарских фирм, а господин в безрукавке — крупный западногерманский инженер. Приезжие попивали воду со льдом, много курили и небрежно тыкали окурки в блюдечко с песком, заменявшее пепельницу.
Мы просидели так около получаса, перечитывая проспекты, захваченные из гостиницы: «Приезжая в Асуан, турист обнаруживает живописный провинциальный городок. Здесь сохранилась экзотика африканской действительности». О высотной плотине в проспекте даже не упоминалось.
Совещание затягивалось, и, прервав его на минуту, директор проекта попросил инженера Шакира показать нам место, выбранное для строительства.
По дороге инженер сообщил, что Нил у Асуана течет в крепчайшем каменном ложе. Глубина в сорок метров не редкость, а река быстра и норовиста.
Мы увидели старую плотину. Двухкилометровой невысокой стеной она перерезала Нил в том месте, где прежде бурлил труднопроходимый порог — знаменитый Первый катаракт. Ее строили только для орошения. Вода вырывалась из множества отверстий в нижней части плотины. Напор придавал струям почти горизонтальное направление. Эти водяные пушки на сотни метров вспенивали Нил. Какая бессмысленная растрата энергии великой реки!
Еще несколько километров асфальта — и машина выскочила на расчищенную от камней площадку.
— Здесь!
Дорога оборвалась возле кручи. Над Нилом нависали темные скалы, раскаленные октябрьским полуденным солнцем. Казалось, будто свирепый великан в раздражении разбросал, разворочал вокруг гранитные глыбы.
Знойный ветер перевевал принесенный из пустыни песок. Золотистые его струйки бежали по липкому асфальту, стекали в расщелины придорожного гранита.
Пейзаж был диким и мрачноватым. Только геолог и гидростроитель находят его восхитительным: можно ли желать лучшей опоры для плотины, чем этот гранит, проверенный на прочность еще создателями обелисков в честь богов и фараонов?
— Если все будет хорошо, плотина именно здесь станет копить сокровища Нила.
Инженер показал на противоположный берег. Там темнели такие же голые, безрадостные скалы.
Итак, новая дорога, зданьице лаборатории для испытания грунта да водопроводные трубы, наспех проложенные по уступам. Не богато! Но ведь и в Жигулях осенью 1950 года я видел лишь буксующие в прибрежной грязи тракторы и жиденькие треноги буровых вышек на огородах приволжского села. Оно стояло как раз там, где воды великой нашей реки работают теперь в турбинах Волжской ГЭС…
Путешествуя по арабскому Востоку в конце пятидесятых годов, я слышал о будущей высотной плотине, может быть, сто, а может, и триста раз. С узким каньоном возле Асуана связывалось будущее Египта.
Но, думалось мне, нелегко будет здесь справиться с Нилом, ох нелегко! Стиснутая скалами река зло и стремительно гнала сквозь каньон мутные воды тропической Африки. Шум доносился к нам на высоту. Вон парусную барку, пробирающуюся под крепким горячим ветром в сторону суданской границы, вдруг потянуло к водовороту. Суденышко завертелось, судорожно затрепетал парус, похожий на крыло птицы.
А жара! Правда, зимой в Асуане благодать: теплынь. Но сегодня, например, тридцать два градуса, и это в октябре. Летом же ртуть термометра подолгу не спускается ниже черточки «40».
— Сколько отсюда до тропика Рака?
— Напрямую? — прикидывает наш спутник. — Думаю, километров пятьдесят — шестьдесят.
— Только-то?! Так давайте завтра возьмем такси и…
Но инженер качает головой:
— Разрешается не меньше чем на трех машинах с цепями на колесах. Одна застрянет — другие вытянут. Пустыня, опасно. Застряли, остались без воды — верная смерть.
— Но как же здесь работать? Как строить?
— Ничего, здешний феллах привык. Тем, которые приезжают из Дельты, труднее.
— А европейцам?
— Совсем плохо. Долго не выдерживают. Летом здесь европейские туристы такая же редкость, как дождь. Вы же видели — гостиницы почти пусты.
Поджариваемые солнцем, вяло карабкаемся по камням.
— Здесь будет машинный зал, — говорит инженер и стучит каблуком, как бы пробуя надежность опоры.
— Так высоко?
Я все забываю о высотности будущей плотины: сто десять метров! Наша скала, с которой еле различимы люди на барках, конечно, окажется под водой.
— Деньги, деньги… — вздыхает инженер. — Двести миллионов фунтов на строительство первой очереди! Республика молода, у нас много нужд, а западные державы отказали нам в помощи, вы же знаете.
— Давайте спросим первого встречного: что он думает о Садд аль-Аали? — предлагаю я на обратном пути.
Первым встречным оказался каменщик Хишмет Сильданис, рослый парень из Асуана.
— Это руси, — сказал инженер. — Понимаешь: руси из Москвы.
— Москва? — переспросил парень.
— Ну да. Вот ему хочется знать, что ты сказал бы при встрече Ивану, который строит плотины на Волге. Слышал о Волге?
Но парень не слышал.
— Это русский Нил, понимаешь?
Хишмет закивал головой, подумал секунду:
— Ты мой брат, сказал бы я ему. Иван, давай строить вместе — такой была бы моя речь.
Тут иной читатель, пожалуй, подумает, что уж как-то очень кстати было это сказано: ведь немного времени спустя, той же осенью 1958 года, газеты всего мира облетело сообщение, что Советский Союз поможет строить великую Асуанскую плотину.
Но слова о братстве не мною были сказаны. Парень из Асуана не слышал о Волге, а о Москве он слышал и в том, где его настоящие друзья, разбирался.
Летят они в самолетах, качает их морская волна на палубах кораблей. В карманах у них паспорта с красной обложкой и золотыми буквами «СССР». В паспортах — визы посольств африканских стран.
Обладатели паспортов едут в Африку работать. Едут в одиночку, едут семьями. Едут не на месяц — на год, а то и на два, на три. Едут надолго, оставляя все, к чему привыкли, что им дорого, оставляя землю, на которой родились и выросли.
Едут потому, что их пригласили, позвали.
Господин президент попросил об этом нашего посла. Или господин посол некой африканской страны, посетив в Москве Министерство иностранных дел, обратился с соответст-ствующей просьбой.
