Откуда пришли арабы? — Чтобы следить по высоте черты… — Университет, которому тысяча лет. — Цитадель Саладина. — На Суэцком канале. — Мы встречаем паломников. — Салам, день первый. — Таам, день второй. — Калам, день третий. — Провинция «Освобождение»

Когда на берегах Нила поселились арабы?

Вот что пишет современный египетский ученый Фахри Азиз:

«До византийского владычества традиции страны уважались, но в течение двух с половиной веков этого владычества по Египту прошла волна разрушений. Храмы и памятники, которые напоминали об эре фараонов, были разрушены или превращены в христианские монастыри и церкви.

В 640 году нашей эры в долине Нила появились арабы. Византийскому владычеству пришел конец. Египет стал провинцией арабского халифата.

Страна снова вернулась к восточной цивилизации, к которой принадлежала до того, как попала под влияние эллинизма».

Так сами историки-арабы оценивают приход своих предков в Египет. Некоторые же западные историки видят в арабах только завоевателей, которые вторглись в цивилизованную страну, как полудикие кочевники, и ничего не дали ей.

В поисках истины беспристрастный исследователь отправляется на Аравийский полуостров. Он убеждается: арабы, уже свыше трех тысячелетий обитавшие там, и до своих завоеваний имели развитую культуру.

Через Аравию проходили великие торговые пути. Караваны с товарами Индии и Восточной Африки тянулись по аравийским горячим пескам к Средиземному морю. Вдоль этих «путей пряностей», «дорог благовоний» стояли торговые арабские города, среди которых особенно выделялась богатая Мекка, хранившая за своими стенами арабские святыни.

Начало нашей эры не принесло радостей жителям этих городов. Ветер удачи надувал паруса кораблей мореплавателей, пускавшихся с товарами в плавание по Красному морю и Индийскому океану. И не так густо пошли караваны по дорогам «счастливой Аравии», как ее называли римляне, стали хиреть города, золото не оттягивало уже кошели купцов. А тут еще раздоры среди арабской знати, нападения иранцев и эфиопов… В общем, к концу V века нашей эры оскудела, обеднела, обессилела Аравия.

Был и тогда, правда, один город, где дела шли не так плохо: Мекка. Караваны не обходили его. Хотя и не такими шумными стали здешние ярмарки, но мекканские купцы не оставались без барыша, торгуя зерном, тканями, рабами и ссужая деньги под грабительские проценты. Особенно же выделяло Мекку всеарабское святилище — храм Кааба, где хранился «небесный камень», вероятно упавший в давние годы метеорит.

Мекке суждено было стать родиной ислама, одной из наиболее распространенных на земном шаре религий.

Ислам исповедуется сегодня многими народами Африки и Азии. Это государственная религия ряда арабских стран. Ее роль в жизни некоторых народов настолько велика, что нам, живущим в стране, где церковь отделена от государства, трудно даже это себе представить. Например, кое-где действуют законы, по которым за нарушение мусульманского поста полагается тюрьма.

Основателем ислама был Мухаммед, или, как иногда называют его у нас, Магомет. Предание утверждает, что он родился в Мекке около 570 года, то есть уже в трудные для Аравии времена. Его отец не был богатым. Умерев в раннем возрасте, он оставил семье шесть верблюдов и одного невольника. Вскоре умерла и мать. Осиротевший Мухаммед был пастухом, погонщиком верблюдов. Став позднее приказчиком богатой вдовы Хадиджи, он женился на ней и превратился в состоятельного человека.

Мухаммеду было около сорока лет, когда он выступил с проповедью новой веры, объявив себя пророком единого бога аллаха. Сначала над ним смеялись, потом мекканская знать стала его преследовать. Вместе с небольшой горсткой приверженцев пророк бежал в город Ясриб, нынешнюю Медину. Жители этого города давно враждовали с Меккой. Они охотно приняли Мухаммеда и объявили себя его последователями.

Переселение пророка — по-арабски хиджра — произошло в 622 году, и поскольку именно с этого времени началось быстрое возвышение Мухаммеда, мусульмане по лунному календарю ведут летосчисление с этой даты.

Учение Мухаммеда объединяло арабские племена. Пророк обещал своим последователям вечное блаженство в раю, где они будут возлежать на шелковых золототканых подушках у берегов рек из меда и молока.

Мухаммед начал борьбу с Меккой. Его приверженцы оставили без привозного хлеба этот город, лежащий в неплодородной местности. Его воины нападали на караваны мекканцев. В одной из схваток был ранен сам пророк.

В 630 году, после тайных переговоров со вчерашними врагами, Мухаммед, облаченный в красную одежду, торжественно въехал в Мекку на любимом верблюде и велел выбросить древних арабских идолов из храма Каабы.

Новая религия, запрещающая единоверцам-мусульманам сражаться друг против друга и сулящая райское блаженство воинам, павшим в бою против «неверных», облегчила завоевательные войны арабов. Первые успешные походы начались еще при жизни Мухаммеда. Арабы-кочевники, так называемые бедуины, издавна славились храбростью. Вера, что война под знаменами пророка угодна аллаху, поддерживала в арабах-завоевателях высокий боевой дух.

Мухаммед, согласно преданиям, умер в 632 году признанным повелителем, Аравии. Ислам стал к этому времени религией и идеологией объединения кочевых арабских племен. Продолжая завоевания, арабы создали раннее феодальное государство — халифат. Его границы всё расширялись и расширялись за счет сопредельных стран.

В годы правления халифа Омара арабы во главе с Амром вторглись в Египет. В передовом отряде было всего три с половиной тысячи воинов. Пусть после подхода подкреплений силы арабов возросли до десяти, даже до пятнадцати тысяч человек. Но разве такая армия могла бы покорить пяти-шести-миллионный народ! Ясно, что египтяне предпочли арабов совершенно чужим им по духу византийцам. Уже много столетий египетская земля попадала под власть то эфиопов, то ассирийцев, то персов. Ее завоевывал Александр Македонский. Она была провинцией Рима. Последние повелители египтян, византийцы, усиленно насаждали в долине Нила христианство, не считаясь с древними верованиями.

Амр не стал убивать побежденных. Он обложил их данью. Помимо денег, египтяне давали победителям хлеб, масло, мед, уксус. Каждый мусульманин раз в год должен был получать также плащ из шерсти, тюрбан, штаны и пару обуви.

Правда, в Дельте, оказавшей сопротивление, арабы жгли и грабили в полном соответствии с жестокими традициями века. Известно также, что после завоевания всего Египта они ввели тяжелый, обременительный налог — харадж.

В 642 году Амр построил мечеть, носящую ныне его имя. Она сохранилась в той части города, которую называют теперь Старым Каиром.

Сняв ботинки, как того требует обычай, мы в носках пошли по ее каменному полу. Вдоль главного зала в несколько рядов тянулись мраморные колонны. Амр велел перенести их в мечеть из разрушенных византийских зданий: его воинам некогда было заниматься резьбой по камню.

Но где же здесь испытывают честность правоверных? Где две колонны, стоящие так близко друг от друга, что между ними мог протиснуться лишь тощий человек (строители мечети считали честность несовместимой с большим живот ом)?

Нет больше этого испытания, о котором я читал в старых книгах. Просвет между колоннами заделан камнем. Вряд ли об этом распорядились тощие…

Мечети украшает резьба, мозаика, ковры, изречения из Корана и лампы, свисающие с потолка на длинных металлических цепочках. Икон у мусульман нет. Религия запрещала изображение человека и вообще живых существ. Толкователи Корана грозили несчастьем художнику, нарушающему запрет. Ведь в день Страшного суда нарисованные люди сойдут с картин и потребуют: «Дай нам душу! Где наша душа?» А откуда взять художнику души для изображенных им людей? И бросят его в огонь, где он будет гореть вечно.

Но зато как преуспели арабские художники и скульпторы в изображении деревьев и цветов! Каких поразительных успехов добились в искусстве орнамента, образно называемого «музыкой для глаз»! Фантазия средневековых резчиков придавала камню легкость кружева, превращала каменные стены в узорчатые ковры, и тут я чувствую свое полное бессилие: это надо видеть.

Была пора нильских разливов. По утрам на небе белели хлопья облаков. Воздух повлажнел, и от этого жара переносилась еще хуже.

Иные годы Египет получает меньше воды, чем обычно. Бывают годы обильной воды и даже катастрофических наводнений. Но если бы Нил один год не разлился вовсе, плодородная нильская долина осталась бы без урожая.

Сведения об уровне Нила передают в последних известиях по радио раньше самых важных международных дел.

Как-то слышим: на ниломере двадцать четыре дираа девять киратов. А где он, этот знаменитый ниломер? Где именно египтяне

— Пирамида тут, по-видимому, ни при чем, — в раздумье замечает доктор, выслушав в моем исполнении отрывок из «Антония и Клеопатры», без которого не обходится ни одно популярное описание Нила. — Нил, если так-то уж говорить, никогда не заливал подножие пирамид. Что же имел в виду Шекспир?

Ниломер построен на окраине острова Роуда, Рода или Равда. Все эти названия правильны и звучат по-разному в зависимости от того, кто произносит их: араб, англичанин или русский.

Остров сигарой лежит в русле Нила. На конце сигары остроконечная башенка. Издали она, пожалуй, похожа на маленькую пирамиду — не тут ли разгадка шекспировских «ступеней пирамиды»?

Нил с неистовой силой бьет в каменный выступ, выдвинутый в русло. Отбойная мутная струя закручивается воронкой водоворота, но возле самой башенки вода спокойна.

Внутри — квадратный колодец размером с большую комнату. Стены выложены белым камнем. Посередине, в углубленном круглом бассейне, шестигранная колонна из желтоватого камня, покрытая насечками и арабскими куфическими письменами. Но где же вода?

— Почтеннейшие господа, уже более двух десятилетий ниломер не видит воды, — говорит служитель. — А приходила она вон там. Осторожнее, умоляю вас!

Спускаемся по стертым ступеням лестницы, вырубленной в одной из стен.

— Нил входил здесь!

В боковой тоннель можно проникнуть лишь пригнувшись. Там три отверстия на разном уровне. Теперь они закрыты. Представив бешеный напор воды снаружи, невольно делаю шаг назад.

Доктор рассматривает надписи на колонне и стенах. Крупные насечки обозначают дираа, мелкие — кираты. Сегодняшняя отметка — двадцать четыре дираа девять киратов — равна приблизительно восемнадцати метрам.

