Или — или. — Джо Смит и «накуренные комнаты». — Слон против осла. — Обещайте нажать кнопку! — И здесь реклама. — Как жюль-верновские герои… — День, который решает. — Ночные бури. — Снова вертится колесо…

Я жил в Америке, когда после президентских выборов в Белый дом пришел Джон Кеннеди. Потом видел, как Нью-Йорк выбирал мэра. В мой третий приезд страна переизбирала многих членов конгресса и губернаторов штатов.

Мне приходилось быть свидетелем многих других событий, позволяющих лучше понять поведение среднего американца во время разных избирательных кампаний.

Начну с президентских выборов 1960 года. Именно тогда выдвинулись три фигуры, которым суждено было попеременно сыграть главную роль в политической жизни Соединенных Штатов. Три участника той бурной избирательной кампании сменили друг друга в президентском кресле.

У могилы одного из трех горит теперь вечный огонь. Карикатуры времен избирательной кампании вытеснены из памяти кадрами кинохроники: Джон Кеннеди — то, что было Джоном Кеннеди, — на старом пушечном лафете, прикрытом звездным флагом…

Однако подкрашивание и «улучшение» истории под влиянием последующих событий, пусть даже драматических, придающих как бы иную окраску старым, — дело, в сущности, неправедное. Поступать подобным образом — значит искажать истину.

Каждый школьник у нас знает, что такое буржуазная демократия и кому она выгодна. Когда в Соединенных Штатах после выборов представители одной партии оттесняют представителей другой от государственного руля, то иногда это означает лишь, что к власти вместо одних королей «большого бизнеса» пришли другие короли. Это не скрывают и сами американцы. Я слышал в Нью-Йорке выражение: «Условия бизнеса создают президентов, а не президенты создают условия бизнеса».

— Но как у них все происходит там, за океаном, во время выборов? — спрашивали меня друзья, когда я вернулся из Америки. — Есть ли у них избирательные участки, бюллетени? А машина для голосования? Это действительно машина или только так говорится?

Вот я и хочу рассказать дальше, «как у них все происходит». Меняются кандидаты, меняются победители, но вся механика выборов остается в основном неизменной. В ней многое кажется странным, а кое-что даже диковатым; но постараемся узнать и понять особенности чужой жизни.

Что думают о своих партиях, о своей избирательной системе сами американцы?

Как-то работник Нью-йоркской публичной библиотеки сказал то, что говорят нам многие:

— Ваша демократия? Но позвольте, что это за демократия, если у вас одна партия?

— А у вас? Какая же может быть демократия при двух партиях!

— То есть как это?! — изумился он.

— Да так. Вот уже сколько лет вы обходитесь всего двумя партиями, из которых у власти только одна. Я, понятно, имею в виду партии, которые действительно имеют шанс встать к государственному рулю. Бог знает, сколько времени ваши президенты — либо республиканцы, либо демократы. И большинство в конгрессе либо демократическое, либо республиканское. Или — или. Вот и весь выбор!

— Да, но это все же две разные партии!

— С противоположными или резко расходящимися взглядами?

— Нет, этого утверждать нельзя. Но кое в чем они расходятся.

— В чем именно?

— Это очень трудно объяснить иностранцу, нас не всегда понимают даже англичане. Но если вы хотите, я подберу вам несколько книжек. Серьезных книжек, разумеется. Хотите?

И с американской обязательностью он подобрал мне несколько популярных работ, посвященных разбору американской политической системы. Вот выжимка из них.

Конституция Соединенных Штатов вообще не упоминает о партии или партиях. В первый период существования страны действовала однопартийная система. Джордж Вашингтон был ее сторонником и даже предостерегал против создания второй партии, считая, что во главе страны должно быть однопартийное правительство. В начале XIX столетия началось разделение, причем партия, которая впоследствии стала называться демократической, первоначально как раз именовалась республиканской.

Американские исследователи не только не отрицают, но, напротив, доказывают разумность и даже необходимость сходства нынешних партий-близнецов. Программы как демократической, так и республиканской партий практически одинаковы: разница лишь в кандидатах, выдвигаемых партиями.

«Партия — это организация для победы на выборах и овладения правительственным руководством, а вовсе не для ведения какой-либо идеологической борьбы с целью утверждения одной идеологии вместо другой». Я прочел это в книге «Политическая система США и как она действует», выпущенной в Нью-Йорке. В той же книге говорилось, что избиратели в штатах, по традиции считающихся республиканскими или демократическими, «в сущности, не имеют никакого выбора».

И вот еще одна цитата: «В настоящее время две существующие партии почти одинаковы… Каждые два года эти партии-близнецы по уговору вступают в битву, в которой обе стороны достаточно хорошо защищены и потерпевшая сторона не несет серьезного урона».

Так написал американский социолог Дэвид Койл.

Неверно, однако, думать, что раз партии так схожи, то Джо Смиту все равно, кто будет в Белом доме.

Джо Смит — это американский Петр Иванов или Иван Петров. Смит — самая распространенная в Америке фамилия. Сотни американских городов и местечек носят название Смиттаун, Смитборо, Смитфилд…

Джо Смит — типичный американец, средний американский избиратель.

Но кандидатов в Белый дом отбирает не Джо Смит. Это делают вместо него и без него верхушки обеих партий на своих национальных съездах — конвентах, больше напоминающих карнавалы или цирковые представления.

— Нигде вы не услышите так много глупостей за такой короткий срок и нигде не увидите так много людей, болтающих столь явный вздор, как на одном из этих спектаклей, повторяющихся каждые четыре года, — сказал очень известный американский журналист Рестон по поводу конвентов, собиравшихся перед выборами 1968 года.

Тот же буржуазный социолог Дэвид Койл говорит, что, наблюдая пеструю и шумную толпу в огромных, как стадионы, помещениях, где собираются эти конвенты, трудно понять, как великая демократическая страна может терпеть, чтобы ее президент избирался на таких диких, кричащих, свистящих, хохочущих сборищах. Но, замечает Койл, думать так — значит принимать видимость за действительность: «Делегаты, составляющие эту толпу, не выбирают кандидата в президенты. Они знакомятся с товарищами по партии и как бы поддают жару избирательной кампании, в то время как опытные, искусные политические лидеры работают за кулисами, маневрируя друг против друга и пытаясь найти кандидата, который объединил бы партию и привлек голоса «независимых» избирателей».

Партийные лидеры совещаются тайно в так называемых «накуренных комнатах», куда не заглядывают операторы телевидения. А на экранах телевизоров гремят оркестры, показываются факельные шествия и различные церемонии. Все это напоминает танец диких, готовящихся к провозглашению вождя. Они пляшут, воинственно размахивая томагавками, а тем временем жрецы и старейшины, собравшись в вигваме, намечают подходящую им фигуру.

Во время конвента демократической партии в 1968 году ловким репортерам удалось тайком установить микрофон в «накуренной комнате». Они надеялись услышать закулисные переговоры. Оказалось, однако, что все было решено даже до конвента…

Но в 1960 году «накуренные комнаты» были местом споров партийных боссов. Их решения оказались для многих неожиданностью. Говорили, что республиканцы выдвинут своим кандидатом в президенты миллиардера Нельсона Рокфеллера. А съезду представили Ричарда Никсона.

Наиболее вероятными кандидатами демократов считались Линдон Джонсон и Джон Кеннеди.