Смысл этих обращений на высоком уровне примерно одинаков. Мы, сказал господин посол, решили строить завод, но у нас еще нет достаточного опыта; было бы хорошо, если бы советские специалисты согласились приехать в качестве консультантов. Или: мы думаем возвести на реке Тиваронго гидростанцию, но, к сожалению, наши инженеры встретились с рядом трудностей… Советский опыт разведок нефти заслуживает самых высоких оценок, и мы хотели бы пригласить…
Просьбы разные — смысл одинаков: приезжайте, пожалуйста.
И наши люди собираются в дальнюю дорогу. Едут искать нефть в мертвой пустыне, строить стадион на болоте, отвоеванном у непроходимых джунглей, лечить больных тропической лихорадкой, обучать охотников за носорогами искусству сталеварения.
Едут в одиночку, едут семьями, со своими Вовиками и Машеньками, с Валерками и Тамарками, привыкшими к детским садам, «Пионерской зорьке», лыжным вылазкам. В Африке «Пионерскую зорьку» не передают, лыж там нет, и многие вообще не верят, что вода может падать с неба белыми звездочками. Зато у Валерок и Тамарок появляется возможность увидеть тысячелетние баобабы, приручить смешную птицу абукрдана, выучиться болтать по-арабски или на языке одного из народов африканских джунглей.
Африка перестала быть загадочным материком из книг о путешествиях и географических хрестоматий, она теперь проще, ближе, понятнее. По Африке многие наши люди ходят на работу так же буднично, как ходили по земле Полтавщины или Ставрополья…
Примерно такие мысли занимают меня, пока «ИЛ-18», рейсовый самолет линии Москва — Каир, набирает высоту и ложится на курс.
Шесть лет минуло с той поры, когда я летел в Африку впервые, летел с посадками и пересадками, едва ли не целые сутки. А теперь… Мы с сыном вышли из дому вместе. Я поехал на аэродром, Никитка побежал в школу, крикнув на ходу, чтобы я не забыл насчет египетских марок. Когда он вернется из школы, я буду уже в Каире.
В самолете ни одного свободного кресла. Рядом со мной африканцы из Кении, молодые ребята в щегольских фуражках, таких же, как у пилота лайнера. Они окончили наш институт Гражданского воздушного флота. Оба говорят по-русски. Возвращаются домой; видимо, станут начальниками аэропортов. Их провожала толпа, они поднимались по трапу с балалайками в руках и с торчащими из всех карманов матрешками.
Африканцы — добрая треть пассажиров самолета. Летят также двое французов, муж и жена, тоже с балалайкой. Остальные — наши. Возвращаются в Африку из отпусков, из служебных командировок. Есть и новички.
Меня ждет в Каире заблаговременно вылетевший туда кинорежиссер Марк Антонович Трояновский. Через несколько дней строители Садд аль-Аали должны перекрыть Нил. Вместе с кинооператорами мы будем работать над документальным фильмом о стране и ее великой плотине.
Марка Антоновича я знаю давно. Он много снимал в Арктике и Антарктике, летал с первой воздушной экспедицией на Северный полюс, а потом неожиданно «заболел» Африкой, исколесил с кинокамерой Египет, мечтал пробраться к истокам Нила. Марк Антонович отличается редкостным хладнокровием и выдержкой, которые не изменяли ему ни на дрейфующих льдинах, ни на фронте, где он провел всю войну.
Еще в Москве нас обоих весьма заинтересовала карта Египта, которую мы увидели у одного крупного экономиста. На ней цветными кружками, треугольниками, ромбиками были обозначены места, где наши люди строили, проектировали, консультировали. Я насчитал сто тридцать значков!
За этими значками были новые цехи, металлургический завод в Хелуане, завод лекарств в Абу Заабале, учебные центры, трассы каналов, лаборатории исследователей и многое, многое другое.
Еще в Москве мы решили проехать из Каира в Асуан на машине, останавливаясь там, где работают наши. В самом деле, в Асуане около двух тысяч советских инженеров и рабочих, у них и клуб, и кино, и школа. А вот как живут наши одиночки среди людей с чужим языком, с незнакомыми обычаями, с другим укладом, с другой психологией, с иным отношением к труду? Как живет наш человек в Африке, если его Африка — тихий провинциальный городок, где впервые увидели загадочного «руси»?
…«Не курить, застегнуть ремни!» — вспыхивает красная надпись над входом в пилотскую кабину. Уже Каир? Да, идем на посадку.
— Вы готовы? — спрашивает Марк Антонович после первых приветствий, когда мы усаживаемся в машину.
— То есть? — не понимаю я.
— Да вот, думаю, завтра утром в Асуан. Как раз на этой машине. Саид, — тут Марк Антонович кивает в сторону шофера, который сдержанно улыбается, — хорошо знает дорогу и говорит…
— Марк Антонович, — чуть не кричу я, — дайте хоть на Каир взглянуть одним глазком! Нельзя же так!..
— Ладно, — вздыхает Марк Антонович. — Но послезавтра до рассвета — в дорогу.
Весь день мы носились по Каиру и пригородам, по знакомым улицам центра и по незнакомым улицам Миер аль-Гедида, нового района, или, вернее, каирского города-спутника. Мы объехали набережные Нила, и я пытался вспоминать, какие здания тут были и прежде, а каких прежде не было. Разглядывали город с верхней площадки новой ажурной башни «Панорама Каира», поднятой над Нилом выше высоты птичьего полета. Проехали через Гелиополис, район богатых вилл и особняков. Не знаю, много ли прибавилось здесь новых зданий, но толпа на улицах была куда проще, чем прежде, и уже не стояли у оград вереницы роскошных машин.
Некоторых обитателей Гелиополиса сильно пощипали. Еще совсем недавно они ворочали миллионами египетских фунтов, заседали в правлениях концернов, держали в сейфах толстые пачки акций, устраивали пиршества, о которых говорил весь Каир. Здесь жили люди, по выражению президента Насера, евшие золотой ложкой.