Смотритель говорит, что ниломер, или, как его называют арабы, макиас, построен в 716 году при халифе Сулеймане. Возможно, здесь же находился ниломер древних египтян.

— Макиас был заново переделан в восемьсот семьдесят третьем году, при Ахмеде ибн-Тулуне, построившем много новых каналов и великолепную мечеть. Надеюсь, ваши очи уже наслаждались ее видом? Он велел украсить макиас и во время прибыли воды каждый день оповещать жителей Каира о том, каков ее уровень. Глашатаи ходили по всем площадям и базарам, и один выкрикивал, каков сегодня Нил, тогда как другой прославлял аллаха за его щедроты. Когда вода поднималась до пятнадцати дираа шестнадцати киратов, достаточных для орошения полей нильской долины, начинался большой праздник.

Вернувшись в Москву, я нашел упоминание о том, что нильская вода все же могла доходить к подножию пирамид. Геродот, описывая строительство пирамиды Хеопса, замечает, что на том холме, где теперь стоит пирамида, фараон «сооружал подземные покои для себя, как усыпальницу, на острове, для чего провел канал из Нила».

* * *

Если бы нормальных, здоровых канадцев переселили в Каир, сказал как-то Том Аллен, то половина из них отдала бы богу душу к концу первой недели. Бедный Том постоянно был похож на человека, только что выскочившего из парной русской бани, где его, по обычаю, отхлестали березовым веником. Он уверял, что покидает гостиницу только в случае острой необходимости, связанной с нелегкими обязанностями журналиста.

И все же мы встретили Тома Аллена на Хан Халили. Даже он не выдержал и перед отъездом домой, в Канаду, соблазнился призывом путеводителя; «Пройдя несколько сот ярдов по улице Муски, турист как бы попадает в атмосферу сказок «Тысячи и одной ночи»: здесь ароматы восточных пряностей, роскошные ковры, золотых дел мастера, сверкающие драгоценности».

Так написано о знаменитом Хан Халили, оазисе чудес, или, проще говоря, о главном каирском базаре.

Улица Муски, или Мускусная, которая туда ведет, говорят, была первой широкой улицей в Каире. Но будь она втрое шире, на ней все равно было бы тесно. Тщетно наш таксист, не полагаясь на сигнал, высовывался из машины:

— Свет моих очей, разве ты хочешь умереть под колесами? Эй, горе своей матери, тебе надоело носить голову? Почтенный отец, открой шире глаза!

Доктор, сладко жмурясь, переводил мне эти выкрики.

— Какой язык, какое богатство! — шептал он.

Едва мы свернули с узкой боковой улочки в совсем уже тараканью щель, как черный нубиец, растопырив руки и дружелюбно сверкая синеватыми белками глаз, преградил нам путь.

Он был зазывалой. Каждый владелец магазинчика-мастерской держит одного-двух таких джентльменов. Они должны перехватывать покупателей у конкурента-соседа и заманивать их в свои сети.

В том магазине, куда завлек нас нубиец, было все, что угодно для туристской души. В полутьме тускло поблескивали тончайшие филигранные изделия из серебряной проволоки и сверкали ярко начищенной медью подносы с выбитыми на них пирамидами, сфинксами, верблюдами. Желтые кожаные сумки и диванные подушки были украшены аппликациями из разноцветной кожи. Бронзовые браслеты для рук и ног лежали грудой на лотке у окна. Тяжелые брелоки с пирамидами, профилем президента, головкой Нефертити и изречениями, написанными арабской вязью, раскачивались на тонких проволочках. Атмосферу сказочного Востока нарушало лишь равномерное гудение подвешенного под потолком электрического вентилятора с большими лопастями.

У меня разбежались глаза. Доктор смотрел на все прелести с совершенно безразличным видом. Хозяин — стреляный воробей — немедленно занялся им. Появились кофе и чай с перечной мятой. Доктору был подвинут мягкий кожаный пуф. По знаку хозяина мальчишка притащил большой кусок парчи.

— Ручная работа, только что получено из Дамаска, — сказал хозяин по-английски, а мальчишка проворно развернул кусок до самого окна.

— О, иес, — промямлил доктор совершенно в стиле Тома Аллена. — Сколько?

Хозяин назвал цену. Дороговато, конечно… Но ведь и парча хороша!

— Прикажете отрезать на платье?

— Я готов заплатить вам за ярд по… — К ужасу моему, доктор назвал едва пятую той цены, которую назначил хозяин.

Ну, быть скандалу! Хозяин схватился за голову.

— Господин шутит, — сказал он. — У господина есть дети?

Доктор подтвердил. Хозяин осведомился, кого послал доктору аллах — мальчика или девочку? Выяснив, что мальчика, которого назвали Тимуром, он изобразил борьбу противоречивых чувств и сказал, что для такого уважаемого покупателя готов сбросить треть цены. Доктор невозмутимо повторил свое предложение.

Я вертелся как на угольях. Хозяин предложил доктору еще чашечку кофе. Доктор отказался. Хозяин заметил, что в этом году в Каире не так жарко, как обычно, и осведомился, слушали ли мы пение госпожи Умм Кульсум, этого соловья Египта. Получив ответ, он сказал, что в виде исключения уступит отрез за полцены.

Не выдержав, я попросил доктора быстрее завершить сделку. Хозяин, к моему удивлению, уступил еще, и они сошлись на трети первоначально запрошенной цены! Я тоже достал бумажник: представится ли еще случай купить так дешево?

— Переплатили, — сухо сказал доктор, когда мы вышли из лавки с двумя свертками. — И давайте будем придерживаться местных обычаев. Если бы я сразу выложил столько, сколько запрошено, хозяин стал бы ломать голову, кто мы: сумасшедшие или фальшивомонетчики? На Хан Халили цены зависят от полета пышной восточной фантазии, уж если так-то говорить.

Нас зазывали со всех сторон, но доктор коротко бросал:

— Шукран! Спасибо!

Мы решили только смотреть.

С непривычки у меня слегка кружилась голова. Мы шли как бы сквозь плотные и тяжелые запахи лука, подгоревшего бараньего сала, рыбы и еще бог знает чего, но уж, во всяком случае, не мускуса и не сандалового дерева, обещанных путеводителем.

Тут-то из лавки, торгующей яркими тканями, и появился Том Аллен. Распаренный, красный, сердитый, он тащил большущий сверток. Не утерпел-таки! Я хотел было окликнуть канадца, но доктор удержал меня:

— Не будем смущать человека.

К выходу мы пробирались через «обжорные ряды».

Всюду жарили кукурузу, засовывая початки в раскаленные угли жаровни и медленно поворачивая их. От жаровен пахло свежеиспеченным хлебом. Шипела на огне куфта — каирский шашлык. Когда наружная часть нанизанной на железный стержень горы тонко нарезанных пластов мяса поджаривалась, ее срезали острым ножом. Я попробовал: вкусно!

Дома доктор сказал:

— Некоторые думают, что, купив парчу и отведав полусырой баранины, они уже имеют право говорить: «Хан Халили? Да, вот это настоящий Восток!»

Я вопросительно повернулся к доктору, но он закрылся газетным листом…

Прошло несколько дней, и однажды доктор предложил:

— А не съездить ли нам сегодня после обеда в Хан Халили?

Я осторожно заметил, что при недостатке времени едва ли разумно уделять два дня базару, пусть даже весьма известному.

— Некоторые думают… — И доктор повторил фразу о парче и шашлыке.

Он развернул план Каира и молча ткнул пальцем в условное изображение мечети возле надписи «Хан Халили — базар». Затем палец скользнул к указателю, разъяснявшему, что это не просто мечеть, а ал-Азхар — мусульманский университет.

И вот мы у стен и минаретов одной из знаменитейших мечетей Каира. Сероватая пыль покрывает ее камни с незапамятных времен. Столько я слышал об этой великолепной мечети! Почему-то она виделась мне утесом над теснотой старинных кварталов, а уж никак не по соседству с главным городским базаром.

Доктор не преминул упрекнуть меня в незнании простейших вещей. Разве ал-Азхар исключение? Большинство мечетей издревле окружали лавки. А сколько соборов в старых русских городах поднимали золотые главы именно над базарными площадями!

История мечети ал-Азхар… Но вернемся к цепочке событий, оборванной у стен покоренной крепости, где арабский полководец Амр велел заложить город ал-Фустат.

Волны арабских завоеваний за одно столетие прокатились по долине Нила, по междуречью Тигра и Евфрата, захлестнули большую часть Ирана, почти достигли стен Константинополя. Боевой клич арабов «Аллах велик» услышали индийцы и китайцы, армяне и грузины, испанцы и североафриканцы. Повелители правоверных купались в славе. Их дворцы в столице покоренной Сирии — Дамаске, потом в новой столице — Багдаде поражали пышностью и великолепием.

Но огромная, мечом скроенная мировая держава арабов не имела запаса прочности. Ахмед ибн-Тулун, наместник Миера (так стали называть Египет арабы), объявил себя самостоятельным халифом. И, разумеется, позаботился о том, чтобы его столица не выглядела беднее Багдада. Мечеть ибн-Тулуна и по сей день остается самой большой на берегах Нила.

Войска египетских халифов, сменявших друг друга в дворцах ал-Фустата, держали в страхе ближайших соседей. Но однажды им самим пришлось отступать с большой поспешностью. Случилось это летом 969 года, когда вторгшиеся в Египет войска полководца Джаухара ас-Сикили разбили защитников города в битве у пирамид.

Защищали ал-Фустат мусульмане, считавшие себя правоверными из правоверных. А кем были пришельцы? Мусульманами, убежденными, что именно они, а не кто-либо другой являются истинными последователями пророка: к этому времени в исламе появлялись различные секты и направления.

В битве под пирамидами победили последователи крупной мусульманской секты исмаилитов, обосновавшихся на побережье Африки. К северо-востоку от ал-Фустата они заложили новую столицу. Ее название происходит от арабского слова ал-Кахира — «победоносная». С годами на разных языках оно зазвучало по-разному: на итальянском — Каиро, на французском — Кэр, на русском — Каир.

Мечеть ал-Азхар была одним из первых зданий в новой столице. Вскоре она стала мусульманским университетом.

Двор мечети — как сохранившийся уголок арабского средневекового города. В тени колоннад, на коврах, застлавших мраморный пол, в окружении слушателей восседали седобородые старцы. Сидя на циновках, студенты мерно раскачивались, повторяя, видимо, слова старцев, перед которыми на низеньких кафедрах лежали святые книги.