Джонсона знали лучше. Он давно «вступил на тропу политики» и последнее время стал лидером демократов в конгрессе. Джонсону было 52 года. В своем родном Техасе он владел богатым ранчо и доходной радиостанцией.

Думали, что будет так: Джонсон — кандидат в президенты, Кеннеди — в вице-президенты. Но Кеннеди очень энергично повел свою избирательную кампанию, не жалея денег отца-мультимиллионера, и боссы поменяли кандидатов местами, сочтя, что у Кеннеди больше шансов на победу.

После пышных церемоний конвенты демократов и республиканцев утвердили своих кандидатов.

Началась борьба за Белый дом.

Ее открыли «великие дебаты» — словесные поединки между кандидатами, которые должны были показать, чего именно каждый из них будет добиваться, если его изберут президентом.

Дебаты происходили в телевизионной студии. Каждый кандидат стоял возле своей небольшой трибуны.

Никсон выглядел усталым. Говорили, что был плох грим: он всегда гримируется перед выступлением по телевидению. Позже его противник шутил, что в любом гриме Никсон остается, к сожалению, всего лишь Никсоном.

Кеннеди обладал счастливой внешностью, вызывавшей расположение. Строен, красивое мужественное лицо, копна волос, улыбка… Самая обыкновенная нормальная улыбка, а не автоматический оскал политикана, привыкшего улыбаться перед публикой. Было в нем что-то мальчишеское, какой-то скрытый задор.

Эту моложавость противники ставили ему в вину: как, доверить мальчишке Белый дом?!

Кеннеди было в то время 43 года, Никсону — 47, президенту Эйзенхауэру — 70, причем на этот пост «Айк» вступил 62 лет. За всю историю Соединенных Штатов лишь Теодор Рузвельт стал президентом в 42 года, но не на выборах, а после убийства Мак-Кинли, при котором он был вице-президентом.

«Великие дебаты» начались очень мирно. Оба кивали головой в знак согласия с противником и признали, что цели, в сущности, у них одинаковы, а способы их достижения все же различаются.

По мнению газет, первый раунд закончился вничью.

Второй раунд, состоявшийся несколько дней спустя, прошел куда бойчее. Никсон, на этот раз загримированный под цветущего здоровяка, олицетворял энергию, волю, натиск. Он не смотрел в сторону соперника. Вперив взор в зрителей и сдвинув брови, он говорил с выражением непоколебимой убежденности о том, что в Америке все обстоит превосходно.

Кеннеди, слушая его, улыбался и нетерпеливо раскачивался у своей трибуны. Как хотите, но внешне «на миллион долларов» выглядел не миллионер Кеннеди, а величественный Никсон!

Кеннеди, подняв руку с растопыренными пальцами, сказал:

— Спор между нами о будущем страны. Никсон считает, что никаких экономических заминок и спадов у нас не будет, что наша мощь велика, что наш престиж за границей высок, что мы сильнее коммунистов и уверенно идем вперед. Я с этим не согласен.

— Нет, мы действительно сильны и едины, как никогда, у нас огромные достижения! — энергично настаивал Никсон.

Он говорил так потому, что его партия уже восемь лет находилась у власти, и надо было доказать, что под ее управлением страна прямо-таки процветает.

Тот же Никсон говорил уже совсем другое перед выборами 1968 года: к тому времени восемь лет в Белом доме находились демократы и он должен был всячески обличать их провалы, чтобы самому стать президентом-республиканцем…

Главная задача кандидата — внушать избирателям, что именно его партия — «о’кэй», что она хороша, крепка, знает дело и Джо Смит вполне может на нее положиться.

Республиканцы во время избирательной кампании напирали на то, что у них деловые и честные парни, тогда как демократы — сборище неспособных, неопытных людей, к тому же склонных потакать коммунистам.

Демократы утверждали, что, в отличие от республиканцев, этих приспешников богачей, они служат всему народу, что они, демократы, всегда идут в ногу со временем, тогда как их политических противников приходится чуть ли не на аркане тащить из прошлого века в нынешний.

Третий и четвертый раунды «великих дебатов» были лишь немного острее первых, причем «секунданты» Никсона обвинили Кеннеди в нарушении джентльменского соглашения. Ведь договорились же, что на противниках будут серые костюмы! Никсон был в сером и терялся на фоне занавеса. А Кеннеди надел темно-синий костюм, получив тем самым преимущество в глазах зрителей!

Но вот до выборов осталось около месяца, и в Нью-Йорке с удивительной быстротой, несвойственной этим животным, стали размножаться ослы и слоны. Ослы лягались, слоны победно размахивали хоботами на газетных страницах.

Слон — старинная эмблема республиканцев. Демократы выбрали осла. Кажется, прообразом эмблемы послужило не мирное домашнее животное, известное выносливостью и упрямством, а дикий быстроногий осел.

Слонов в Америке маловато, ослов — сколько угодно. Живого слона для сплочения республиканских рядов привели из зоопарка в зал заседания Национального конвента, где он под восторженный рев делегатов важно проследовал к президиуму. Живых же ослов приверженцы демократов приводили почти на каждую встречу с кандидатами своей партии. То и дело появлялись снимки Кеннеди и Джонсона, дружески обвивавших шею осликов.

Универмаг «Сакс-34» выпустил в продажу темные носки с белым ослиным профилем и с белой слоновьей тушей. Носками торговали на самом бойком месте — при входе в магазин.

— Вам пора включиться в кампанию! — выкрикивал продавец. — Покажите всем ваш партийный символ! Если вы еще не сделали выбор, покупайте сразу две пары и носите по одному носку из каждой пары! Слон — на правой, осел — на левой, если вы думаете, что впоследствии все же склонитесь к республиканцам!

Прямо на улицах продавались недорогие предвыборные галстуки с набивным рисунком. На галстуке со слоном, стоящим на задних ногах, было написано: «Никсона — в президенты!». «Кеннеди — в президенты!» — надрывался на другом галстуке осел в цилиндре «дяди Сэма».

Как-то я пошел в знаменитый мюзик-холл «Радио-сити». Вспыхивают огненные буквы: «Как его имя?» Чье имя? Да будущего президента, конечно!

С потолка спускается знак вопроса высотой с трехэтажный дом. Тотчас из-за кулис появляются… Вы угадали: осел и слон. Они пляшут под вопросительным знаком. Хор запевает песенку, которая в вольном переводе звучит примерно так:

— Как его имя? Как его имя? Кто скажет это сегодня? Кто может сказать это завтра? О-ла-ла-ла-ла! О-ла-ла! Мы знаем лишь, что он будет президентом! И он будет идти вперед — это главное! О-ла-ла! Э-гой! Может, он пойдет немного вправо, может, немного влево, но в общем вперед, мы это знаем! Ла-ла-ла-ла! О-ла-ла! Э-гой!

Осел и слон, кончив танец, обнялись в знак двухпартийной гармонии. Словно с небес раздался голос:

— Граждане великой страны! За кого бы вы ни голосовали, вы будете голосовать за него!

Тут на секунду наступила полная тьма, а затем там, где висел вопросительный знак, появился портрет «дяди Сэма».

Снова выскочили осел и слон, появился хор, опять вспыхнула надпись: «Как его имя?» — и грянула песня о том, что, конечно, ты пока не знаешь его имени, но можешь помочь сделать так, чтобы это было то имя, которое тебе больше нравится. В припеве повторялись слова: «Голосуйте! Голосуйте! Голосуйте!»