Эту ложку у них отняли. Сначала правительство прижало иностранные монополии. Каирские миллионеры потирали руки: меньше конкурентов! Но вот громом среди ясного неба ударил декрет о национализации египетского банка «Миср», тесно связанного с десятками египетских монополий. Встревоженные банкиры, фабриканты, владельцы крупных торговых фирм попробовали противиться политике правительства, пытались переводить капиталы за границу, но тут новые декреты обрушились на них. Постепенно под контролем государства оказались три четверти всего промышленного производства страны, все банки, все страховые компании, транспорт, судостроение.
В витринах Каира красовались свои, египетские, холодильники, египетские радиоприемники, египетские телевизоры на транзисторах — плоские, портативные, изящные. Ничего похожего прежде не было. За стеклом автомобильных магазинов блестели малолитражки «Рамзес» и «Наср». В витринах были многие другие товары, которые страна прежде получала за границей, а теперь производит сама.
У витрин толпились люди. Каирцы были лучше одеты, чем прежде. Но главное было не в одежде. Главное было в том, что человек из рабочего квартала, из перенаселенных районов каирской бедноты, понял, что его жизнь пошла по-иному, что в ней — перемены к лучшему.
Стало легче найти работу, потому что строилось много новых заводов. Каирский рабочий на государственных предприятиях работает семь часов, у него повысился заработок, он получает оплачиваемый отпуск. Представители рабочих появились в административных советах заводов и фабрик.
Нам надо было наверстать потерянный в Каире день.
Покинув столицу на рассвете, мы проскочили почти четыреста километров до города Асьюта и тотчас отправились в местный университет искать земляков.
Как же они обрадовались нам! Не знали, куда усадить, потчевали всяческими египетскими деликатесами, удивительно нежной нильской рыбой и даже московской копченой колбасой, сохраняемой для особо торжественных случаев…
Когда первый «руси» приехал в Асьют, ребятня собиралась у подъезда дома, где он поселился. Любознательных юных асьютцев особенно интересовали его уши. Уши были, в общем, такие же, как у арабов. Это доказывало, что слухи, будто русские, ложась спать, одно ухо подкладывают под голову, а другим прикрывают лицо, не вполне достоверны.
С удивлением убедился наш «руси», что его коллеги по университету тоже были изрядно начинены всякими небылицами. Нет, разумеется, они хорошо знали, что русским уши не заменяют подушку. Но в их вообще-то верные представления о советской науке странно вторгались бородатые комиссары, разгуливавшие в огромных сапогах из шерсти домашних животных… Все это давно позади.
В Асьюте наших специалистов раз-два и обчелся. Тот наш земляк, о котором пойдет мой рассказ, выглядит лет на сорок пять — возраст для советских «африканцев» сравнительно редкий, сюда едут кто помоложе. В действительности Сергею Николаевичу Калинину больше, значительно больше.
— Не думал, что пенсию буду выслуживать в Африке, — смеется он. — А ее, чего уж таить, ждать недолго… Я, знаете, в душе садовод. Глаза закрою — садик, садик, садик… Люблю я это дело!
Садик? Стоит только послушать, как говорит наш земляк о своих пятидесяти станках, которые он устанавливал в университетских мастерских и которые находятся теперь под неусыпным его попечением!
Он ужасно огорчен, что мы приехали в канун выходного дня, когда в университете всё уже на замке. Я едва отговорил его от попытки тотчас показать «свое хозяйство».
Наши «руси» поневоле живут замкнуто, в гости ходят редко: здесь не очень принято приглашать чужеземцев в дом. Отрада наших земляков — прогулки. Каждый вечер они, наслаждаясь относительной вечерней прохладой, делают один и тот же большой круг по одним и тем же улицам.
Сегодня мы кружим вместе. Сначала через центр с ярко освещенными магазинами и древними мечетями, потом по тихим кварталам, где в садах укрылись особняки асьютских богачей, потом по берегу Нила, потом вдоль какого-то пыльного пустыря, где одинокий фонарь высвечивает кроваво-красный куст цветущей акации.
— Знаете, собак боялся, честное слово, — с простодушным удивлением вспоминает Сергей Николаевич. — Тут дикие бегали, вернее, одичавшие. Идешь ночью, вдруг с пустыря мимо тебя стая… Да, всякое бывало… Языка я ни в зуб ногой, пальцами разговаривал. Когда показываешь, как на станке работать, пальцы еще туда-сюда. Ну, а о душевном? Ведь хочется с арабом, рабочим человеком, душевным словом перекинуться. И такая, бывало, тоска возьмет…
Сергей Николаевич круглолиц, громогласен, переполнен сердечной добротой. Мы убедились позже, что как раз он-то отлично ужился с местными жителями, научился обиходному разговору, ладит со стариками и детворой, ладит со всеми, не подлаживаясь, а покоряя прямотой и добродушием.
Наши русские — болельщики Асьюта. Я неосторожно заметил вскользь, что асьютский «небоскреб» — десятиэтажный новый дом в центре города — несколько скучноват на фоне живописной старины. Сергей Николаевич надулся:
— Как можно говорить этакое… Ведь сейчас темно, вы на него завтра утром взгляните — красавец! Нет, с утра первым делом сюда.
Утром наши новые друзья торопили с завтраком, боясь что мы чего-нибудь не успеем, чего-либо не увидим. Прежде всего потащили нас к «небоскребу», который при дневном свете действительно был гораздо симпатичнее. Заставили подняться на его крышу, откуда виден весь Асьют. Панорама была великолепной, я охал и ахал. Добрейший же Сергей Николаевич таял от удовольствия и все тянул меня за рукав:
— Нет, а вы посмотрите на Нил, вы на него, на красавца, взгляните, вон паруса-то какие!
В поездке по городу повторялась та же история:
— Нет, давайте повернем направо, арабы там такой домик отгрохали… А потом — на кладбище.
— Да зачем же на кладбище?
— Как это — зачем? Там, знаете, такие гробницы…
И конечно же, изрядную часть дня мы провели в университете, в студенческом городке. Сергей Николаевич не преувеличивал своей роли, не говорил: «мой университет», «мои мастерские», «мои станки», «мои студенты». И все же университет в Асьюте для него — свой.