Студенты-богословы должны наизусть знать Коран. А ведь это сто четырнадцать глав, шесть тысяч двести двадцать пять стихов.

В Коране собраны записи речей и проповедей Мухаммеда, его «пророческие откровения». Само слово «коран» означает «чтение» или «чтение вслух». Старцы, восседавшие на коврах во дворе мечети ал-Азхар, были учеными толкователями Корана. Но неужели обучение в древнейшем мусульманском университете сводится только к постижению премудростей святой книги?

Доктор посмотрел на меня с сожалением:

— Ал-Азхар стар, но готовит-то он служителей ислама в атомный век. Да, они изучают Коран, сидя на циновках, так же как сидели студенты во времена крестовых походов. Однако эти парни знают иностранные языки, отлично разбираются в политике и спорят о марксизме.

Университет, сказал доктор, готовит не только служителей для мечетей. Там, где ислам — государственная религия, он основа обучения в школе. И в суде никакой судья не решит дела вопреки духу и букве Корана. Вот ал-Азхар и выпускает, кроме будущих служителей культа, также учителей арабского языка, историков, администраторов, юристов, медиков… Его новые факультеты оборудованы вполне современно. Некоторые студенты проводят в ал-Азхаре двенадцать, пятнадцать, а то и двадцать лет, тогда как в другом, светском, Каирском университете сроки обучения близки к европейским.

Преподаватели ал-Азхара обучают представителей чуть ли не шестидесяти стран. Сюда приезжают суданцы и пакистанцы, нигерийцы и афганцы, черные мусульмане, белые мусульмане, желтые мусульмане, подданные королей и даже наши сограждане из республик Средней Азии.

На земном шаре несколько сот миллионов мусульман. Ал-Азхар, крупнейший в мире мусульманский университет, рассылает своих питомцев по всем странам ислама.

* * *

Каир лежал внизу в дымке знойного полдня.

Даже сюда, в высоту, к стенам цитадели, долетал многоголосый слитный гул города. Каир был все еще непонятным, но уже не чужим. Это был знакомый, к которому испытываешь расположение и хочешь сойтись поближе, чтобы лучше узнать его.

В полуденный час цитадель, занявшая плоскогорье над Каиром, была пустынна. Я присел в тень стены, разглядывая желто-белый город, отражающий солнечный свет.

Сколько же видел Каир за долгую свою жизнь!

Идут столетия… Мало-помалу пески засыпают полузабытые древности Египта, изрядно разрушенные во времена распространения христианства. У арабов средневековья своя культура и свои святыни. Камни из развалин Мемфиса они свозят на стройки дворцов и мечетей.

Растет, богатеет Каир, становится огромным для средневековья городом, где дома поднимаются на пять-шесть этажей, множество караван-сараев дают пристанище купцам со всего света, двадцать тысяч лавок завалены товарами, а минаретов над оживленными улицами поднимается столько, что их невозможно сосчитать.

Этот Каир притягивает под свои стены зодчих, поэтов, ученых. Средневековые географы называют арабский халифат грудью мира, в которой бьется сердце мировой цивилизации. Не только воинская доблесть, но и знания считаются добродетелями человека: в народе говорят, что чернила, стекающие с пера ученого, достойны такого же уважения, как и кровь правоверного мученика.

Цитадель Каира построил герой восточных сказаний Салах ад-Дин, которого в средневековых хрониках европейцы называли Саладином.

Крестоносцы уже разграбили Иерусалим и воздвигли замки на побережье Сирии, когда Салах ад-Дин стал султаном Египта. Он собрал большое войско и наголову разбил крестоносцев. Возвратившись в Каир, Салах ад-Дин построил немало школ и госпиталей, а также цитадель, где жил с необычной для восточных правителей скромностью.

Его мужество и благородство признавали даже крестоносцы.

Когда он умер, в его кошельке нашли лишь несколько монеток. Самый последний крестоносец, рыскавший в поисках добычи по чужим землям, был богаче Саладина.

В цитадели есть место со странным названием: «Прыжок мамлюка».

«Мамлюк» в переводе звучит как «белый раб». Повелители правоверных покупали в дальних странах мальчиков-рабов, чтобы воспитывать из них бесстрашных телохранителей. Один из преемников Саладина купил сразу тысячи подростков — черкесов, абхазцев, мингрельцев — и создал грозный корпус отменных воинов. Но и мамлюки осознали свою силу. Они захотели сами посидеть на том месте, которое им поручали охранять.

И полетели головы! На султанском троне один мамлюк сменял другого. Народ, начиная трудовой день, не знал, какой именно повелитель правоверных распоряжается сегодня его судьбой.

Среди мамлюкских султанов были талантливые полководцы. Султан Кутуз, например, сумел отбить натиск всесильных монгольских орд. Однако он правил недолго: на охоте ударом меча мамлюк Бейбарс снес ему голову. У Бейбарса оказались способности государственного деятеля; при нем Египет не только воевал, но и строил дороги, суда, каналы, морские гавани. Бейбарс не обладал благородством Саладина, но мог поспорить с ним храбростью. Его имя тоже наводило ужас на крестоносцев.

Подобно некоторым другим мамлюкским султанам, Бейбарс не говорил по-арабски, и с ним постоянно ходили переводчики. К удивлению египтян, султан ел лошадиное мясо и пил кумыс, как это делали на его родине, в приволжских степях, в те времена принадлежавших Золотой Орде. В детстве он знал Волгу, а не Нил.

Волжским кипчаком — так называли тогда жителей Золотой Орды — был не только Бейбарс, но и султан Калаун. Берке, хан Золотой Орды, в свою очередь принял ислам, у берегов Волги появились минареты, а имя хана стало упоминаться в молитвах на берегах Нила.

Последнее столетие султанской чехарды оказалось особенно тяжелым для Египта. Двадцать три султана успели посидеть на троне!

Были тут и алчные проходимцы, и злобные маньяки, и отвратительные садисты. Подавив восстание доведенных до отчаяния феллахов, один султан распорядился гонять по каирским улицам обезумевших женщин с повешенными на шею отрубленными головами мужей.

Обескровленная, обобранная страна не смогла противостоять натиску новых грозных завоевателей — турок-османов. В начале XVI века Египет был превращен в провинцию Османской империи, подчиненную турецкому паше и мамлюкам, интриговавшим при его дворе.

В конце XVIII века этот застойный Египет, где время, в сущности, остановилось, столкнулся с деятельной Европой. Триста двадцать восемь кораблей Наполеона бросили якоря неподалеку от Александрии. Армия французов высадилась ночью. Александрия стала ее легкой добычей.

Через двадцать дней Наполеон был под Каиром. Он увидел пирамиды и произнес фразу, которая должна была воодушевить его войско перед решающим сражением:

— Солдаты! Сорок веков смотрят на вас с высоты пирамид!

Наполеон ошибся на несколько столетий. Никто, однако, не ставил ему ошибку в вину: она доказывала, как плохо Европа знала Египет.

Разношерстная конница мамлюков столкнулась с военной выучкой и дисциплиной наполеоновских полков, сабля — с пушечным ядром. Каир пал.

Египет был завоеван, но не покорен. Дважды восставал Каир, и французские пушки с холмов били по минаретам и уличным толпам.

Сопротивление арабов нарастало, а тем временем английский адмирал Нельсон потопил стоявший у египетских берегов французский флот. «Сорок веков с высоты пирамид» вскоре увидели, как Наполеон бросил свою армию и как ее остатки капитулировали перед англичанами.

Египетский поход французов встряхнул страну, доказав ее отсталость и необходимость перемен. Человек, который понял это лучше других, стал вскоре властителем Египта. Его имя Мухаммед-Али.

Он родился в Македонии, а по происхождению был албанцем. В Египет попал с албанским корпусом турецкого паши.

Можно исписать не одну страницу, рассказывая о чрезвычайно ловком и, увы, не всегда чистоплотном продвижении Мухаммеда-Али к должности египетского наместника султана. В конце концов на его пути встали мамлюки, которых поддерживали англичане.

1 марта 1811 года Мухаммед-Али устроил в цитадели торжество: его сыну присудили звание паши. Собрались все видные мамлюки. Пировали долго, Мухаммед-Али был сердечен и ласков с гостями. Наконец мамлюки сели на коней, и блестящая кавалькада во главе с отрядом почетной стражи тронулась по узкому проходу, ведущему в город.

Отряд стражи миновал железные выходные ворота — и тут они внезапно захлопнулись. Сзади с грохотом закрылись другие. Мамлюки не успели опомниться, как град пуль и картечи обрушился на них в западне.

Раненые были превращены в кровавое месиво копытами взбесившихся лошадей. Несколько человек пробилось назад, но Мухаммед-Али приказал их тут же обезглавить. Из трехсот, а может, даже пятисот гостей уцелел один. Пришпорив окровавленного коня, он прыгнул вниз. Конь разбился, всадник спасся.

Это место у обрыва с тех пор и называют «Прыжком мамлюка».

Покончив с врагами одним безжалостным и коварным ударом, Мухаммед-Али стал осторожно и настойчиво уводить страну из-под турецкой опеки.

Он пригласил в Египет европейцев и щедро платил им. Французская речь слышалась не только при дворе, но и на плацах, где обучали солдат, на верфях, где спускали корабли. В маленьких городишках Мухаммед-Али приказывал возводить фабрики. Даже в самой каирской цитадели, неподалеку от дворца, дымила литейная мастерская и оружейники изготовляли ружья для армии.

Египет был выведен на дорогу более быстрого исторического развития жестоко и круто: рабочих на заводы сгоняли насильно, феллахов вылавливали по деревням и забирали на пожизненную службу в армию.

Обеспокоенные усилением Египта, Англия и Турция, объединившись против Мухаммеда-Али, вынудили его пойти на уступки, губительные для честолюбивых планов. Больной и разбитый Мухаммед-Али умер в 1849 году, и все сделанное им стало стремительно разрушаться после его смерти. Дешевые английские товары хлынули в Египет. Одна за другой закрывались фабрики, которыми так гордился Мухаммед-Али. Английские и французские банкиры торопились обосноваться в Каире и Александрии. Европейский капитал устремился в Египет, чтобы властвовать и распоряжаться.

* * *

Я знаю уже десятка три-четыре самых нужных в обиходе арабских фраз и обхожусь без плана в лабиринте улиц центральной части столицы. Могу, различая арабскую вязь названий, купить нужные газеты. Исчезло чувство робости, неуверенности, даже растерянности, которое было у меня в первые дни каирской жизни.