Еще один предвыборный обычай: ношение жетонов, или, как их называют, «пуговиц», с портретами кандидатов. Фабрики изготовили около ста миллионов таких штуковин размером от двадцатикопеечной монеты до чайного блюдца. Их прикалывали к пальто и костюмам. «Наш опыт — для лучшего будущего Америки», — предлагали Никсон и кандидат в вице-президенты Лодж на «пуговице» со своими портретами. На жетоне, где улыбались Кеннеди и Джонсон, говорилось: «Лучшее руководство для будущего».

Фабриканта спросили: зачем он выпустил столько «пуговиц»?

— О, спрос обеспечен! — ответил он. — Если кандидат хочет собрать побольше голосов, он прибегает еще и не к таким штукам, как мои жетоны!

Один остроумный психолог объяснил, почему американцы покупают «пуговицы». Для чего раскрашивали себя индейцы перед схваткой с врагом? Окраска придавала им храбрость, устрашала врагов. Человек, нацепивший на лацкан портрет Никсона, доказывает решимость бороться за своего кандидата. Чем больше жетонов, тем тверже решимость. А устрашение врагов? Если бы Кеннеди увидел портрет Никсона на каждом встречном, разве это не внесло бы смятение в его душу?

…Ветер парусит растянутые на веревках полотнища: «Кеннеди — Джонсон». Чуть дальше поперек улицы — красно-синие буквы на белом фоне: «Америка нуждается в Никсоне — Лодже!»

Подхожу. Окна декорированы национальными флагами. Девицы в белых пластмассовых шляпах с портретами Кеннеди и Джонсона стоят за прилавком. Избиратель может купить смешного плюшевого ослика, шляпу с портретами, американский флажок, а также бесплатно получить листовки с жизнеописанием демократических кандидатов. Динамик над входом разносит по всей улице песенку:

Новая пластинка, выпущенная фирмой Франклина Эллисона, называется «Белого дома победная песня».

От лагеря демократов перехожу к стану республиканцев. Разница лишь в портретах, эмблемах и песенке:

Это пластинка того же оборотистого Франклина Эллисона. Называется она… «Победная песня Белого дома». Торговля нейтральна!

Два дня спустя я увидел живого «славного парня Дика».

Колеся по штатам, он завернул в Нью-Йорк и остановился в отеле «Коммодор» на Сорок второй улице. Этот отель не из дешевых, но ему далеко до роскошной «Уолдорф-Астории». Никсон же с первых дней кампании старательно показывал, что он из тех людей, которые не могут позволить себе израсходовать лишний цент. В каком-то маленьком городке он, забыв кошелек в гостинице, занял на скромный завтрак два с половиной доллара у своего телохранителя, о чем, конечно, сообщили газеты.

Против входа в «Коммодор» стояла белая открытая машина с крупными надписями на бортах и капоте: «Пэт и Дик Никсон». Уменьшительные имена кандидата и его супруги красовались также на плакатах, с которыми выстроились у отеля почему-то одни девицы: «Ура Ричарду Никсону! Ура, Пэт!» «Эй, Пэт, мы за тебя!», «Никсон — Лодж — наша команда!», «Пэт — первая леди», «Хэлло, Дик, ты всегда был за нас!»

Жена всюду сопровождала кандидата. В подходящий момент он обнимал свою супругу и обращался к толпе: «Скажите, разве из нее не получится прекрасная первая леди?» Толпа аплодировала.

Первая леди — это как бы титул жены президента.

…У подъезда «Коммодора» какое-то движение. Выходят? Нет, слышны смех и сердитые возгласы вперемежку. Откуда-то появился парень в темных очках. На поводке у него стриженый пудель. Пес одет в желтую попонку. На попонке — надпись: «Если бы я мог голосовать, я бы голосовал за Вашего кандидата».

Среди девиц — растерянность. Полисмены тоже в нерешительности. Если для собак есть рестораны, парикмахерские, портновские мастерские, если хозяева едят вместе с псами чуть не из одной тарелки, то почему бы псу не сотрудничать с хозяином и в предвыборной кампании? С другой стороны, как говорится, собака есть собака… Наконец полисмен решается:

— Проваливай, парень!

Как раз в этот момент из дверей торопливо выскакивает швейцар, за ним, пятясь, прицеливаясь камерами, фоторепортеры, потом господа в штатском.

Появляется Никсон. Он пропускает вперед жену, бережно поддерживая ее за локоть. Девицы визжат: «Ура, Пэт!» Кинохроникеры вскакивают в одну машину, детективы и телохранители — в другую, полицейские седлают мотоциклы — и через минуту под вой сирен кавалькада мчится по Нью-Йорку.

Девицы аккуратно складывают у подъезда свои плакатики и идут угощаться мороженым в аптеку на углу.

Хорошо, думал я в те дни, пусть песенки, пусть кошельки для ключей с надписью «Дайте Никсону ключ от Белого дома», пусть дискуссии о пустяках. Но неужто вся эта довольно безвкусная рекламная шумиха действительно влияет на решения Джо Смита? Что все же думают о кандидатах сами американцы?

Я заводил разговоры на эту тему. Лифтер «Тюдора», в прошлом служивший, как он говорил, гардеробщиком у самого Рузвельта, был целиком на стороне демократов. «Я не знаю мистера Кеннеди, но он в той партии, где был Рузвельт».

Вот почти полная запись беседы в кафетерии со служащим компании «Сокони вакуум ойл», пожилым человеком, родители которого еще до революции переселились за океан из-под Новозыбкова.

— A-а, вы, значит, советский? Интересно, интересно… И как же вам нравится Америка?

— В общем нравится, — отвечаю я.

— Да, да… Вы знаете, это верно, что у нас страшная вещь: доллар — превыше всего. Не удивляйтесь, многие ничем не живут, кроме: «Где купили пальто? Сколько заработали? Сколько стоит?»

— Но вот сейчас выборы…

— Что из того? По-моему, и Кеннеди и Никсон — неискренние люди.

— Почему вы так думаете?

— Любой из них выиграет кампанию и все забудет. Вот обещают дешевые квартиры…

— У вас плохо с этим?

— Нет, не плохо, но все же… А у вас бывает несколько семей в квартире, я знаю. Это ужасно, как же воспитывать детей?

— Да, это нелегко. Но мы много строим.

— Я знаю, знаю. А у вас одна партия, как же так? Мы больше всего ценим свободу. Я могу выбрать Кеннеди, могу Никсона.

— Но, если не секрет, кого же вы хотели бы видеть в Белом доме?

— Я? Оба они неискренние люди, все забудут… О-о, мне пора, извините… Было очень, очень приятно…

В Америке есть институт Гэллапа, изучающий общественное мнение. Его метод — опросы разных людей во всех штатах. Но Гэллап публикует лишь проценты: столько-то процентов собираются голосовать за демократов, столько-то — за республиканцев, столько-то еще не решили, кто лучше. Эти опросы давали сначала некоторый перевес Кеннеди — Джонсону.

Вашингтонская газета послала своего корреспондента в американскую «глубинку». Три недели он колесил между западным и восточным побережьем страны вдали от автострад, по маленьким городам и фермам. Он беседовал с 353 провинциалами — с фермерами, священниками, учителями, мелкими лавочниками, отставными солдатами.