У наших людей особая психология рабочего места. Тут свои огорчения и радости. И если это рабочее место перенеслось волей обстоятельства в Африку, это все равно твое место, твой труд, твое сердце! Наверное, потому-то наши рабочие и инженеры так быстро и так легко приживаются на африканских стройках. Приезжают, дивятся чужим нравам, стесняются, не понимая, о чем их спрашивают, а через недельку работают в Асьюте так же, как в Серпухове.
Позднее, уже в Асуане, один египетский инженер, который подолгу бывал у нас на Днепре и волжских стройках, сказал о советских специалистах:
— Когда ваши приехали, к ним присматривались. И увидели, что они наши обычаи уважают; вино пьют, но немного, а у нас говорили, что раз русские в бога не верят, раз им религия не запрещает пить вино, то они пьют его вместо воды, прямо с утра. А самое важное — увидели, что к людям они относятся как к людям. Не считают себя выше других. К нам приезжают некоторые господа с Запада… Приезжает такой господин и ведет себя… ну будто он сверхчеловек, этакий маленький божок с дипломом. Вы меня понимаете? Мы таких не любим. Арабы — гордый народ.
…Последний вечер в Асьюте. Делаем прощальный круг по городу — привычный ежевечерний круг наших друзей. Одуряюще пахнут невидимые цветы. Под луной серебрится Нил.
Шагаем молча, обо всем главном переговорили, а ночь так хороша. Но что это за странные звуки? Откуда они? Из темной мечети, подле которой жмутся несколько фигур.
«Вах… Вах… Вах…»
Помпа? Но зачем в мечети помпа, да еще ночью?
«Вах… Вах… Вах…»
Нет, похоже на человеческие голоса.
— Вот собрались, и все враз, все враз, — нехотя говорит Сергей Николаевич. — И так часами…
Я представил гулкую мечеть, лунный луч на полу, темные фигуры, отрывисто, в молитвенном экстазе вскрикивающие все враз. Это, наверное, радения дервишей — монахов одной из мусульманских сект.
Мы шли, не говоря ни слова, а вслед нам неслось приглушенное:
«Вах… Вах… Вах…»
— Африка… А что Африка? — неожиданно сердито, будто споря с нами, вскричал Сергей Николаевич. — Народ-то все равно хороший, верно? Это главное!
Гирга?
Ну кто из вас слышал об этом городке в нильской долине, затерявшемся между Асьютом и Луксором?
В школах Гиргу не проходят, на картах страны жирный шрифт не для нее. А поскольку история не наделила Гиргу памятниками древности, то и для туристов этот главный город одноименной сельскохозяйственной провинции звук пустой.
Мы знали, что в Гирге, около которой на карте был нарисован ромбик, работают наши мелиораторы. Первый встречный передал нас второму, второй показал улицу, третий — дом, четвертый ткнул пальцем в дверь на первом этаже:
— Фамеко! Мистер Фамеко!
«Мистер Фамеко», он же руководитель гиргинского отряда советских специалистов Владимир Николаевич Фоменко, встретил нас сдержанно. Но ровно через три минуты все мы были устроены, через пять — знакомы со всеми членами отряда, а через пятнадцать — блаженствовали в ваннах.
Владимир Николаевич оказался человеком дела: «Эмоции потом». Без лишних слов он выяснил, что нам хотелось бы запечатлеть на пленке, и тут же наметил, когда и где именно мы сможем это сделать.
Через полчаса все мы тесно сидели за общим столом, болтая о прохладной московской весне, новых стихах и фильмах, программе торжеств в Асуане и о матчах «Спартака», за который болели все, за исключением Юнусова-младшего, который еще не определил свои футбольные симпатии.
Отряд Фоменко помогает тем, кто перестраивает крупный оросительный канал. Его расширяют, углубляют, спрямляют, готовят к приему большой воды.
— Проект арабский от начала до конца, — сказал Фоменко. — Превосходные ирригаторы! У них какое-то наследственное тончайшее инженерное чутье во всем, что касается орошения. Аккумуляция опыта множества поколений, начиная с дофараоновых времен. Тут мы учимся, а не учим.
Утром поднимаемся чуть свет, едем с новыми друзьями по пыльному узкому проселку… Ба, советские землесосы! Приткнувшись к берегам канала, они всасывают со дна густейший раствор благодатного нильского ила и гонят его по трубам подальше на берег. Феллахи из ближайшей деревеньки нагребают грязь в корзины, тащат на свои поля.
Вот вам размежевание эпох: по одну сторону канала гудение моторов, бугор, намытый землесосами, землемерные рейки, стальные трубы; по другую — хижины из камыша, женщины с глиняными кувшинами на голове, буйволица, медленно волочащая тяжелые салазки: так обмолачивали урожай и триста, и пятьсот, и тысячу лет назад.
Фоменко знакомит меня с феллахами, ставшими помощниками багермейстера на землесосах. Марк Антонович с тяжелой кинокамерой карабкается на шаткий помост из досок, выбирая точку для съемки. Неведомо откуда появившиеся мальчишки преданно сопровождают его, норовя в самый неподходящий момент тщеславно выскочить перед объективом.
— Муш куейс! Нехорошо! — сердито кричит Марк Антонович.
Он заставляет Фоменко раз пять подниматься к пульту землесоса, сам ложится на землю, чтобы снять несколько кинокадров с нижней точки, месит перекачиваемую со дна грязь; сгорает на солнце, обливается потом, покрывается густейшей пылью — одним словом, работает, как обычно…
Вечером я был гостем Захара Юнусова и его жены Веры. Захар самый молодой в отряде, родом он из Башкирии, по специальности тракторист. Служа в армии, научился работать на бульдозере и немного на экскаваторе. Его всегда тянуло в Арктику. Он сам не знает почему. Прежде всего, наверное, потому, что там трудно. Захар зачитывался книгами о подвигах арктических путешественников.
— Вот люди, вот люди! — восклицает он. — Это же какую волю надо было иметь!
Вера, библиотекарь по специальности, тоже не прочь была поехать, скажем, в бухту Двух медведей или на мыс Челюскина: библиотекарю везде найдется дело, а она ведь и стряпать умеет, и всякой другой работы не чурается.
Захар подал заявление. Но подумайте, как не повезло: работники его специальности временно на полярные станции не требовались. Ждать? Ждать не хотелось. Захар пошел в ЦК комсомола. «В Арктику? А почему бы, товарищ, не в Африку? Разница всего в двух буквах и в одном знаке: в Арктике — минус сорок, а в Африке — плюс сорок».