Да, Каир перестал быть для меня чужим. Появились любимые улицы и площади, любимые уголки набережной, любимый монумент, который мне, однако, никак не удавалось сфотографировать по-настоящему: скульптуры, снятые при полуденном солнце, выходят на снимках плоскими.

Как-то мы с доктором и Абу Самрой возвращались из дальней поездки через площадь у Каирского университета. Освещение было удачным: вечерний боковой свет. Он рельефно обрисовывал сфинкса, напружившего могучие лапы и слегка приподнявшегося рядом с женщиной, босоногой, гордой и прекрасной, которая, выпрямившись, отбрасывала с лица покрывало. «Пробуждение Египта» — так называлась эта скульптура.

Сделав снимки, я вернулся в машину:

— Кстати, нельзя ли побывать в мастерской у создателя этого прекрасного монумента?

— Невозможно, он давно умер, — ответил Абу Самра.

Но как мог давно умереть создатель скульптуры, олицетворяющей послереволюционный Египет?!

— Махмуд Мухтар умер четверть века назад, — повторил Абу Самра, — Этой скульптуре много лет, она создана задолго до нашей революции. Быть может, Мухтара вдохновили события девятнадцатого года.

Для Египта 1919 год ознаменовался новым подъемом давней борьбы против Англии. Возбужденные толпы громили английские магазины в Каире. Пулеметы не знали отдыха. Еще не были убраны с улиц трупы убитых, как восстали другие города и села. Повстанцы разбирали железнодорожные пути, бедуины нападали на поезда с английскими войсками. В деревнях узнали русское слово «Совет» — так называли феллахи свои комитеты управления.

Англичане поняли, что Египет пробудился для борьбы долгой и упорной.

Оставив в стране свои монополии, свои войска и своих людей при дворе послушного короля, Англия в 1922 году объявила Египет независимым государством. Это была важная победа народа, и вскоре после нее Махмуд Мухтар закончил многолетнюю работу над монументом «Пробуждение Египта».

Английские колонизаторы продержались в Египте немало лет и после 1922 года.

По образному выражению египетского историка, они некогда вошли в Египет через причалы Порт-Саида. После семидесяти четырех лет господства их вышвырнули вон с причалов этого же города-порта, стоящего у входа в Суэцкий канал.

Был обычный жаркий день. Струя раскаленного воздуха, врываясь в окна машины, которую Осман вел на предельной скорости, не освежала, а скорее размаривала. Доктор и Абу Самра дремали, приоткрывая мутные глаза при толчках.

Кругом же все было в движении. По судоходному каналу Исмаилия, вдоль которого мы неслись к Суэцкому каналу, ползли парусники и старые пароходики.

Приткнувшиеся к берегам барки загружались камнем. Подле разгружались суденышки с изделиями гончаров Верхнего Египта. Горы желтых кувшинов громоздились вдоль берега.

Уже началась уборка хлопчатника. В тени редких придорожных смоковниц прятались овцы. Возле дремали пастухи.

Потом поля кончились. Скука пустыни овладела нами. Незаметно дремота прислонила меня к сонному доктору…

Открыв глаза, я увидел над песками мачту с флагами.

— Корабль!

Суэцкий канал там, где мы выскочили к нему, был наедине с пустыннейшей из пустынь. Высокая мачта, которую я принял за корабельную, поднималась над небольшим зданием с застекленной вышкой.

Мы поспешили к воде, к откосу. Тотчас от здания отделился полицейский. Абу Самра успокоил его.

Канал был пуст. Ни одного суденышка. Хотя бы лодка появилась, что ли! Нет, все мертво.

— Господа, а не отправиться ли нам из Африки в Азию? — предложил Абу Самра, показывая на противоположный берег. — Метров сто пятьдесят, не более. Рискнем?

— А можно? — спросил доктор.

Абу Самра направился к зданию поста.

— Вообще-то купаться здесь запрещено, но для русских начальник делает исключение, — сказал он, вернувшись минут через десять.

Вот неожиданный подарок! Будет что рассказать в Москве: купался в Суэцком канале. И как хорошо освежиться после дороги!

Я нырнул следом за Абу Самрой и в ту же секунду вынырнул в испуге, сам хорошенько не понимая, что случилось.

Во всех морях и реках, где мне доводилось купаться, первым всегда было ощущение прохлады. В канале же вода была словно в горячей ванне. Здесь-то прекрасно подходило выражение «вынырнул как ошпаренный».

Я не рискнул плыть в Азию, да и Абу Самра, видимо, побоялся безжалостного солнца. Кроме того, мы спешили в Порт-Саид.

Полоса асфальта лежала у самой воды. Рядом блестели рельсы, и навстречу нам за тепловозом пронеслось несколько вагонов тускло-серебряного цвета. Густые заросли камышей окаймляли узенький пресноводный канал, прорытый рядом с морским.

Едем дальше. По-прежнему ни единого корабля; лишь на озере, что синело слева, скользило несколько суденышек с косыми парусами вразлет, напоминая птиц, только что севших на воду и не успевших сложить крылья.

То и дело надписи: «Стоп! Контроль через 300 метров». Часовой с примкнутым к винтовке штыком проверяет у шлагбаума документы.

В пути мы нагоняем «конвой», ночью вышедший из Порт-Саида.

Сев однажды в нью-йоркском порту на величайший в мире корабль «Королева Елизавета», я по наивности думал, что большую часть шестидневной дороги к берегам Франции проведу на палубе, разглядывая в бинокль караваны встречных судов. Однако океан был пуст. Лишь изредка на горизонте очерчивался темный силуэт или виднелись легкие дымки. Наверное, той осенью судов в океане было не меньше, чем всегда, но, как всегда, шли они своими дорогами и терялись в необъятности водного простора.

И вот теперь, на канале, я видел сразу не менее двух десятков океанских кораблей, чинно тянувшихся друг за другом. Это и был конвой — колонна судов, по строжайшему расписанию проходящая канал. Шли новехонькие турбоэлектроходы и замарахи угольщики с темными потеками на бортах. Старый лесовоз с высокой черной трубой, на которой ярким суриком был нарисован скачущий олень, тянулся за огромным танкером, светло-серым, величественно-строгим, как современный небоскреб. Никто не должен спешить, никто не может отстать.

На мачтах конвоя была вся география планеты, но каждый корабль вместе со своим флагом вывесил флаг Объединенной Арабской Республики — дань уважения владельцу канала.

Еще до заката мы были в Порт-Саиде. Весь вечер бродили по его улицам. Шелестели пальмы, продавцы воды звенели маленькими медными тарелочками, в ресторане оркестр играл танго, и трое европейцев за столиком у окна пили вермут «Чинзано». Из казино «Палас» вышла группа моряков, парни были заметно навеселе. Маленькие двухтрубные паромчики бегали через канал.

Ничто не напоминало о боях, бомбежках, разрушениях. Ничто, казалось, не говорило здесь о долгой, упорной, драматической борьбе египетского народа за возвращение канала, созданного его руками.

Первая лопата земли из русла будущей водной дороги была вынута весной 1859 года. На акционерную компанию, возглавляемую французом Лессепсом, работали феллахи, согнанные со всей страны. Надсмотрщики без устали орудовали бичами. Под африканским солнцем людей сутками держали в пустыне без воды и пищи. Никто не знает точно, сколько скелетов осталось в песках по берегам канала, но говорили, что число жертв перевалило за сотню тысяч.

Канал был готов осенью 1869 года.

К берегам Африки спешили корабли с гостями. Украшались роскошные гостиницы и дворцы. В новом, специально построенном здании Каирского оперного театра знаменитые итальянские примадонны и сладкоголосые тенора разучивали арии тогда еще никому не известной «Аиды». Джузеппе Верди написал оперу на египетские темы по заказу правителя страны, и первое ее исполнение должно было состояться в честь открытия канала.

Канал открыли в солнечный ноябрьский день. На рейде Порт-Саида собралось шесть десятков судов, среди них — корабли французской императрицы и австрийского императора.

Египту канал принес лишь бедствия. Когда египетский патриот Ораби-паша поднялся против англичан, их военные корабли воспользовались каналом. Разбив египетские войска, англичане в 1882 году под предлогом защиты интересов акционеров Суэцкого канала утвердились в стране на долгие семь десятилетий.

Летопись борьбы за возвращение канала неотделима от летописи революции 1952 года, когда тайная организация «Дуббат ал-ахрар» («Офицеры свободы»), опираясь на армию, свергла королевский режим. Во главе организации, созданной еще в сороковых годах, стоял Гамаль Абдель Насер.

Весной 1954 года полковник Насер стал премьер-министром Египта, а с лета 1956 года — президентом страны.

И вот, выступая в том же году на праздновании четвертой годовщины революции, президент Насер объявил огромной ликующей толпе о национализации Суэцкого канала. Президент сказал, что те сто миллионов долларов, которые каждый год присваивала себе компания канала, отныне будет получать сам Египет. Эти деньги помогут построить высотную плотину Асуана, столь нужную стране.

Когда у капиталистов отнимают прибыль, они приходят в бешенство. Неважно, по какому праву текли миллионы в карманы держателей акций в Лондоне или Париже, — существенно одно: золото перестало течь.

В прежние времена можно было бы сразу открыть огонь по строптивым египтянам. Теперь приходилось действовать осторожнее. Был поднят шум: египтяне не смогут самостоятельно проводить корабли по каналу, мировое судоходство придет в ужасный упадок. Каналу срочно нужны опекуны!

Но когда английские и французские лоцманы, подчиняясь распоряжениям из Лондона и Парижа, спешно покидали Порт-Саид, на каирском аэродроме приземлился самолет с пятнадцатью советскими капитанами дальнего плавания. Прилетели поляки, югославы. Да и египетские моряки к тому времени многому научились. И хотя к Порт-Саиду и Суэцу подошло гораздо больше кораблей, чем обычно, их успешно провели по каналу. Обошлось без опекунов.

А корреспонденты уже сообщали, что в военных министерствах Лондона и Парижа далеко за полночь не гаснет свет. Было замечено, что французская эскадра во главе с линкором «Жан Барт» ушла в неизвестном направлении. На аэродромах, откуда рукой подать до Египта, появились английские парашютисты в полном боевом снаряжении.

Позже подсчитали: на базах вторжения было сосредоточено свыше тысячи самолетов и сто восемьдесят пять боевых кораблей.