И вот его выводы: никто из кандидатов не вызывает энтузиазма. Люди говорят, что будут держать нос по ветру. Их, в сущности, интересует лишь один вопрос: «Никсон или Кеннеди получат Белый дом, а что я получу при этом?» Один парень сказал: «Я только что потерял работу. Какое мне дело до того, о чем Джек и Дик спорят на экранах телевизоров, если я вынужден продать свой телевизор?»

Любопытно, что во время президентских выборов 1968 года другой журналист почти слово в слово повторил выводы своего коллеги: «Никто не испытывает особенного энтузиазма по отношению к кандидатам». А третий добавил, что, исколесив страну, так и не повстречал на своем пути американца, который был бы всем доволен.

Солидный журнал занялся не менее солидными исследованиями и установил, что только одна жена из десяти голосует против кандидата, предпочитаемого ее мужем, что среди 25-летних преобладают так называемые «независимые», вообще-то говоря, мало интересующиеся политикой и не разбирающиеся в оттенках, позволяющих отличить демократа от республиканца, что фермеры колеблются в выборе кандидата до самого последнего момента, а в этот последний момент часто… просто остаются дома, отказываясь идти на избирательный участок.

«Только около одной четверти избирателей думают, что они все-таки знают разницу в политике двух партий по важнейшим проблемам, — писал журнал. — Остальные или вовсе не интересуются этими проблемами, или же не видят никакой разницы в позиции партий».

Не здесь ли ключ к пониманию некоторых особенностей американской избирательной кампании? При охоте за голосами бить не на какие-то там политические проблемы, в тонкостях которых все равно разбираются только немногие, а использовать привычные американцу приемы, и в первую очередь весь арсенал рекламного искусства.

Вот на углу ежится от ветра немолодая женщина с лицом озлобленной неудачницы. На ней кокетливо распушенная белая юбка не по сезону. Вместо узоров по подолу выведено: «Никсон, Никсон, Никсон». На пластмассовой шляпе — десяток ослепительно улыбающихся Никсонов. И на сумке надпись: «Америка нуждается в Никсоне».

Почему нуждается в Никсоне? Или в Кеннеди? А почему сигареты «Кэмэл» лучшие в мире? Ведь нигде не доказывается, что в них особый табак. Просто миллионы плакатов сообщают вам истину: лучшие в мире. Вы познаете эту истину раньше, чем учитель откроет вам глаза на то, что дважды два — четыре. Повзрослев, вы просто покупаете «Кэмэл», лучшие в мире сигареты. Сто тысяч раз повторенная на плакатах, шляпах, подолах юбок фраза «Америка нуждается в Никсоне» рассчитана на сходный результат: загипнотизированные рекламой, вы проголосуете за кандидата, в котором так нуждается Америка!

Рекламе нужны агенты. Рекламный агент — одна из распространенных в Америке профессий. Предвыборной рекламе нужны агенты-любители, за минимальную оплату или бесплатно. Их вербует каждая партия.

Прямо при выходе из «Тюдора» получаю листовку от паренька-школьника. Портрет Кеннеди и просьба жирными буквами: «Дайте мне 10 минут в день в течение следующих нескольких дней, и я научу вас, как завоевать Нью-Йорк для Кеннеди и Джонсона».

Во-первых, кому я должен дать свои десять минут? Мишелю Прендергасту, одному из боссов демократов. Во-вторых, чему он собирается меня учить? Искусству завоевывать голоса.

У этого Прендергаста странный жаргон: «Да! Если вы хотите сунуть Кеннеди в Белый дом, если вы хотите видеть его там…» Допустим, хочу. Тогда я должен потратить десять минут в день, чтобы убедить хотя бы одного избирателя зарегистрироваться для голосования за демократов.

Но Прендергаст предостерегает: пригоден отнюдь некаж-дый житель Нью-Йорка! Право голоса имеет тот, кому исполнился 21 год, кто живет в штате Нью-Йорк не менее года, а в самом Нью-Йорке — не менее 4 месяцев. Кроме того, он должен доказать свою грамотность справкой учебного заведения или держать специальный экзамен на английском языке. Другие языки не годятся…

Иду к ООН. На тротуаре — девица в шляпе «Никсон — Лодж». Она почему-то думает, что я симпатизирую республиканцам:

— Если вы, сэр, хотите протолкнуть нашего Дика в Белый дом…

Получаю листовку. Обещайте, говорится в ней, держа эту листовку в руках, нажать кнопки пяти дверных звонков и пять раз позвонить по телефону соседям в течение следующих пяти часов. Скажите им, что вы голосуете за Никсона и Лоджа потому, что они сильнейшая пара в Америке, имеющая многолетний опыт отношений с Советским Союзом. Если тот, к кому вы обратились, согласится с вами, попросите и его пять раз нажать кнопки звонков и пять раз снять телефонную трубку. Продолжайте делать это, пока пять человек не согласятся выполнить вашу просьбу…

Штаб по проникновению за чужие двери — избирательный участок, возглавляемый опытным «капитаном». А выше — пирамида боссов. Они зорко следят за всеми маневрами и особенно за всеми промахами противника, поддерживают связи с разными дельцами, получая от них деньги на избирательную кампанию и обещая взамен выгодные должности и привилегии в случае победы партии. Впрочем, как говорят знающие люди, пожертвования в фонд партии поступают и от некоторых господ, которые безразличны к должностям: им нужно лишь, чтобы их не беспокоила полиция…

Еще выше, над партийной машиной, — старомодно обставленные кабинеты королей бизнеса, царствующих на Уоллстрите. Там не «звонят во все звонки». Но именно там без лишнего шума решается многое.

* * *

Ричард Никсон мог стать президентом до выборов 1960 года: в случае смерти престарелого президента Эйзенхауэра он, как вице-президент, автоматически занял бы его место в Белом доме.

Тридцать четыре миллиона американцев проголосовали за Никсона в 1960 году, и ему не хватило около ста с лишним тысяч голосов, чтобы занять пост президента.

Тридцать один миллион американцев отдали Никсону голоса в 1968 году, и он торжественно переехал в Белый дом.

Кто же такой Ричард Милхауз Никсон?

Листовку с его подробной биографией, хорошо иллюстрированную, во время избирательных кампаний раздавали на всех перекрестках. Биограф доказывал, что Дик, сын лавочника-квакера, — типичнейший из типичных американских мальчиков. Дик играл на скрипке, фортепьяно и в футбол — запасным с № 12 на майке. После окончания колледжа молодой юрист Дик Никсон выбрал частную адвокатскую практику.

Под снимком в форме моряка была краткая подпись: «Лейтенант военно-морских сил Ричард Никсон, октябрь 1942 года. Он служит в южной части Тихого океана и остается во флоте до ноября 1945 года».

Следующий снимок переносил прямо в Вашингтон. «Глядя на первый служебный кабинет Никсона, — сообщал биограф, — никто не смог угадать, что в США его ожидает блестящая карьера… Его история — живое доказательство того, что мир, каким является Америка, предоставляет все возможности людям простого происхождения».

История началась с того, что в августе 1946 года двадцать шесть газет поместили объявление: требуется молодой человек, склонный к политической деятельности и не имеющий предшествующего опыта.

Никсон был принят после десятиминутного расспроса. Он вполне подошел так называемому «комитету ста» в Калифорнии, который поставил целью столкнуть на очередных выборах мешавшего дельцам конгрессмена Джерри Вурхиса.