Вера обрадовалась: Африка! В ее памяти еще свеж был школьный учебник истории древнего мира, раскрашенная таблица с белым храмом и пальмами, рисунки пирамид и статуй фараонов.
— Вот и приехали, — как бы все еще удивляясь, говорил Захар. — Первым делом — к пирамидам. И храмов насмотрелись. Бывали вы в Лусоре? Там в храмах краска сохранилась с фараоновых времен. Вот это краска! А какие колонны! Мы сейчас всей нашей техникой здешний гранит едва пробиваем, а они, древние-то египтяне…
Тут в соседней комнате раздается рев Юнусова-младшего. Утирая кулачком мужественные слезы, он появляется в дверях заспанный, в длинной рубашонке.
— Не хочу-у-у такой сон смотреть! — басом ревет он. — Не хочу!..
Витьке скоро четыре года. Африка останется первым воспоминанием его детства. Если он в Юнусова-старшего, много удастся ему повидать!
…Чем дальше на юг, тем заметнее, что стройка Асуана втянула в свою орбиту всю нильскую долину, что ее строительная площадка — вся страна.
Весна была томительно жаркой и сухой, пыль поднималась над долиной и долго держалась в воздухе. Рубчатые следы скреперных колес тянулись всюду, горы вырытой земли местами подступали к самой дороге, надолго скрывая горизонт. Казалось, что страна навеки утратила покой и уже никогда не сможет замедлить этот сумасшедший, невиданный для нее разгон.
Останавливая машину, мы карабкались на земляные валы, чтобы сообразить, где Нил и откуда может пойти вода. Чаще всего, грязные и потные, с раздражением вытряхивая землю из башмаков, мы возвращались не солоно хлебавши, потому что Нила не было, а виднелись лишь каналы разной глубины, старые и новые, валы земли и облака пыли, в которых рокотали моторы.
В одном месте работал, как выразился Марк Антонович, «многоковшовый шагающий экскаватор». На штурм вышли тысячи феллахов. Разбившись на артели, они состязались с землеройными машинами. По тропинкам, протоптанным босыми ногами, непрерывно двигались вереницы людей. Вверх — вниз, вниз — вверх. Одни нагребали землю в плетеные корзины, другие торопились вынести эти корзины по крутым откосам и, высыпав содержимое, бежали назад. Вниз — вверх, вверх — вниз.
Потом мы долго ехали вдоль другого канала, сухого и непонятного: не то осушенного, не то ждущего воду. На голом откосе каркали вороны. Женщины в черном с кувшинами на голове пересекали дорогу. Они уходили за водой куда-то дальше. Куда? Мы опять поднялись на откос.
Да вот он, Нил! Наконец-то! До него метров триста, и к нему, увязая в песке, тянутся вереницы женщин.
Женщины в Верхнем Египте обычно не участвуют в самых тяжелых полевых работах. А прошагать несколько раз в день от той вон деревушки, приткнувшейся к жародышащему плато, прошагать с кувшином на голове через сухой канал, карабкаясь по его склонам, потом проделать тот же путь, имея уже не меньше ведра воды на голове, — это что же, увеселительная прогулка? Да еще под черной накидкой, босыми ногами по камням, на которых, наверное, можно жарить яичницу.
Ласточки носятся низко-низко. «К дождю», — сказали бы у нас. А тут дождя надо ждать лет этак пять, а то и десять… Вот вам и верные приметы.
Канал тянется до самых окраин городка Исны.
За белым забором — фруктовый сад, огромное дерево манго прикрывает одноэтажный просторный дом.
— Помещичья усадьба! — смеется Марк Антонович.
Сам «помещик» Константин Васильевич Свитов спешит нам навстречу. Какие новости в Каире? Давно ли мы из Москвы? Но Марк Антонович, который любит во всем порядок, прежде всего осведомляется о канале.
— Канал? — переспрашивает Свитов. — Есть старый и есть новый. Совсем новый. Вдоль него вы и ехали. Это большой канал для большой воды. Ясно?
Сознаемся, что не очень. Инженер рад просветить новичков.
— Здесь было бассейновое орошение. Как в древности. Как при фараонах. Разливается Нил, заливает всё на два месяца. Потом земля начинает подсыхать, ее пашут, засевают и собирают один урожай. Понимаете, один! Это и есть бассейновое орошение. Как при фараонах. Шесть месяцев земля пустует. В Верхнем Египте эта старая система сохранялась до сих пор. Теперь Садд аль-Аали покончит с ней. Канал, который вы видели, оросит много земли. Но счет надо вести не только по площади. До сих пор здесь снимали один урожай. Теперь, при круглогодовом орошении, будут получать два-три. Вот вам арифметика Садд аль-Аали. Для здешних феллахов это как сказка.
Свитов кончал политехнический институт в Куйбышеве. И жена его, Алла, тоже волжанка. Работали на ремонтном заводе. Пришла заявка: нужны люди в Африку. Африканская жара не очень пугала: летом в засушливом Заволжье ведь тоже бывает за тридцать, а кто привык к тридцати, перенесет и сорок.
Смотрел я на семейство Свитовых и думал: легок на подъем наш человек! Спрашивал у многих наших людей в Африке, что заставило их сняться с насиженных мест, долго ли они раздумывали, прежде чем решиться на такой шаг. И что же? У большинства, особенно у молодых, все решалось быстро, без колебаний: хотелось увидеть, узнать мир.
Свитов пришел домой, сказал жене: «Алла, предлагают в Египет». — «В Египет? Надо же! Конечно, поедем!» Прилетели в Каир под Новый год. Остановились в отеле «Виндзор». За окном дерево цветет розовым цветом, маленький сынишка хнычет: «Где снег? Хочу на коньках…»
Потом приехали вот сюда, в Иену. Тут работает около сотни наших машин, надо помогать их осваивать. Свитовы соскучились, конечно, по Волге, хотелось бы посмотреть, как там… Но вообще-то скучать особенно некогда.
К нашей машине, остановившейся у канала за Иеной, направляется какой-то индиец. Смуглое лицо, короткая бородка чернее воронова крыла — даже отливает сизым, — черные пронизывающие глаза. Недостает только чалмы.