Нападение начала армия Израиля. В ночь на 30 октября 1956 года завязались бои на Синайском полуострове, к востоку от канала. Англия и Франция заявили, что, поскольку канал должен служить мировому судоходству, они готовы «взять на себя ответственность» и ввести свои войска в зону канала. Ввести временно, ненадолго, только для поддержания порядка, ни для чего более…

Но египтяне-то знали, что такое «временно»: семь десятилетий английской оккупации тоже были только «временными». И Египет твердо сказал: «Нет!»

Тогда самолеты интервентов начали бомбить египетские города. Ранним утром 5 ноября начались операции по вооруженному захвату Суэцкого канала.

Порт-Саид был атакован с моря и с воздуха. В пылающих кварталах начались упорные бои. Бомбардировщики сбрасывали бомбы на канал. Искореженные железные фермы Фер-данского моста рухнули в русло. Загораживая путь кораблям, затонул фрегат «Абукир», опустился на дно корабль «Акка». Канал был выведен из строя.

В эти дни Советское правительство поддержало борющийся Египет. Было сказано, что, если агрессоры не уймутся, советские граждане-добровольцы не встретят препятствий к выезду в Египет для участия в борьбе египетского народа за независимость.

Это было грозное предупреждение. Утром 7 ноября агрессоры прекратили военные действия.

Вечером 22 декабря 1956 года их последние солдаты покинули Порт-Саид.

…Помнят ли этот урок израильские захватчики, предпринявшие летом 1967 года новую военную авантюру и надолго превратившие Ближний Восток в пороховую бочку?

* * *

Абу Самра, который по поручению департамента информации часто сопровождает нас, неожиданно пригласил в свои родные места, в дельту Нила. Там живут его отец, мать, братья.

Едем сначала новой, недавно проложенной дорогой. Едем час, другой, третий, а вокруг одно и то же: пальмы, ослики, желто-серые глинобитные стены деревенских хижин…

И вот тоска по родной природе, тоска, исподволь накапливавшаяся на чужбине, овладевает мной. Глаза не видят ничего вокруг, а в памяти то синие таежные горы над Енисеем, то ласковые холмы Подмосковья, то приокские луга. Все сочное, умытое, влажное, как будто после дождя, как будто в обильной утренней росе…

Стряхнув воспоминания, возвращаюсь в дельту Нила. Мы то и дело либо пересекаем канал, либо едем вдоль канала. Их в Египте множество. Каналы — артерии жизни, питающие все сущее. В августе, в разлив, я как-то записал в блокнот: «Весь Египет качает воду руками, насосами — всем, чем можно». Потом убедился, что это верно и для мая: весь Египет весной тоже качал воду всем, чем можно.

Я не раз летал над Нилом на самолете. Весной вода только в каналах, рассекающих черно-зелено-желтую чересполосицу вспаханных, засеянных и убранных полей, среди которых серыми бесформенными пятнами разбросаны деревни. Их строят не там, где удобнее жить, а там, где хуже земля. Хорошую землю грех застраивать, она должна рожать! У реки, где лучшая земля, — поля, а не улицы.

По весне, когда дует всеиссушающий ветер пустыни, даже главные рукава нильской дельты, Розеттский и Дамиеттский, кажутся с воздуха узкими речками. Но и в осенний разлив во многих местах не увидишь моря воды, из которого торчат полузатопленные деревья и крыши, не ощутишь буйства стихии, по-своему прекрасного. Нил здесь не разливается, нет! Его с помощью каналов разливают по полям, причем как можно аккуратнее, стараясь не потерять зря ни капли.

До постройки плотины Асуана Нил мощно разливался лишь по вееру дельтских низин. В лазурь Средиземного моря он вклинивал массу своих мутных вод. Контраст между прозрачной морской синевой и грязевым раствором был почти таким же, как между морем и песчаным берегом.

Да, Нил мутен и грязен. Но это муть плодородия, благословенное обилие питательных веществ, нужных злакам. Издавна в честь обожествляемого Нила складывали люди гимны, славя реку за то, что она дарит жизнь Египту, называя ее создателем ржи и производителем ячменя, причиной благоденствия животных, населяющих землю: «Едва твои воды подымаются, земля наполняется ликованием, всякая жизнь радуется…»

И на всех изображениях более поздних времен бог Нила то держит вазы, наполненные цветами, плодами, водой, хлебом, то протягивает рог изобилия, то с любовью смотрит на резвящихся детей.

Нил и сегодня почитается теми, кто трудится на земле. Феллахи уверены, что нильская вода обладает особой жизненной силой, дарует людям здоровье и счастье. В период разливов в деревнях справляют свадьбы. К разлившейся реке приносят больных детей, чтобы те бросали в воду хлеб или финики, приговаривая: «Нил, сделай так, чтобы у меня было столько сил, сколько в тебе глубины». Глоток нильской воды дают умирающему.

* * *

Теперь, когда мы видим Дельту не с заоблачных высот, а поднимаем пыль на ее дорогах, нильский разлив — это вздувшийся водой ближайший канал или залитое рисовое поле, по которому пара буйволов тащит бревно, разравнивающее гребни жирной грязи.

Чем дальше, тем ярче зеленый цвет, тем заметнее вытесняет он все другие. Возделан каждый клочок. Поле начинается в полшаге от дорожного асфальта. Особенно буйствует кукуруза. В ее густых зарослях легко может затеряться человек.

— А все же у нас рай земной, — вдруг говорит доктор. Вопросительно оборачиваюсь.

— У нас, говорю, рай! — сердится доктор. — Пусть кукуруза не такая. А все равно хорошо! Простор, воздух.

Вот оно что! Значит, и доктору взгрустнулось, потянуло и его к родным березкам!

И мы запели. Первый раз с тех пор, как ездим вместе. Доктор робко затянул «Эй, ухнем». Я подхватил, как мог.

У меня нет ни слуха, ни голоса. Это выяснилось уже давно, в школьные годы. Пение у нас преподавал бывший регент императорского хора, после революции попавший в Сибирь. Мы прозвали его Жуком за крашеные длинные усы, которые он весьма холил. Жук презирал нас, безголосых и бездарных. Я любил петь до самозабвения, но когда, увлекшись, фальшивил, Жук останавливал спевку и тыкал в меня перстом с длинным ногтем: «А ты, мальчик, постой-ка пока за дверью. Да».

Пожалуй, с доктором Жук поступил бы так же, и едва ли наши голоса порадовали слух спутников. Но когда мы спели еще что-то про Волгу и конфузливо замолкли, Осман обернулся к Абу Самре:

— У русских сердца детей.

А машина все дальше бежала вдоль полей, жадно впитывающих воду. И казалось, что их никогда не напоить вдоволь, что само солнце мешает этому…

Полуголые тела наклонялись и распрямлялись подле древних, как земля Египта, шадуфов, напоминающих колодезные журавли. Ритмически поблескивали струи поднятой из канала и выливаемой на поля воды. Скрипели и стонали сакии, легкая пыль курилась под ногами буйволов, крутивших их колеса, к которым приделаны ковши. Подгоняемые мальчишками, мерно, уныло, обреченно шагали животные под этот неумолчный скрип. Им казалось, может быть, что идут они нескончаемой пыльной дорогой куда-то вдаль: ведь хозяева завязывают буйволам глаза, прикрывают их плотными шорами, чтобы однообразие кружения не помутило буйволу голову. Впрочем, говорят, есть покорные и тихие животные, отупевшие настолько, что им можно уже и не завязывать глаза…

Ночевать будем в Танте.

Это, по словам Абу Самры, типичный провинциальный город. Не то чтобы очень промышленный, но и не чуждый индустриализации: варят мыло, очищают хлопок, выпускают краски, производят ткани, ремонтируют автомашины.

У гостиницы на главной площади, залитой беспощадным солнцем, вереница извозчиков. В Танте есть и такси, но извозчиков все же больше. То тут, то там несется переделанное на арабский лад: «Эх, прокачу!»

Такта сохранила узкие улочки и шумные базары. Полосатая будка стражника стояла при въезде на главную улицу, на которой находятся канцелярия губернатора и присутственные места. В их гулких коридорах вместо урн — железные бочки из-под бензина. Вдоль стен на маленьких скамеечках разместились писцы и кляузники — ну совершенно Иваны Антоновичи Кувшинные Рыла, только в фесках… Поминутно кланяясь одному из них, старый феллах жаловался на что-то. Писец рассеянно слушал, кося глаза в нашу сторону.

Вечером мы видели свадьбу. Вернее, часть свадебной церемонии. Жениха везли в дом невесты. Он только что помылся в доме лучшего друга и облачился в праздничную одежду. Теперь лучший друг лобызал его перед толпой любопытных, а жених прикрывался большим белым платком. У парня был смущенный и глуповатый вид. Вокруг бегали еще какие-то парни со свечками и фонарями в руках. Женщина посыпала жениха чем-то белым. Нам сказали, что это соль, но не смогли объяснить, зачем жениха солят перед свадьбой.

Едва процессия скрылась за углом, как на площади возле вокзала стали собираться люди, очевидно для какого-то нового торжества. У фонтана поставили четыре флага и протянули гирлянды разноцветных лампочек. Пробежал с медной трубой музыкант из военного оркестра. Чинно прошли мужчины в белых галабеях с зелеными знаменами, покрытыми вязью изречений. Несколько ярких керосинокалильных ламп, укрепленных на шестах, бросали свет на быстро нараставшую толпу.

Свисток приближавшегося поезда. Все бросились на перрон. Несколько минут спустя под звуки музыки на площадь вывалилась ликующая толпа. Так вот оно что! Город встречал паломников, вернувшихся из Мекки. Они шли важные, гордые. Отныне это не Мухаммед или Ибрагим, но хаджи Мухаммед и хаджи Ибрагим. Теперь простые смертные должны оказывать им знаки всяческого внимания и уважения.

Паломничество к святыням не обязательно для каждого мусульманина. В Мекку отправляется тот, кто в состоянии это сделать. Богач может нанять вместо себя другого паломника, чтобы тот семь раз обошел вокруг Каабы и поцеловал черный камень — «окаменевшего ангела». Тогда ангел во время Страшного суда заступится и за совершившего паломничество, и за человека, нанявшего его.

…Проснулся я от адского кукарекания и готов, пожалуй, засвидетельствовать, что в Танте самые горластые, заливистые петухи Ближнего и Среднего Востока. Они разбудили воробьев, и те зачирикали в эвкалиптах. И вот уже радиомуэдзин гортанно прокричал, что правоверным пора на утреннюю молитву; а нам самое время ехать дальше, пока солнце не приступило всерьез к своим обязанностям.