Калифорния выращивает апельсины. И вот пронесся слух, что Джерри Вурхис собирается ратовать за снижение цен на калифорнийские апельсины, давая выход на рынок флоридским. Этот Вурхис, оказывается, намерен также внести законопроект о запрещении продажи спиртных напитков! Тем временем неизвестные люди стали звонить по телефону избирателям и предупреждать, что уважаемый г-н Вурхис — коммунист и агент Москвы.

Вурхиса забаллотировали. Никсон был выбран в палату представителей. «Комитет ста» торжествовал победу.

На снимке господин Никсон, начинающий конгрессмен. Он впился в лупу, рассматривая какую-то кинопленку. Оказывается, господин Никсон, разоблачая «красных», ищет на доставленном ему микрофильме доказательств вины Алджера Хисса, работавшего при Рузвельте в государственном департаменте.

Следующая страница описывала дальнейшие этапы продвижения Ричарда Никсона к креслу вице-президента: человек с безупречной репутацией умеренного и прогрессивного республиканца, прекрасный оратор, стойкий борец с коммунистической опасностью, он одержал трудную победу на выборах в сенат.

Несколько страниц биографии были посвящены зарубежным поездкам вице-президента. Здесь на долю Никсона выпадали не только розы, но и шипы. Под снимком, изображающим злоключения господина Никсона в Каракасе, говорилось: «Красные преследуют Никсона. Будучи мишенью для ругани, камней и палок, Ричард Никсон не сдался во время путешествия по Южной Америке и вернулся героем».

Позднее ему пришлось еще раз доказать свою стойкость. Это было уже не в Южной, а в Северной Америке. Во время предвыборной поездки по штату Мичиган его встретили в ряде городков далеко не дружелюбно.

Большое место в биографии было отведено поездке господина Никсона в СССР в 1959 году. Две страницы занимал снимок — Никсон на Американской выставке в Москве, в Сокольниках. В образцовой кухне выставочного американского дома он, как гласит подпись, просвещает слушателей «относительно новых фактов о Соединенных Штатах Америки и о капитализме». При этом восхвалялись смелость и блестящее ораторское мастерство Никсона.

Какие же, однако, «новые факты» приводил господин Никсон в момент, изображенный на снимке? Вот как ответил на это один американец:

— Я видел фильм об этой беседе. Знаете ли вы, что говорил он, направляя палец в собеседников? Он говорил: «Дайте же мне хоть несколько слов сказать…»

А можно ли было верить американцу, на которого я ссылаюсь? Под хохот толпы это рассказал на одном из предвыборных митингов Джон Кеннеди.

* * *

Американские газеты обычно не печатают предвыборных выступлений кандидатов, хотя ими вполне можно было бы заполнить всю газетную площадь. Никсон произнес 180 больших речей и множество малых. Но даже если бы газеты пожелали напечатать все это, читатель не стал бы затруднять себя: речи кандидатов удивительно однообразны. Арт Бухвальд, лучший из американских газетных юмористов, рассказал об этом так. Один корреспондент спрашивает другого:

— Марк, а что сказал Никсон в Ла-Кроссе?

— То же самое, что в Кливленде.

— Я не был в Кливленде.

— Но ты же был в Филадельфии?

— Да.

— Так вот, он сказал в Ла-Кроссе то же, что в Кливленде, и то же самое, что в Филадельфии.

— Сколько народу, по-твоему, вышло встречать его в Рочестере?

— Я проверял. Четыре процента. Еще четыре процента остались дома, так как они — за Кеннеди. А девяносто два процента населения отправились охотиться на уток.

— По-моему, в аэропорту в Денвере его ожидало человек двести.

— Его ожидали сто двадцать человек. Остальные восемьдесят ждали самолет на Сан-Луис…

В речах Кеннеди было больше разнообразия и юмора. Позднее Никсон, решив, что юмор не повредит и ему, нанял для сочинения острот комика телевидения Джека Паара.

Предвыборные речи американских политических деятелей сводятся к нескольким стандартам. На эту тему составлен даже полушутливый путеводитель с пояснениями.

Вот кандидат выступает перед ветеранами:

— Я горжусь тем, что присутствую здесь, среди моих бывших товарищей по оружию. Я не занимал в армии высоких постов, но понимаю мысли и чувства простого солдата.

Так говорит кандидат, вся военная карьера которого состояла в закупках продовольствия для армии.

Речь перед фермерами:

— Мой дедушка Ричард имел небольшую ферму, как и многие из вас. Немало дней я провел там, познавая тяжелый труд за плугом.

На самом деле знакомство оратора с сельским хозяйством ограничивается тем, что однажды он неплохо провел отпуск в деревенской гостинице, играя в карты с приятелями.

Речь перед собранием членов профсоюза:

— Я счастлив присутствовать здесь, в среде рабочих. Я горд тем, что в моем кармане лежит членская книжка одного из великих профсоюзов нашей страны!

Так говорит он и действительно извлекает из кармана книжку почетного члена профсоюза каменщиков, полученную за речь при закладке первого кирпича нового здания в каком-то захудалом городке.

Завоевав подобным способом аудиторию, оратор разглагольствует о «маленьком человеке», «простом человеке», «мелком предпринимателе». Затем наклеивает несколько ярлыков’ на своих политических противников и сдабривает все это набором стереотипных возгласов…

Третьего ноября, незадолго до дня выборов, я пошел на большой митинг. Был хмурый, ветреный день, темные тучи неслись с океана. На Тридцать четвертой улице толпа казалась лишь немного гуще обычной. Репродукторы разносили чью-то речь, и время от времени ее прерывал протяжный звук «а-а-а», исторгаемый в знак одобрения сотнями глоток.

Я стал протискиваться к трибуне, установленной напротив универмага Мейси. Над ней рвались на ветру огромные связки неярких воздушных шаров. Толпа, окружавшая трибуну, размахивала щитками с портретами республиканских кандидатов. Низко пролетел самолет, белые хлопья листовок стали оседать на улицу, на крыши.

Выступал Никсон. Похудевший, темный от загара, он выкрикивал что-то, но разобрать слова было почти невозможно: то и дело свистели полисмены, регулирующие движение на торговом перекрестке. Поток покупателей, толкая слушателей острыми углами коробок, шурша пакетами, прорывался сквозь толпу. Такой же поток двигался навстречу, к стеклянным дверям универмага.

Никсон передал слово президенту Эйзенхауэру. Его встретили долгими, протяжными криками. Со всех этажей окрестных домов полетело нью-йоркское конфетти: страницы, вырванные из пудовых телефонных книг, сменяемых к каждому новому году. Президент говорил недолго. Смысл его речи сводился к тому, что мистер Никсон «о’кэй» и мистер Лодж тоже «о’кэй».

Мистеры Никсон и Лодж преданно смотрели на оратора. В сторонке, в расстегнутом плаще, без шляпы, щурился на ветру Нельсон Рокфеллер.

Потом выкрикивали что-то деятели более мелкого калибра. Их вовсе не слушали, оркестр вступал совсем не к месту, заглушая выкрики. Толпа быстро редела, оставляя прямо на площади уже ненужные портреты и плакаты. Под ногами хрустели «пуговицы». Старик, разгребая их палкой, выбирал уцелевшие и клал в шляпу.

В эти же дни вернулись в Нью-Йорк Кеннеди и Джонсон.