— Здравствуйте, товарищи! — говорит индиец с сильным акцентом.
Мы онемели. Он бросает взгляд внутрь машины:
— Кино, да?
— Где вы так хорошо научились говорить по-русски? — спрашиваю я.
— Не так хорошо. Приехал сюда, чтобы совершенствовать свой арабский и русский.
— Давайте познакомимся, — осторожно говорит индийцу Марк Антонович. — Кинорежиссер Трояновский.
— Трояновский? Очень приятно. Слышал о вас.
— Вот как? — Марк Антонович польщен: индиец, а знает!
— Рад познакомиться. Абульфаз. В Египте на практике. Окончил факультет восточных языков. Есть такой в Баку.
— Так вы азербайджанец?!
— Из горного села неподалеку от Нахичевани. Здесь — переводчик при наших изыскателях. Строим канал для воды Садд аль-Аали. Поворачивайте к нам, да?
За поздним ужином я расспрашивал Абульфаза о феллахах. Марк Антонович, по обыкновению, заперся в темной комнате, и перезаряжал кассеты. Шофер Саид оставался с нами.
— Я хожу по деревням, у меня тут везде знакомые, — говорил Абульфаз. — Настоящий народный язык — у феллахов. Поговорки и пословицы очень интересны. Есть такие, что нам с вами как раз подойдут. Вот например: «В чужой стране и зрячий слеп». Почему? Потому что «У каждого дерева своя тень, у каждого народа — свои обычаи», и пока ты их не узнаешь, не поймешь, будешь зрячим слепцом, да? И еще в Египте говорят: «Выучил новый язык — узнал новых людей». Нам хочется больше узнать о феллахах, феллахам — о нас. Идешь по деревне, тебя остановят: «Можно с тобой говорить, руси?» — «Пожалуйста!» Или в поезде едешь. Узнают, откуда ты, и сейчас начинают спрашивать. Отвечаешь. За весь Советский Союз отвечаешь. Феллах спрашивает: «Деньги у вас есть? Религия у вас есть? Феллахи у вас есть?»
Абульфаз хорошо знает египетскую деревню. Да, за последние годы сделано много. Феллахов впервые избирают в Народное собрание, в парламент, феллахи заседают в Каире вместе с президентом. В деревнях появилась чистая питьевая вода, строятся школы, ребят учат бесплатно, стало больше врачей. Но разве короткие годы способны изменить все, что сложилось за тысячелетия гнета и бесправия? Верно, среди феллахов распределено немало земли, однако безземельных еще много и живут они трудно. Вот сейчас несколько тысяч работает на постройке канала…
— Привезли с собой сухие лепешки из дома. Размачивают в воде и едят. У некоторых есть еще с собой сыр. Из снятого молока сыр, калорий мало, его бы хорошо тем, кто хочет вес терять. Еще лук. Феллах везде лук найдет. От такой еды силы настоящей нет. А работа весь день на солнце.
Спрашиваю Абульфаза, что здешние феллахи думают о великой плотине.
— Феллах? Он не думает о плотине. Он не представляет себе плотину так, как представляем мы. Садд аль-Аали для него больше, чем сооружение. Если ему сейчас живется туго, он говорит: «Ничего, скоро будем кончать Садд аль-Аали, будем жить лучше, будет свет, телефон». Зачем ему телефон? Он видел: в городе телефон, в полиции телефон. Значит, это нужная штука, раз она у важных господ. Телефон как мечта, понимаете? Земля, вода — это уж само собой, но еще и телефон. Феллах — ведь он поэт, мечтатель.
Абульфаз на минуту уходит в соседнюю комнату и возвращается со стопкой книг. Книги очень старые, дорогие. Абульфаз влюбленно гладит корешки. Когда удается вырваться в Каир, он сидит в библиотеках над древними рукописями: ведь в давние годы некоторые азербайджанские философы пользовались арабским языком, арабские ученые и путешественники писали об азербайджанцах. Он узнал много нового, сделал интересные переводы. Кроме того, составляет русско-арабско-азербайджанский технический словарь.
Утром Абульфаз поехал с нами. И как хорошо понимали его феллахи! Уроженец горной деревни, сам еще недавно корнями связанный с землей, он знал их беды и надежды.
…После встречи в Египте мы переписываемся с Абульфазом. Он вернулся в свой Азербайджан, стал кандидатом наук. А Свитова, «помещика» из Иены, я летом 1970 года разыскал на Волге, в молодом городе Тольятти.
Крылатая фраза Геродота, что Египет — дар Нила, в сущности, не точна. Пять тысячелетий лишь труд земледельца превращал великую реку в источник живой воды, питавшей корни могучей цивилизации. Сегодняшний феллах — потомок египетских патриархов земледелия. Он пашет те же земли, которые пахали они. Из каждых трех жителей современного Египта двое, продолжая дело предков, трудятся в деревне.
По дороге к Асуану, как и на дорогах Ирака, — кроны пальм и согнутые спины феллахов. Отправляемся в предрассветный час, а всюду уже смутно белеют фигуры тружеников. Полдень, сорок пять градусов в тени — на полях полно народу. Закатное солнце, коснувшееся на горизонте верхушек пальм, по-прежнему видит согнутые спины. Вот блеснул его последний луч, и только тогда, стараясь опередить стремительно надвигающуюся африканскую ночь, уходят феллахи с полей.
В пыли дорог темные силуэты движутся на гаснущем лимонном закате: люди верхом на осликах, на верблюдах, люди, устало бредущие с мотыгами на плечах, овцы, буйволы.
Горьковатый дым стелется над деревнями, где в этот поздний час растапливают очаги. А люди идут и идут по дорогам — люди земли, в поте лица добывающие нелегкий хлеб свой…
В пейзаж нильской долины, в бесконечную череду серых скучных деревень, вписались теперь сотни образцовых «социальных центров». Там школы, медицинские пункты, водопровод, машины, здания новых сельских кооперативов. И все же лишь Садд аль-Аали окрыляет египетского крестьянина. Великая плотина — это два миллиона триста тысяч федданов [2] земель, из которых миллион триста тысяч осваивается вновь, а миллион переводится с бассейнового на круглогодовое орошение. И это — для феллахов!