По улочкам-щелям выбрались мы на окраины, к белым башням-голубятням, и покатили среди хлопковых полей. Незаметно исчез асфальт. Хорошо еще, что дожди здесь не часты и на дорогах нет луж и ухабов. Машин мало, всюду пылит ослиная кавалерия.

Городок Кафр эш-Шейх в самом сердце Дельты. Никакими Европами тут не пахнет вовсе, нет ни одной надписи на английском языке, и даже рекламу кока-колы можно узнать лишь по изображению бутылочки.

В тесноте улочек густо идут женщины, закутанные во все черное. На головах у них плетеные корзины с пищащей, крякающей, гогочущей живностью. Орут зазывалы на порогах лавок. Орут разносчики воды и сладостей. Орут голодные ослы, привязанные на солнцепеке.

— Торговый город, — поясняет Абу Самра. — Правда, есть еще завод для очистки хлопка. Но без торговли город зачах бы.

Радостный возглас:

— О, салам!

Это дальний родственник Абу Самры, очень похожий на него, но поплотнее сбитый. У Закарии могучий затылок борца-профессионала и щегольская зеленая галабея. Он только что окончил университет ал-Азхар и полон радужных надежд. Кажется, его ждет служба в полиции. Закария садится к нам в машину: ему по пути. Начинается оживленный обмен новостями.

Теперь мы уже в самой настоящей египетской «глубинке». Но вот слово «глушь» в Египте применимо разве что к пустыне. Глушь предполагает ведь не только отдаленность, но и малолюдность. Дельта же с давних лет не только населена, но и перенаселена.

Нет такого уголка, где каждый не был бы на виду у других. Некуда спрятаться, негде уединиться. Все открыто соседнему глазу.

Всюду люди, люди, люди…

Над долиной, где пейзаж, вероятно, мало изменился за последние тысячелетия, вырастают мачты электропередачи. И не какие-нибудь захудалые, местного значения, а опоры высоковольтной линии.

Но мысли Абу Самры заняты другим.

— Доктор, моя земля!

Каюсь, мне вспомнился Ноздрев, показывающий свои владения Чичикову: «Что по эту сторону леса — мое, и по ту — тоже мое». Слишком уж широкозахватным был жест Абу Самры.

Но тут же я пристыдил себя: конечно, он говорит о земле, на которой родился.

— Справа — земля брата. А это — опять моя! — возбужденно и гордо твердит Абу Самра.

Так он помещик, что ли?

— Земля Закарии, — продолжает Абу Самра, кивая на нашего спутника с каленым затылком.

Тот важно наклоняет голову. Но вон уже кисточки пальм над родной деревней Абу Самры.

Переехав по мостику канал с мутной, почти стоячей водой, в которой блаженствовали утки и купались ошалевшие от жары куры, попадаем в кольцо белозубых улыбок. Народ валит изо всех переулков. Старшие протягивают руки. Остальные застенчиво жмутся к глиняным стенам.

Абу Самра представляет родственников — чуть не половину встречающих!

Отец Абу Самры хочет показать нам свои владения. За плечом у него двустволка. Охотник? Нет, ружье скорее символ власти, влияния. Дядя Латыф берет в руку небольшой радиоприемник. Плотно набиваемся в машину, медленно выезжаем из деревни под крики мальчишек.

У перекрестка чуть не сталкиваемся с машиной, набитой еще плотнее нашей. Приветствия, рукопожатия. Это шейх бедуинского племени Абдель Юнее Сакр со своими приближенными, увешанными оружием. Старший Абу Самра держится с ним, как с равным, младший дружески похлопывает его по плечу. Он молод, но уже глава племени, в котором двести мужчин. А сколько женщин и детей? Он не считал, это неважно.

— Пусть русские приезжают и к нам, — величественно приглашает шейх.

Наверное, его имя забылось бы, если бы однажды доктор, просматривая в Каире утреннюю почту, не наткнулся на статью в журнале «Булис». Там описывались как раз озера в Дельте, где мы встретились с шейхом. Эти места журнал называл «кровавым королевством Абдель Юнеса Сакра». Шейх распоряжался судьбой тысяч рыбаков. Для расправы с непокорными у него была целая банда (я вспомнил молодцов в машине). Шейх завел себе четырнадцать жен и сам устанавливал порядки, сам вершил суд в своем «кровавом королевстве»…

Об арабском гостеприимстве кто не наслышан. Ни один волос не должен упасть с головы даже нежеланного гостя, пока он находится в доме хозяина, радушно принимающего его.

Однако настоящий гость должен знать меру. Не следует злоупотреблять гостеприимством. Три дня — вот наилучший срок для пребывания в гостях.

Первый день — салам, посвященный знакомству и радостям встречи с гостями. Второй — таам, когда гость вправе рассчитывать на особенно обильное и вкусное угощение. Третий — калам, он проходит в откровенных дружеских беседах. Четвертый… Четвертый день гость должен предаваться приятным воспоминаниям по пути домой.

Когда садится солнце, нам предлагают провести вечер в обществе самых почтенных людей деревни, чтобы лучше познакомиться с ними. Сумерки сменяются ночью, пока мы делаем сотню шагов по каким-то переулкам и закоулкам.

Нас приводят в большую комнату, где вдоль стен расставлены диванчики и стулья, обитые красным плюшем. Под потолком гудит керосинокалильная лампа. За окнами теснятся взрослые и детвора, переглядываются, перешептываются.

Просим рассказать о деревне, в которой мы находимся.

Деревня существует на этом месте совсем недавно, всего полтораста лет, говорят нам. Прадед нашего Абу Самры поселился здесь в молодые годы, женился, построил дом, пошли дети, внуки, правнуки. Его старшему сыну сейчас девяносто лет, и к этому старейшине по-прежнему ходят за советом.

— Вся деревня — одно целое, — подчеркивает Абу Самра.

Слушая рассказ о деревне, мы начинаем понимать, почему так влиятельна семья, вернее, даже не семья, а разросшийся клан родственников нашего Абу Самры. Это деревенское ядро «сильных мира сего».

Клан имеет крепкие, полезные связи и в ближней округе, и в Каире. Там, в столице, кроме нашего Абу Самры, живет его брат, который служит в министерстве сельского хозяйства. Один дядя — каирский адвокат.

А здесь, в деревне? Отец — крупный землевладелец. Дядя — тоже, да сверх того знаток и толкователь Корана. У дядюшки Латыфа — земля и деньги. А четвертый дядя, хаджи Ахмед, — сельский староста.

— Сколько жителей в деревне? — спрашиваю я.

Ответ, переведенный доктором, кажется мне настолько странным, что я прошу повторить вопрос. Доктор переспрашивает и обращается ко мне уже не без нотки раздражения:

— Да, шесть тысяч. Ио чему вы удивляетесь?

Я был уверен, что в этой кучке хижин, плотно прилепленных друг к другу, живет человек пятьсот, ну семьсот, не больше. И вдруг — шесть тысяч!

— Вы забыли, что в Дельте плотность населения свыше тысячи человек на квадратный километр, — добавляет доктор.

Нам задают вопросы. Главных — три:

— Каждый ли день пьют русские водку?

— Что это за штука: встреча с хлебом и солью? Кого так встречают? Много ли нужно хлеба и соли?

— Есть ли в Советской стране люди, которые могут прочесть Коран?

При последнем вопросе доктор берет со стола священную книгу, две-три строчки читает вслух, потом, закрыв книгу, произносит дальше немного нараспев фразу за фразой по памяти.

С этой минуты и до самого нашего отъезда из деревни никто не обращает на меня ни малейшего внимания. Я просто жалок рядом с ученым человеком.

Конечно, даже неграмотные феллахи заучивают иногда наизусть целые главы Корана, но доктор был здесь первым чужеземцем, знающим и язык, и религию, и обычаи страны…

Ночь в деревне обогатила меня несколькими новыми арабскими словами: «баргут» — «блоха», «сурсур» — «таракан», «баргаша» — «комар».

Мы спали в комнате, где останавливаются приезжающие в деревню чиновники. Над кроватями свешивались кисейные пологи, концы которых полагалось заткнуть под матрац, чтобы разные ночные твари не беспокоили спящих. Вместо простынь нам дали галабеи, вместо подушек — два длинных жестких валика.

Спал я беспокойно. В абсолютной темноте кто-то носился по моему пологу с писком и шуршанием. Глубокой ночью вдруг всполошились все деревенские псы и долго брехали.

Доктор тоже проснулся до зари. Рассвет, по обыкновению, был стремительным и ярким. Все вокруг зашумело, закряхтело, задвигалось. Доктор приоткрыл окно, и три феллашки шарахнулись прочь от взгляда незнакомца, едва не уронив с головы большие глиняные кувшины.

Мужчины, кто на ослах, а кто пешком, с мотыгами за плечами, торопились в поле. Для нас начинался таам, второй день в гостях, для деревни — обычный долгий трудовой день.

— Будем знакомиться сегодня с тем новым, что появилось здесь после революции, — сказал Абу Самра, когда мы запивали кукурузные лепешки жирным молоком буйволицы.

Здание с маленькой вывеской: «Сельскохозяйственный кооператив». Угол забит бумажными мешками с удобрениями и химикатами против вредителей хлопчатника.

Председатель кооператива по-родственному обнял Абу Самру: давно не видел племянника. Спросил о каирских новостях: что там слышно насчет новых кредитов? На председателе чалма, он опирается на новенькую трость-зонт, говорит не спеша, поглаживая подбородок.

Значит, так. Организовали кооператив семь именитых жителей деревни. Сейчас в нем уже двести семьдесят членов-пайщиков. Феллахи покупают один пай в складчину, а некоторые уважаемые люди имеют по нескольку паев. Так, Абу Самра-старший приобрел тридцать паев, дядюшка Латыф — десять. Кооператив помогает феллахам выгоднее продавать урожай и дешевле покупать то, что нужно. Они могут получить в долг деньги, удобрения, семена, платя небольшие проценты. Если кооператив закончит год с прибылью, ее распределят по паям.

— Но сейчас время завтрака, — прерывает рассказ председатель. — Не окажут ли русские честь моему дому?

Стол накрыт на веранде: очищенные вареные яйца, фасоль, маслины, кусочки сыра. Нет ни ложек, ни ножей, ни вилок. Нам, впрочем, предложили их, но, к удовольствию хозяев, мы отказались: вон же горка лепешек, обойдемся ими. Лепешка тонкая, ею можно подцепить что угодно, не роняя ни кусочка на стол.