Жаклин Кеннеди ожидала рождение ребенка и не путешествовала с мужем по стране. Но по улицам Нью-Йорка супруги проехали в открытом автомобиле. Встречали их не столько торжественно и бурно, сколько приветливо и сердечно. Почти не было враждебных выкриков, которыми представители другой партии стараются помешать противнику.

Наверное, на многих просто действовало обаяние молодой супружеской пары, они меньше всего думали в эти минуты о политической программе кандидата.

Кеннеди был миллионером. Но прогрессивные организации Америки поддерживали его, а не Никсона.

Слово «миллионер» совсем по-разному звучит у нас и за океаном. В стране культа доллара это слово означает не только богатство, но и удачливость, умение в делах. Так, во всяком случае, кажется американцу. Нельзя забывать и о «народном капитализме», подновившем легенду о чистильщике сапог, запросто ставшем миллионером. Нельзя забывать о гигантской пропагандистской машине, вдалбливающей американцу, что «делать деньги» — благородно, что это придает смысл жизни, является ее целью. А раз так, то разве не достоин уважения человек, преуспевший на пути к этой вожделенной цели?

В свое время Ильф и Петров очень точно подметили растлевающее влияние культа доллара на психологию американца. Помните человека, который требовал:

— Надо отобрать у богатых людей их богатства… Отобрать деньги и оставить им только по пяти миллионов!

Зачем же оставлять пять миллионов? В глубине души этот американец надеется, что сам когда-нибудь станет миллионером, пояснил писателям их спутник, мистер Адамс. «Американское воспитание — это страшная вещь, сэры!» — добавил Адамс.

Противники Кеннеди довольно вяло упрекали его в том, что он миллионер. Вероятно, эти упреки мало изменили отношение к нему избирателей. Уж наверное, боссы республиканцев не упустили бы такого козыря, если бы думали, что это действительно козырь.

Кеннеди был серьезно и разносторонне образован. Перед войной его признали негодным к военной службе из-за болезни спины. Он пошел добровольцем, командовал торпедным катером. Катер был протаранен японским эсминцем. Кеннеди, получивший тяжелые ушибы, помог раненому механику доплыть до ближайшего островка.

После войны он стал журналистом, объехал много стран, бывал в Советском Союзе. За одну из книг получил почетную премию. Он был молод для политического деятеля, и доброжелательные фотографы снимали его при боковом свете, чтобы выделялась каждая морщинка.

Нью-Йорк и во второй приезд хорошо встретил Кеннеди. Я видел его проезд по Бродвею и чувствовал настроение толпы.

Вечером Кеннеди выступал вместе с Линдоном Джонсоном.

Все-таки это были разные люди — внешне, во всяком случае. Непринужденность и изящные манеры одного особенно подчеркивались сдержанностью и угловатостью другого. Но в их поведении не было и намека на недавнее соперничество. А ведь при поименных голосованиях законопроектов в конгрессе сенатор Линдон Джонсон и сенатор Джон Кеннеди 264 раза голосовали друг против друга!

* * *

Словно герои жюль-верновского «Завещания чудака», носились главные действующие лица кампании в сумасшедшей гонке из штата в штат.

Скорее! Скорее! И грохочет никсоновский поезд, в котором осунувшаяся Пэт кладет грим, девяносто советников возятся над сводками с мест и перелицовкой речей, а скучающие репортеры режутся в покер до следующей остановки.

Грохочет поезд. Что там впереди? Смитборо? Сколько жителей? Полторы тысячи? Обойдутся без митинга! Но все-таки замедлим ход, и пусть Дик с сожалением разведет руками, высунувшись из окна. Митинг будет в Смитсоне: семь тысяч жителей, много сторонников Кеннеди. Четверть часа на рукопожатия, пятиминутная речь о маленьких людях в маленьких городах. Пэт может остаться в вагоне…

Носятся поезда, с ревом взлетают реактивные самолеты. Оба кандидата измотались вконец. Никсон стал заговариваться. «Мой соперник Лодж мелет чепуху», — сердито сказал он вдруг на одном митинге. Конечно же, он имел в виду Кеннеди.

Кандидат демократов, кажется, все же лучше сохранил силы, научившись мгновенно засыпать в самолете. И потом — строгая диета спортсмена: чашечка томатного супа, несколько галет, фруктовый сок.

Никсон объехал все пятьдесят штатов, покрыв свыше ста тысяч километров (в 1968 году он не смог побить этот свой рекорд, налетав «всего» 80 тысяч и посетив 118 городов).

Кеннеди не успел побывать в шести штатах. Последние дни у него не обошлись без неприятностей. На митинге в Чикаго охрана заметила двух подозрительных людей. Полиция арестовала их. Оба были вооружены револьверами. «Пустяки, отпустите их», — попросил Кеннеди.

Кажется, ничто не доставляло таких страданий кандидатам, как рукопожатия. Никсон применял «двуручную технику» — здоровался с избирателями двумя руками сразу, — и тем не менее его правая рука сильно распухала. Правая рука Кеннеди висела как плеть. Кандидатов утешали тем, что тому из них, кто попадет в Белый дом, не станут докучать рукопожатиями.

* * *

8 ноября. Первый вторник после первого понедельника ноября високосного года, — день, который конституция США отводит президентским выборам.

В городе шумно, но не празднично. Закрыты некоторые банки и конторы. Закрыты все школы — школьники-бойскауты ходили по квартирам избирателей, звоня во все двери. До окончания выборов — с 6 утра до 9 вечера — закрыты бары, а в ресторанах подают только прохладительный напиток «се-вен-ап», кока-колу, соки и минеральные воды. Магазины, напротив, не только торгуют, но и объявили очередную распродажу в честь выборов.

«Н-и-к-с-о-н», — старательно выписывает в небе самолет. «Никсон! Кеннеди!.. иксо… еннеди… и-и-и!» — мигом набивается в уши.

Ну дайте же людям хоть в самом конце, хоть перед самой кабиной еще раз подумать, сосредоточиться. Какое там! Гигантская машина запущена на полный ход и, набрав разбег, уже не может остановиться. Азарт, как на трибунах стадиона в день финального матча на кубок, как на бегах при розыгрыше главного приза для рысаков-. И даже с тотализатором! Ведь сегодня определится, кому получать, кому расплачиваться по ставкам пари, которые заключались всюду — где исподтишка, а где открыто. Сначала фаворитом был Никсон. На него ставили 8 против 5. Потом в ходе кампании ставки стали меняться. Последнее время ставили 8 против 5 и даже 8 против 3 на Кеннеди.

Информационное агентство США сегодня пригласило иностранных журналистов и писателей посмотреть, как Нью-Йорк будет выбирать президента.

Приходим в бюро. Предлагают черный кофе, сдобные булочки. Весьма учтивый седой господин напоминает, что нам предстоит увидеть демократию в действии. Прихлебывая кофе, он наставляет:

— Господа, вам не следует заглядывать в кабины в момент, когда происходит голосование, и вы посмотрите здесь, как это происходит. Примерно половина избирателей в Соединенных Штатах голосует с помощью машин, остальные — бюллетенями. Вы увидите много полицейских, но, надеюсь, не истолкуете это превратно. Полиция выставляется для охраны прав голосующих, особенно представителей национальных групп.

Идем к установленной в углу машине.

Она в кабине с приоткрытой зеленой занавеской. Седовласый господин показывает, как все происходит в Нью-Йорке.

Сначала потяните за большую ручку, и тогда задернется занавес, скрыв вас от нескромного глаза.