Мы приехали в Асуан после полудня. Но куда исчез тихий, сонный городок, живущий воспоминаниями и туристами? От прежнего, знакомого, сохранились лишь прогулочные лодки да лавочки сувениров, где продавали уже не только опахала из перьев, черные резные фигурки и головки Нефертити, но и открытки с видами строящейся плотины.
Мы кружились в лабиринте дорог, между разбитыми, расколотыми, пробуренными скалами, между горами песка, а навстречу, грозя сплющить нашу машину в блин, с ревом неслись огромные самосвалы. Пробирались среди подсобных заводов, кабелей, праздничных арок, заборов, времянок. Неожиданно выскочили к главному шатру для гостей, поставленному высоко над каналом, по которому пойдут воды Нила. Они темнели за валом песчаной перемычки. Перемычку взорвут, и река ринется в канал к тоннелям, пробитым в скалах под нами.
Покатили с горы. Дорога круто летела вниз. Впереди — шесть тоннелей, по которым вода пойдет к турбинам гидростанции. Через любой можно было бы проталкивать пятиэтажные дома, беспокоясь разве что за целость крыши.
Я читал, конечно, что наша страна послала в Асуан многие десятки экскаваторов, землесосов и гидромониторов, мощный парк бульдозеров и скреперов, сотни автомашин, кранов, бетононасосов, камнедробилок. Но, только увидев всю эту технику в действии, только увидев, что сотворил здесь человек, ощутил я, какую богатырскую братскую руку помощи протягивает наш народ Африке.
Нас проводили к заместителю главного советского эксперта Асуана. А ведь мы знакомы! Товарищ Морозов, сколько лет, сколько зим после наших встреч на волжских стройках! Говорят, тут, в Асуане, вообще много волгарей? Например… И я назвал имя, гремевшее когда-то в Жигулях.
— Не очень получилось у него в Африке, — с сожалением и даже болью сказал Морозов. — Стал слишком дорожить драгоценным здоровьем, но просмотрел главную свою болезнь: ослабло зрение, товарищей стал хуже различать… У нас ребята любят, чтобы так: пусть ты семь раз знатный, но голову держи пряменько, не задирай вверх.
А вот вы Колю Огневенко прежде знали? Нет? Парень трудовой! В тоннелях с первого дня. Три года под землей — это кое-что значит. Когда на экскаваторе Колина смена — вопросов нет. Ни разу ни он, ни его ребята не пищали. А ведь Коля и на «отказ» налетел. Что это такое? А это заряд, поставленный бурильщиками и отказавший при взрыве. Другие заряды взорвались, а он остался. Когда потом экскаватор убирает породу и задевает его ковшом, тут он, проклятый, не отказывает… Пугливый после этого второй раз в тоннель не идет. У Коли «отказ» был. Рвануло здорово. Но Коля отработал и вторую смену. А как-то было у нас плохо с вентиляцией. Это при здешней-то жаре, представляете? Тошнота, боли, обмороки. И Колю тоже в больницу увозили. Но никогда он не жаловался.
Ну и конечно, Вася Сердюков… А, вы даже писали о нем? Да, тот самый, из знаменитой бригады Коваленко, что на все Жигули гремела. И сам Коваленко был здесь, в Асуане, погиб нелепо по дороге домой, в отпуск… Так вот, Сердюков Вася. Он у нас почти четыре года. Приехал такой незаметный… Год незаметный, два незаметный. А как стали подсчитывать, кто что наработал, стал заметным. И даже очень. Громких речей на собраниях не держал, но, когда кубометры его прикинули, ахнули. Экскаваторщик экстра-класс! Так и идет у нас первым на всей стройке.
Тут вошел Николай Александрович Малышев, главный инженер проекта Асуанского гидроузла. Я пытался расспрашивать его, но Николай Александрович отмахивался:
— Ой, слушайте, в другой раз! Да и рассказывать особенно не о чем. О проекте вы, наверное, все знаете, а его генеральная проверка через два дня, уж потерпите как-нибудь!
Я знал, что первый проект гидроузла составила английская фирма «Александр Гибб и партнеры», солидная фирма, основатель которой был членом Королевского общества, соответствующего нашей Академии наук. Фирма составила хороший проект.
Но нашлась еще более знаменитая фирма: «Гидропроект». Проект, составленный советским институтом под руководством Малышева, международная комиссия признала наилучшим. Помимо многих чисто технических преимуществ, он позволял построить гидроузел гораздо экономнее, сберечь республике много денег.
Выписки о великой стройке Асуана из моих блокнотов хоть бульдозером выгребай: цифры, цифры, цифры… Их множество. Они неопровержимо доказывают, что стройка на Ниле — «самая»… Например, самая механизированная в Азии и в Африке, самая большая стройка, возводимая с помощью иностранного государства, самая выгодная из гидротехнических строек в мире — все затраты на нее полностью окупятся в первые же годы.
А объем работ под Асуаном? Великая плотина — семнадцать пирамид Хеопса! Она поднимается на сто одиннадцать метров, в основании будет шириной почти в километр.
За ней возникнет первое искусственное море Египта. Оно протянется в глубь Африки на пятьсот километров от плотины, и в нем для работы турбин и орошения полей человек будет держать огромный запас воды, большая часть которой прежде во время паводка стекала в Средиземное море. Это водохранилище «Наср», море Победы, станет одним из величайших искусственных водоемов планеты.
Гидростанция при плотине втрое увеличит в стране выработку энергии. Цифры, цифры, цифры… А Николай Александрович Малышев говорит:
— Знаете, что в этой стройке самое главное? То, что от нее в выигрыше весь народ. Не жители какого-нибудь одного района, а именно весь народ. Для одних — это земля, для других — энергия, для третьих — обеспеченность работой, для четвертых — конец наводнениям, для пятых… Впрочем, вы, наверное, сами все знаете. Весь народ в выигрыше. Это главное, а не семнадцать пирамид Хеопса!
…Ночь на 14 мая 1964 года не принесла прохлады. Молодому месяцу полагалось показывать людям только яркий серп, но в поразительно ясном небе просвечивал весь лунный лик.