Завтракали молча: обильная еда в день таам, в день угощения гостей, слишком важное занятие, чтобы отвлекаться на разговоры. Потом подали крепчайший чай в маленьких стаканчиках.

Кажется, что хорошего в горячем переслащенном чае, когда во рту от жары все пересохло и язык прилипает к нёбу? Сейчас бы квасу со льда, газировочки, на худой конец просто холодной воды…

Нет, я — за стаканчик чая, липкий от сахара, за стаканчик, обжигающий руки! Холодная вода принесет лишь минутное облегчение. Жажды все равно не утолишь — ни ледяной водой, ни горячим чаем. Но чай дает бодрость.

Это самый популярный в Египте напиток. Беда, однако, в том, что феллах, проводя день в тяжелом, изнурительном труде, прибегает к бодрящему стаканчику, пожалуй, слишком часто. А это уже вредно, человек становится рабом опасной привычки. Без густейшего, как деготь, напитка руки феллаха не держат тяжелую мотыгу. Он чувствует себя слабым, разбитым, несчастным. Знатоки утверждают, что когда у феллаха нет денег на покупку чая, он не в силах работать.

После чая мы еще долго говорили о деревенских делах. Как еще велики здесь власть и влияние тех, кто владеет изрядным наделом земли! На их стороне обычаи, родственные связи. Земля и деньги по-прежнему открывают им дорогу к почетным должностям в маленьком, замкнутом деревенском мирке, где даже очень хорошие новые законы ослабляются всем укладом жизни, сложившимся за века угнетения и несправедливости.

Настал калам, день третий.

Мы попросили Абу Самру рассказать о себе. Он не стал отказываться — это было бы нарушением законов гостеприимства.

Иногда речь араба кажется нам слишком цветистой, пышной, декламационной. Абу Самра не представлял исключения. На мой взгляд, многие жители деревни не согласились бы с некоторыми его утверждениями. Но приведу здесь рассказ Абу Самры таким, каким его слышал и почти дословно записал в переводе доктора:

— Вы видели теперь деревню, где я родился. Вы убедились, что я из благородной семьи, что мой отец — уважаемый человек и все мои родственники — уважаемые люди. Наш род как могучее дерево. Корни его здесь, а многие молодые ветви дотянулись до Каира.

Слово моего отца — закон. Все считают, что сказанное им — правда. Он справедлив. Однажды мы, ребятишки, играли в кура-шурраб — гоняли мяч, сделанный из старых чулок. Мяч разбил окно в хижине феллаха, который работал на нашей земле. Феллах пожаловался отцу, Отец сказал мне: «Запомни: этот человек работает на нас, он все равно что наш родственник, ты не должен его обижать». Так сказал отец. Это было еще до революции. Тогда многие обращались с феллахами, как с рабами.

Я был первенцем у отца. Отец женился три раза. В нашей семье было одиннадцать детей, но в живых осталось восемь. Меня особенно берегли как наследника. А я семь раз тонул. Да, в каналах есть опасные места. Вы знаете, мало кто из арабов умеет плавать. А мне хотелось научиться. Меня драли. Лозой и за уши. Учитель, чтобы я не плавал, писал мне на руке чернилами. Если чернила смылись — за уши! Или лозой!

И еще мне запрещали брать ружье. А я брал и стрелял, когда отец уезжал в город. Отец приедет, понюхает, посмотрит ствол — сразу все поймет… Но тут меня защищал дед. Он говорил, что мужчина должен быть мужчиной и прежде всего должен уметь стрелять. Он так говорил: наша деревня далеко от государства, оно нас не защитит, мы сами себе защитники и судьи. Дед сам расправлялся с жуликами. Они обходили стороной нашу деревню, зная, что, взяв здесь буйвола, можно оставить взамен свою голову.

Да, я рос настоящим чертенком. Мне нравилось отрывать головы голубям и уткам. Если учитель наказывал меня, я бил его детей. Никто не мог влезть на пальму быстрее меня. У нас есть игра, называется «шибра аль-али». Двое или трое встают близко друг к другу, наклоняют головы, а один разбегается и прыгает через них. Что? У вас тоже так играют? О, мир тесен! Как вы называете свою игру? Чехарда? А ездят ли у вас верхом на тех, кто не мог перепрыгнуть? Тоже ездят?

Так вот, я прыгал лучше всех, и не было мальчишки, который мог бы похвастать, что ему хоть раз удалось прокатиться на моих плечах. Я был ловок и в борьбе. Вы заметили, какие плечи у шейха бедуинов, которого мы встретили в машине? Абдель Юнес Сакр старше меня. Когда мы были мальчишками, я клал его на обе лопатки. Я и сейчас готов побороться с ним. Да и с любым из вас. Или по очереди с обоими. Может, хотите попробовать?

У нас в деревне было три куттаба — три начальных школы, где учат читать Коран. Я думаю, что был настоящим чертенком, иначе меня не выгнали бы из первой во вторую, а из второй в третью. А учитель третьего куттаба пришел к отцу и заплакал… Тогда отец определил меня в начальную школу города Кафр аш-Шейх. Помните, мы проезжали этот город по дороге сюда?

В деревне я жил среди своих. В городе — другое. Я не сразу понял это и учился не очень хорошо, надеясь, что как-нибудь все обойдется. Тогда отец отвез меня в Каир и устроил в ту школу, где учились в свое время некоторые наши будущие министры. Там у меня появилась цель, я понял, что образование откроет мне дорогу куда-нибудь повыше, чем в провинциальную канцелярию.

За школой — университет. Если вы сегодня, спустя два года после того как я покинул его с дипломом в кармане, пойдете на литературный факультет и спросите обо мне, каждый скажет вам, каким уважением пользовался Абу Самра.

В университете я руководил спортом, устраивал студенческие вечера и защищал идеи республики от всяких посягательств. Я чувствовал, что мое призвание — не карьера религиозного деятеля, не военная карьера, а нечто другое. Я люблю общество и хочу познавать людей. Лосле окончания университета я пошел в департамент информации и, работая с иностранными журналистами, стараюсь приносить пользу республике.

Спасибо вам за то, что вы приехали в нашу деревню. Спасибо также за то, что вы со вниманием выслушали мой рассказ. Вы уедете в свою страну, но, если аллаху это угодно, мы встретимся еще, может, через год, а может, через десять лет…

Мы поблагодарили Абу Самру за рассказ, за добрые слова и отправились спать.

Но мне не спалось.

— Доктор, — сказал я, — вы ведь соблюдаете здешние обычаи, если так-то уж говорить?

— Стараюсь, — буркнул он. — А к чему вы это?

— А к тому, что сегодня калам, день третий. Мы слышали рассказ Абу Самры. Теперь ваша очередь.

Доктор долго отнекивался, но я все же настоял на своем. Конечно, многое о докторе я знал и раньше, но кое-что было для меня новым. Постараюсь совсем коротко изложить и без того короткий рассказ доктора, который я вытянул из него клещами.

Он родился в селении Вятские Поляны — это пристань на реке Вятке. Отец был красногвардейцем, потом воевал против Колчака в рядах знаменитой дивизии Азина. Дома говорили по-татарски, но отец, который хотел, чтобы сын знал и русский, определил его в русскую школу. Школа была в четырех километрах. В мороз, в распутицу — все равно четыре километра в школу, четыре обратно. В девятом классе сын стал комсомольцем, научился водить трактор. Тут война, попросился в армию — отказали: возраст не вышел. Определился на завод, но «не солидно получалось, все воюют, а я…». Писал секретарю райкома, в обком — отказали. Но вот исполнилось восемнадцать лет…

Полевая почта отца оказалась в пятистах метрах от полевой почты сына. Они встретились. Месяц спустя отец погиб на Курской дуге. Гатауллин-младший был танкистом, стрелком-радистом, получил контузию под Сандомиром, орден Красной Звезды, медали за Берлин и Прагу… Приехать после войны в Москву. Никого там не знал, вспомнил, что один земляк учится в Институте востоковедения. Приняли и его. Стипендия невелика, а надо было помогать матери с сестрой. Три года подрабатывал в бригаде грузчиков на Рижском вокзале: руки заняты, голова свободна, твердишь арабские слова…

Окончил институт, написал работу об аграрных отно-тениях в Сирии. Работу заметили, нашли склонность к научной деятельности. Вот и все, «в общем, ничего интересного, уж если так-то говорить».

* * *

На карте Египта — две краски: желтый цвет пустынь и узкая зеленая полоска долины Нила, расширяющаяся в дельте. Пустыни — почти девяносто шесть процентов территории страны. Но Египет, который знают все: его главные города, его памятники древности, его житницы — это четыре процента территории, закрашенные на карте зеленой краской.

Пустыни — всюду. Они подступают к городским окраинам, начинаются у межи засеянного поля. Едешь из Каира в Александрию — за окном бежит пустыня. Отправляешься к Асуану — пустыня тут как тут. Твой путь в оазис Файюм — и пустыня сопровождает тебя сразу за Гизой, где туристы, взгромоздясь на пестро убранных верблюдов и престарелых арабских скакунов, фотографируются на фоне пирамид.

Те пустыни, с которыми обычно знакомится гость страны, не пугают и не отталкивают его. Он не знает караванных троп. Под колесами машины стелется асфальт. Время от времени мелькают щиты, рекламирующие прекрасно освежающее мороженое. На других — кружки, наполненные несравненным пенящимся пивом «Стелла».

Ветер гудит в проводах. Но сама пустыня безмолвна. Иногда чудится какое-то движение, вон темное животное скользнуло за холмик. Нет, это камень. Пустыня притворяется, будто в ней есть жизнь. Впрочем, кое-где мелькают все же серые кусточки в низинах. Арабы называют их ашеб.

Сколько читал я в детстве о возникающих в мареве пустыни прекрасных городах, волшебных садах, наконец, синих озерах, манящих истомленных жаждой путешественников! И однажды пустыня подкрепила хрестоматийные о ней представления: окаймленный темной зеленью, на горизонте заколыхался синеватый водный простор.

— Мираж! — обрадовался я. — Фата-моргана!

— Ля! (Нет!) — покачал головой шофер. — Это Карун.

То было не призрачное, а настоящее озеро Карун, вокруг которого зеленели пальмы Файюмского оазиса…

В разные годы путешествуя по Египту, видел я и Ливийскую, и Нубийскую пустыни, и другие, поменьше, менее известные. Но разве человек, пересекающий пустыню по асфальту, вправе сказать, что действительно знает и чувствует ее? Сел на кожаное сиденье, высунул руку под струю горячего воздуха — только и всего, вот и все твои путевые ощущения.