Теперь надо не растеряться. Перед вами — пять рядов рычагов.

Вверху четыре рычажка: два «да» и два «нет». Это «пропозишн» — сопутствующий выборам опрос по двум предложениям. Избирателям штата Нью-Йорк предлагается решить, нужно ли затратить пять миллионов долларов дополнительно на постройку домов с дешевыми квартирами и нужно ли выпустить заем на семьдесят пять миллионов долларов, чтобы купить землю для устройства парков и спортивных площадок. Да или нет?

Кандидаты каждой партии на все посты имеют свой ряд и свои условные обозначения. Верхний ряд — республиканцы: они записаны под буквой «Эй» и изображением орла. Вторые — демократы: буква «Би» и пятиконечная звезда. Третий ряд — либеральная партия: буква «Си» и колокол. Либералы блокируются на выборах главных кандидатов с демократами, под первым рычагом у них тоже Кеннеди и Джонсон.

Но вот сюрприз — кто такие Ферелл Добс, кандидат в президенты, и Майра Вейс, кандидат в вице-президенты? Они в четвертом ряду, под буквой «Ди». Оказывается, их выдвинула социалистическая партия.

Господин, сопровождающий нас, тонко улыбается:

— На прошлых выборах наши социалисты собрали две тысячи голосов. Ноль целых, ноль-ноль сколько-то там тысячных процента… Но у нас демократия. Пожалуйста, пусть тот, кто хочет, голосует за мистера Добса и за Майру Вейс, пожалуйста. А теперь…

Наш сопровождающий, показывая работу машины, быстро опускает рычаги. Щелк, щелк, щелк… А он, как видно, убежденный республиканец! Щелк, щелк… Сколько же всего рычагов? Быстро считаю: сорок один.

— Вот теперь я отодвигаю занавес — и результат моего голосования автоматически регистрируется. Господа, все ли вам понятно? Есть вопросы? Или, может, не станем терять время здесь? Я буду сопровождать вас. Прошу в автобус!

Едем. Темные, грязноватые улочки, мрачные дома. В Информационном агентстве не такие простачки, чтобы повезти нас на Пятое авеню.

Ведь мы все знаем, что в Нью-Йорке есть трущобы. Везти нас туда не обязательно, но глупо было бы выбрать маршрут, минующий «серые» районы: корреспонденты тоже не лыком шиты.

Пункт для голосования. У столов довольно длинные очереди. Имена избирателей ищут в черных регистрационных книгах. Найдя, прикрывают ладонью подпись избирателя, сделанную им при регистрации. Заставляют расписываться снова. Регистратор сличает, и лишь после этого разрешает голосовать. Дело идет медленно, в очереди нервничают.

Но что за два господина сидят в стороне и внимательно наблюдают за избирателями?

— A-а, эти… — Наш седовласый явно рад вопросу. — Это «сторожа». Да, господа. Один — от демократов, другой — от республиканцев. И так везде, где голосуют. Они следят, чтобы все было честно. Их оплачивают партии, не государство.

Следующий пункт разместился в Гарлеме, в зале с бетонным полом и железными решетками на окнах. Похоже на склад. Зал разгорожен барьерами с надписью «Полицейская линия». Никаких украшений, лишь американский флаг над столом и написанный от руки плакат: «Не курить». Сравнительно мало голосующих и очень много полицейских. Стоят, курят, посмеиваются. Из трех кабин доносится пощелкивание.

Третий участок — в школе. Нью-йоркские учителя бастуют, но сегодня им запрещено пикетировать возле тех школ, которые заняты под избирательные участки.

Четвертый участок — в китайских кварталах Чайнатауна. Та же унылая казенщина, что в других пунктах, только красные блики на полу от неоновых иероглифов над соседним китайским ресторанчиком.

В автобусе половина сидений пуста. Собратья по перу потихоньку разбежались…

Решено, что последний этап скачек к Белому дому мы смотрим у Михаила Михайловича Лопухина, нью-йоркского корреспондента «Экономической газеты».

Лифтер — тот самый, что был гардеробщиком у Рузвельта, — спуская меня с двадцатого этажа «Тюдора», буркнул:

— Дик впереди. Но мы еще посмотрим.

Шофер такси обернулся ко мне:

— Никсон лидирует, слышали? Мы победим. Айк будет доволен. Никсон — его парень.

— Пока Никсон, — сказал Михаил Михайлович. Он уже сидел у телевизора. — Правда, все только начинается.

Передача шла из огромной студии. На цилиндрических возвышениях гнездились телекамеры. В два ряда были сдвинуты один к одному столы стенографисток, принимавших сообщения с мест, и счетчиков, жмущих клавиши каких-то машин. В креслах у маленьких столиков дымили комментаторы. Еще какие-то люди носились с бланками по студии, стучали на пишущих машинках и, наконец, просто глазели на стену.

Стена была разделена на несколько секций, каждая секция — на пятьдесят ячеек, по числу штатов. Там, под портретами кандидатов, то и дело выскакивали цифры. Стена напоминала табло нью-йоркской биржи. Да и в самой атмосфере студии, в скороговорке комментаторов, сыпавших числами, именами, названиями штатов, было что-то от биржевой лихорадки.

Часы показывали 7.40 вечера по нью-йоркскому времени. В Нью-Йорке еще продолжалось голосование, но в некоторых местах уже начали считать голоса.

Внезапно весь экран заняли цифры. Это доносил штат Коннектикут, где проголосовало большинство избирателей. Цифры вытеснила физиономия:

— Леди и джентльмены! Пока в стране подсчитаны голоса двух процентов избирателей. По-прежнему ведет Ричард Никсон! Мы дадим вам возможность следить за всей захватывающей борьбой. Триста наших репортеров телефонируют и телеграфируют сюда изо всех штатов. Здесь, в студии, свыше ста счетчиков и электронные счетные машины. Ведет Ричард Никсон! Ведет Ричард Никсон! Но это только два процента избирателей! Внимание, уже три процента! Важные известия!

Появились цифры:

Никсон — 50.

Кеннеди — 50.

На экране снова вся студия. Мне показалось, что там забегали быстрее. В гаме выделялось слово «Коннектикут».

— Кофе, пожалуйста! — крикнул кто-то, перекрывая шум.

8 часов 25 минут. Процентное соотношение подсчитанных голосов:

Никсон — 49.

Кеннеди — 51.

Но вместо комментатора на экране реклама пепси-колы. Сегодня за каждую минуту рекламной паузы дерут сумасшедшие деньги: ведь вся Америка — у телевизоров.

Комментатор уже другой, почтенного профессорского облика. Странно видеть его на фоне студийной мельтешни, место ему на университетской кафедре.

— У нас около ста четырех миллионов граждан, достигших избирательного возраста. Из них сегодня могли бы голосовать восемьдесят три — восемьдесят четыре миллиона. Около двадцати миллионов американцев не смогут голосовать, даже если бы они очень этого хотели. Восемь миллионов не имеют ценза оседлости, пять миллионов больны и находятся в больницах, полмиллиона живет за границей, два с половиной миллиона — в дальних поездках, восемьсот тысяч неграмотны. Теперь хочу предостеречь вас от поспешных выводов. Да, в Коннектикуте подсчет голосов заканчивается. Но при всем моем уважении к этому превосходному штату позволю вам напомнить, что не там лежит ключ к победе. Коннектикут — это восемь голосов выборщиков. Штат Нью-Йорк — сорок пять голосов, Калифорния — тридцать два, Пенсильвания — тридцать два, Иллинойс — двадцать семь, Оклахома — двадцать пять, Техас — двадцать четыре. Шесть ключевых штатов — сто восемьдесят пять голосов. Для победы, вы знаете, нужны двести шестьдесят девять. Подождем же известий из ключевых штатов!