Спутница Земли недолго смотрела на то, что делают люди с Нилом, и ушла за гребни темных холмов Нубийской пустыни. Нил не освежал, хотя паруса поздних лодок были наполнены ветром.
Рассвет вспыхнул багровым заревом.
Часть нашей киногруппы выдвинулась на скалы, поближе к перемычке. Стоя у края обрыва, я все же не мог представить, что, хлынув через взорванную перемычку, вода под своей толщей скроет целиком, без остатка, не только тоннели, но и высокую скалу над ними, подберется к серым башням водоприемника, напоминающим бастионы неприступной крепости.
Над этими башнями вокруг пульта с кнопкой укрылись под шатрами многие тысячи гостей. Зрители облепили все остальное, доступное обозрению пространство — и скалы, и дороги, и крыши зданий, и стрелы экскаваторов, и даже столбы, хотя, по-моему, продержаться на них до полного поджаривания на солнце можно было не более десяти минут.
Приехал президент и главы правительств стран, приглашенные на торжества. Ораторы говорили о том, что тридцать тысяч египтян и две тысячи русских трудились вместе, как братья, говорили о мосте дружбы, переброшенном нашей страной народам Арабского Востока и Африки, говорили о трудолюбии и терпении советских инженеров и рабочих, делавших чудеса в непривычном климате.
— Друзья! Соотечественники! — взволнованно воскликнул в конце речи президент Гамаль Абдель Насер. — Мужчины, женщины и дети! Великий подвиг совершен!
Серовато-желтый гриб поднялся над перемычкой, взрыв ударил в уши. Несколько секунд длилось молчание. Но вот чей-то слабый крик, тотчас подхваченный толпой, перешел в неистовый восторженный вопль: мутная струя выбилась из-под оседавшего дыма, Нил пошел по новому руслу.
И хотя мы выстояли на обжигающих скалах под солнцем уже несколько часов, ноги вдруг сами понесли нас по острым камням туда, вниз, к перемычке. Мы мчались навстречу Нилу.
Взрыв лишь проложил дорогу первым его струям. Застоявшийся перед преградой, воздвигнутой людьми, Нил теперь торопливо расширял лазейку, подмывая, обрушивая перемычку.
Поток ширился с каждой секундой. Неслась не вода, не пена, а коричневая жижа. Но она светлела с каждой минутой, и вот уже обозначилась в центре прорыва зеленоватая зеркальная струя водопада.
Люди испуганно шарахнулись от дикого потока. Нил ревел, как ревели, быть может, боевые слоны завоевателей, ворвавшиеся в стан врага. Он быстро затапливал тоннели. Видны были лишь вершины их полусводов.
Вот тогда-то из-под полукружья неистового водопада, между остатками перемычки, вырвался белый пенный султан высотой в десяток метров, и, может быть, впервые зримо ощутил человек, с какой могучей рекой вступил он в единоборство.
В этот момент наивысшего и, казалось, победного разгула водной стихии из-за серых бастионов скал глухо ухнул второй взрыв. Человек внезапно и расчетливо ударил из засады, пустив Нил против Нила. Взорвав перемычку на другом, нижнем канале, он заставил встречный поток остановить, утихомирить первый, прорвавшийся через тоннели.
И только что взявший наимощнейший разбег Нил приостановился в замешательстве, забурлил, завихрился водоворотами у подножия скал…
Еще немного — и он покорился! Он пошел в новое русло через тоннели к еще не достроенному зданию гидростанции.
А в старом русле, по которому Нил тек задолго до фараонов, самосвалы сбрасывали каменные глыбы в последние слабенькие его струи. На экскаваторе, загружавшем машины, работал русоволосый Василий Сердюков.
— Приехали мы сюда в шестидесятом. Что о нас арабы знали? Они нас не понимают, мы — их. А теперь? Теперь мы в труде сдружились, в беде и радости побратались.
С орденом Ленина, полученным за службу народам Африки, с медалью в честь перекрытия Нила вернется Василий Сердюков домой.
Его экскаватор поднял гору асуанского гранита. Этого камня хватило бы на пирамиду средней величины.
В стране пирамид, одного из «семи чудес света», наш земляк помог рождению «восьмого чуда» — великой плотины. Доброго чуда, которое облегчит людям труд и украсит их жизнь.
Между майским днем, когда был остановлен Нил, и январским, когда торжественно открыли все величайшие сооружения Саад аль-Аали, прошло около семи лет. За эти годы страна перенесла войну, узнала горечь поражения. Она потеряла лидера, который вел ее много лет: Гамаль Абдель Насер не дожил до заключительного праздника в Асуане.
Годы завершения стройки были грозными и трудными. Враг сумел выйти к берегу Суэцкого канала и омертвить эту межокеанскую водную магистраль. Самолеты Израиля бомбили мирные города и села. Израильские диверсанты подбирались и к Асуану. Они взорвали подстанцию в городе Наг-Хаммади, через который проходит линия высоковольтной передачи на север страны, на Каир. Бригада советского монтажника Героя Социалистического Труда Владимира Комара первой бросилась в бушующее пламя, а потом сутками не уходила с места диверсии, вместе с египтянами восстанавливая подстанцию.
Да, Садд аль-Аали народ достроил в трудные времена, но тем радостнее был праздник завершения поистине всенародного дела. На этом празднике не раз вспоминали бескорыстную помощь, которую оказывал и оказывает народу Египта советский народ. Свыше трехсот наших заводов посылали Асуану оборудование. Турбины для Садд аль-Аали изготовили ленинградцы.
Теперь, когда эти турбины дали ток, наши люди заботятся о том, чтобы он пришел в дома феллахов. Мы помогаем строить каналы для вод Садд аль-Аали, оживляющих пустыню.
Чтобы по-настоящему понять, что значат эти перемены для страны, вернемся к прошлому. Я хочу рассказать дальше про Египет 1958 года — мне довелось тогда довольно долго прожить на берегах Нила. А попутно в следующих главах пойдет рассказ и о теряющейся в веках далекой истории Египта, о всемирно известных памятниках, о фараонах и грабителях гробниц, о городе Солнца и прекрасной Нефертити, о находках археологов и о многом другом: ведь долина Нила, как и Междуречье, — один из очагов древней цивилизации.