А если едешь по пустыне долго, то в сонной жаркой одури видится тебе дождь в березняке. Прохладный… Вода так и льется за шиворот, чудесная, холодная вода…

Что такое полтораста километров Нубийской пустыни для сегодняшнего путешественника? Два часа езды. А прежде? «На другой день пустыня явилась во всем ужасе разрушений и смерти. Остовы верблюдов и быков попадались на каждых десяти шагах, иногда чаще…» Так писал о Нубийской пустыне Ковалевский.

Лишь однажды — это было в Сирии, где мы, разыскивая становища бедуинов, застряли в песках без запаса воды, — пустыня напомнила, что шутить с ней не следует. Я почувствовал это по настроению спутников, местных жителей, очень встревоженных нашей вынужденной задержкой. Но часа через три шофер исправил мотор, мы выбрались на дорогу, и маленькое происшествие быстро забылось.

Я попал как-то к нашим бакинцам, помогающим арабам бурить нефтяные скважины по ту сторону Суэцкого залива. Вот они-то почувствовали полной мерой, что такое жизнь в пустыне без асфальта, без искусственно охлажденного воздуха, порой без защиты от солнца. Но рассказывать о ней с чужих слов не буду.

Думаю, что самое сильное впечатление, которое дарит сегодня египетская пустыня, — чудо орошения. Видел его десятки раз, но не перестал удивляться.

Вот пустыня резко, сразу переходит в зеленую рощу. Завожу обычный разговор. Ну хорошо, а если вода дойдет до мертвого, голого песка возле дороги?

И мне отвечают: будет роща. Или поле. Почва одинакова. Разница только в том, что там, где роща, — вода и солнце, а здесь — только солнце. Дайте воду — поднимется роща. Или сад. На этой земле все растет.

Народ Египта теснит пустыню во многих местах. Даже далеко в стороне от Нила, в самом пекле, возникают оазисы, использующие воды артезианских колодцев. Но главный фронт — в провинции Ат-Тахрир, что в переводе значит «Освобождение».

Эта провинция рождена мечтой о новой жизни. Первые люди пришли сюда в 1953 году, всего год спустя после революции.

На карте Ат-Тахрир — зеленая полоса, разлинованная каналами. Она тянется от Нила к Александрии через желтизну песков. На ней квадратики новых селений.

Один из них назван в честь Умм Сабер. «Матушка» Сабер погибла во время партизанской войны против англичан.

Поселок, на взгляд северянина, неуютен. Вдоль улиц одноэтажные домики с плоскими крышами, серые, одинаковые, без каких-либо украшений. Строгость геометрии сменила здесь обычную хаотичность старых египетских деревень. Даже минарет поселковой мечети лишен обычной затейливой резьбы, и репродуктор на нем кажется настолько же уместным, насколько он чужд старинным минаретам Каира.

На плантациях вокруг поселка журчит вода в каналах, льется из артезианских скважин, идет к корням пальмочек, к посадкам лимонных деревьев и манго. Здесь выращивают также ячмень, кукурузу, пшеницу.

Мы пришли на пчельник. Там феллахи в галабеях. Наш сопровождающий несколько смущен и рассержен.

— Униформа фи? — спрашивает он. — Костюмы есть?

— Фи, фи!

— Так почему вы в галабеях?

— Униформа в стирке.

Это невинная ложь. Просто не хочется пачкать на работе красивый костюм из хлопчатобумажной ткани. Кроме того, галабея привычнее.

Но смысл-то социальных начинаний в Ат-Тахрире именно в том, чтобы освободить феллаха от многих старых привычек! Галабея, понятно, мелочь. Главное — психология.

В провинцию Ат-Тахрир может переселиться не всякий желающий. Предпочтение отдается солдатам, отслужившим в армии. Очень ценятся здоровье и жизнерадостность. Провинции не нужны нытики, ворчуны, неуживчивые люди, готовые затеять ссору с соседом из-за перелетевшей через ограду курицы.

Мне рассказали об этом по дороге в другой поселок, названный в честь убитого в 1951 году во время антианглий-ских выступлений студента Омара Шахина. В учебном центре поселка феллахов учат не только по-новому работать, но и по-новому жить.

Они приезжают сюда, в этот поселок, на грузовиках со своим скудным скарбом, немного растерянные и сильно взволнованные. Они видят знамя новой провинции, трехцветное знамя, где желтый цвет напоминает о песках пустыни, синий — о животворной силе воды и зеленый — о том, что дает союз земли, воды и человеческого труда. Им отводят жилье и знакомят с будущей работой.

Дом переселенца — барские хоромы в сравнении с обычным жилищем феллаха: три комнаты, кухня с водопроводом и примусом. На столах скатерти, кровать покрыта новым солдатским одеялом.

Кроме поселков, есть в провинции новый город Бадр. Здесь несколько фабрик. Мы пошли на швейную. В десятке километров от Бадра еще скрипят древние сакии, а тут просторнейшие корпуса, огромные, бесшумные вентиляторы, ледяная вода для питья, электрические раскройные машины, электрические утюги. И ни одного человека в галабее, ни одного черного покрывала на женщинах…

Провинция была огромной моделью, образцом перестройки труда и быта. После того как вступила в строй Садд аль-Аали, она становится плацдармом для нового наступления на пустыню. Воды, накопленные великой плотиной, помогут оросить и здесь, далеко от Асуана, почти сто тридцать тысяч гектаров — а это много, очень много для страны!

В провинции Ат-Тахрир нет крохотных земельных наделов. Здесь феллахи трудятся на государственных фермах, где вместо мотыги — современные машины. Одна из ферм построена с помощью нашей страны.

…Я заканчиваю свой рассказ о стране пирамид весной 1971 года. Это трудная весна Египта. Нет мира на древней земле. По одну сторону Суэцкого канала — войска Объединенной Арабской Республики, по другую — израильские захватчики. В некогда цветущих городах — Суэце, Порт-Саиде, Исмаилии — не дымят заводские трубы, многие дома превращены в руины. Омертвлен Суэцкий канал. Полузатемнены огни Каира.

Но египетский народ верит в свои силы. Он полон решимости бороться за свое будущее. Он знает: придет час освобождения захваченных врагом земель, непременно придет! Во имя этого часа люди Египта готовы на любые жертвы. С первых дней строительства новой жизни им мешали и продолжают мешать империалисты, а также свои внутренние реакционеры. И с тех же дней народ Египта чувствует все возрастающую поддержку и помощь друзей — Советского Союза и других социалистических стран. Знаменательно, что именно трудной весной 1971 года был заключен очень важный Договор о дружбе и сотрудничестве между нашей страной и Объединенной Арабской Республикой.

Недаром говорят: весна — пора надежд!

* * *

Я расстаюсь с читателем на жаркой земле Египта, которую надеюсь увидеть хотя бы еще раз. Хочу вновь услышать горластую каирскую улицу, подняться на стены цитадели, покружить по дорогам Дельты, встретиться со своими египетскими друзьями.

Хотелось бы побывать снова в Америке. И на Таймыре. Побывать там, где уже бывал, и там, где еще не успел побывать. Не обязательно в далеких странах — иногда интересное, увлекательное совсем рядом с нами.

Получилось так, что, поставив точку в конце главы об Египте, поехал я в Курск, где никогда не бывал. Поезд ушел из Москвы ночью, а утром древний русский город уже встретил пассажиров ароматами цветущей белой акации. Всего ночь езды от столицы, — но сколько нового для себя я увидел!

Под Курском — единственный на земном шаре сохранившийся заповедный уголок никогда не знавших плуга черноземных степей, покрытых дивными лазоревыми цветами, серебряных от ковыля. Взглянуть на это чудо природы приезжают ученые из Соединенных Штатов Америки, из Австралии, из Новой Зеландии. А неподалеку от Курска — знаменитая магнитная аномалия. Там самые богатые на земном шаре залежи железной руды. Ее добывают в огромном руднике — карьере, таком большом и глубоком, что эта «оспина» на лике планеты наверняка заметна даже с космических высот. Работают в карьере роторные экскаваторы высотой почти в двадцатиэтажный дом. Перед ними бледнеют фантастические гигантские машины марсиан, изображенные на рисунках к «Борьбе миров» Уэллса. И все это — под Москвой, ночь пути в поезде «Соловей», названном в честь прославленного солиста курских рощ и садов…

— Как прекрасна жизнь, между прочим, и потому, что человек может путешествовать!

Эти слова Гончарова, сказанные в плавании на фрегате «Паллада», относятся не только к тем, кто ищет нехоженые дальние тропы. Даже в туристском трехдневном походе по окрестностям родного города узнаешь что-то новое для себя, сравниваешь, наблюдаешь, размышляешь, учишься. Однако наиболее глубокое, активное познание мира приходит, если ты не только смотришь, но смотришь, работая, смотришь, вживаясь в окружающее. Тот же Гончаров вовсе не был праздным пассажиром «Паллады». Ревностный секретарь экспедиции, член экипажа корабля, он одновременно без устали работал над книгой и сумел почти закончить ее во время плавания. Единственный русский классик, совершивший путешествие, приравненное к кругосветному, сознавался, что отправился в него не без больших колебаний. А на склоне лет настойчиво советовал молодым: если представится случай идти на корабле в отдаленные страны — «ловить этот случай, не слушая никаких преждевременных страхов и сомнений».

Я думаю теперь, что в свое время все же недостаточно пользовался этим прекрасным советом. Мог бы увидеть куда больше, если бы действительно ловил каждый случай поработать там, где трудно и интересно. Больше всего я увидел и узнал, когда работал на теплоходе, ходил по тайге в изыскательском отряде, ездил или летал с командировочным удостоверением туда, куда требовали интересы дела, — на остров Диксон, за океан, на стройку Волго-Балтийского канала, в Багдад, в Якутск…

Человек хочет знать все.

Он жаждет проникнуть в тайны Марса, но его интересует также, как живут люди в соседней республике или области. Он радуется безделушке, подаренной другом, говорящим на другом языке, и газетным известиям о подвиге покорителей горных вершин в Гималаях. Он отправляется в Кижи, чтобы своими глазами увидеть чудо русского деревянного зодчества и терпеливо стоит в очереди у дверей выставки мексиканского народного искусства.

Человек хочет знать все. Большое и малое. Он — Человек, и мир его безграничен. Уходя в свой первый туристский поход, подросток начинает познание планеты. И кто скажет, в какие дали приведет его дорога странствий, чью эстафету примет он, чтобы нести ее дальше и дальше…