«Профессор» растаял на экране: зрителям не надо было пояснять, что это за выборщики. Дополню его. Американцы не прямо избирают президента. На рычагах машины голосования написано: «Выборщики для Кеннеди — Джонсона», «Выборщики для Никсона — Лоджа».

Число выборщиков от каждого штата равно числу членов конгресса, избираемых этим штатом. Если, допустим, в штате Нью-Йорк кандидат победит хотя бы самым незначительным большинством, он сразу получает 45 голосов выборщиков. И пусть его противник соберет все до единого голоса в Аризоне, Аляске, Делавэре, Айдахо, Неваде, Вайоминге, на Гавайях — это всего лишь 23 голоса выборщиков, лишь половина того, что даст перевес в Нью-Йорке. Дважды в истории Америка имела президентов, собравших в целом по стране меньше голосов избирателей, чем их противники, но получивших больше голосов выборщиков.

…На циферблате 8 часов 55 минут. Подсчитаны голоса восьми процентов избирателей:

Никсон — 47.

Кеннеди — 53.

Включают кинохронику — кто где голосовал. Никсон. Как же он осунулся! За последнее время ему здорово досталось. Вчера прилетел в Висконсин с Аляски, из Висконсина на реактивном бомбардировщике промчался в Детройт, оттуда — в Чикаго, где выступал по телевидению вместе с Лоджем. Затем ухитрился произнести еще несколько речей на ходу, в три часа ночи прилетел из Чикаго в Лос-Анджелес, в шесть утра поехал на машине в свой родной город Виттиер. И вот вместе с Пэт шествует на избирательный участок так, будто это не избирательный участок, а уже Белый дом.

Кеннеди последние сутки был на ногах восемнадцать часов. Под руку с Жаклин он осторожно спускается в подвал бостонской библиотеки. На мгновение скрывается там в кабину и почти тотчас выходит оттуда.

А это кто? Смутно знакомый господин, сердито посматривающий сквозь очки на фотографов. Трумэн! Конечно же! Сообщают, что он голосует на одном и том же участке с 1919 года.

Господин, уже совершенно мне неизвестный. Кажется, он выходит из подъезда «Уолдорф-Астории». Кто же это? Еще один бывший президент — Гувер. Репортеры осаждают его:

— Никсон будет в Белом доме?

— Я не гадалка и предсказаниями не занимаюсь, — отрезает тот.

9 часов 10 минут. Ого, чаша весов снова качнулась! Последние данные: Никсон ведет в 22 штатах, в том числе в Нью-Йорке, тогда как Кеннеди лидирует лишь в 19. Но пока рано делать выводы, рано! Комментатор считает, что картина станет ясной после одиннадцати часов вечера. Он хочет еще что-то сказать, но реклама несравненного бархатистого мыла, возвращающего увядшей коже молодость и эластичность, прогоняет его с экрана.

Какой-то старичище держит в трясущейся руке бюллетень и что-то бормочет с экрана. Это самый старый избиратель Соединенных Штатов, мистер Шоулендер из Северной Дакоты. Ему 105 лет, он избирал 16 президентов. Первым из них был Мак-Кинли, его убили, к сожалению. Мистер Шоулендер надеется, что президент, которого он избирает сегодня, доживет, как он, мистер Шоулендер, до 105 лет…

Вот и 11.00 — час, когда, если верить знатокам, начинает определяться победитель. Вспыхивают цифры:

Никсон — 46.

Кеннеди — 54.

11 часов 50 минут: у Кеннеди перевес в два миллиона голосов. Но это еще даже не полпобеды: в штатах, где, по общему мнению, велики шансы Никсона, подсчитана лишь незначительная часть голосов.

1 час 15 минут:

Никсон — 47.

Кеннеди — 53.

У Кеннеди хуже, чем было два часа назад. То вверх, то вниз. Как с курсом акций. Кажется, даже комментаторы несколько сбиты с толку. Вместо того чтобы говорить о шансах кандидатов, один пускается вдруг рассказывать о сестре мистера Кеннеди. Она замужем за польским аристократом Радзивиллом и сегодня — представьте такое совпадение! — должна разрешиться от бремени. Победа брата была бы славным подарком будущей матери!

Другой тоже отделывается пустяками. В штате Нью-Йорк есть городок Кеннеди. Его жители отдали большинство голосов Никсону. Жители же города Никсона в штате Нью-Джерси почти все за Кеннеди.

А вот сообщение из Атланты: Вилли собрал 390 голосов на выборах в конгресс. Кто этот Вилли? Горилла из зоопарка. 390 избирателей вписали обезьяну в свои бюллетени, не желая голосовать ни за одного из кандидатов, выставленных партиями.

Все это интересно, конечно, но как же с подсчетом голосов? Уже 1 час 40 минут ночи.

Ага, вот, кажется, действительно решающие минуты. «Профессор» говорит, заглядывая в бумажку, говорит медленно, раздельно, даже торжественно. Подсчитаны голоса 62 процентов избирателей. У Кеннеди перевес в 25 штатах, у Никсона перевес в 25 штатах. Кеннеди заметно лидирует в 7 штатах, Никсон — в 12. Но Кеннеди резко вырвался вперед в двух ключевых штатах. Он сразу получает много голосов выборщиков.

И пять минут спустя на экране появляются плечистые ребята. Это агенты секретной службы, охраняющей президента. Они направляются к дому Кеннеди.

2 часа 10 минут:

Никсон — 47.

Кеннеди — 53.

2 часа 25 минут. Показывают штаб-квартиру национального комитета республиканской партии. Много пустых стульев. Кое-где дремлют люди; один прикрыл лицо шляпой, виден только полуоткрытый рот. Четверо почему-то обнимаются, изображая живейшую радость. Но радость деланная… Видно, что здесь уже не верят в победу.

Никсон — 48.

Кеннеди — 52.

3 часа 17 минут. Неожиданно появляется Никсон. Улыбаясь, он идет под руку с кандидаткой в первые леди. Все-таки этот человек умеет владеть собой. Ему аплодируют, одобрительно свистят. Он поднимает вверх обе руки — жест, заимствованный у Эйзенхауэра. Можно подумать, что Никсон торжествует победу. Крики: «Мы хотим Никсона! Америка нуждается в Никсоне!» Никсон кланяется:

— Сэнк ю вэри мач!

Опять аплодисменты.

— Я думаю, что избирательная кампания продолжается… Пользуюсь случаем поблагодарить всех, кто в ней участвовал.

Пэт стоит рядом с застывшей улыбкой. Вдруг лицо ее начинает жалко подергиваться. Она судорожно лижет губы. Слезы, предательские слезы, ползут по щекам… Никсон бросает на нее быстрый взгляд. Но Пэт уже справилась со своими чувствами. Она опять улыбается вымученной улыбкой. Крики: «Мы хотим Никсона!», «Пэт — первая леди!» Сейчас особенно заметно, что «первая леди» вконец измучена. Жаль ее. Никсон держится из последних сил, говорит отрывисто, почти бессвязно:

— Я верю, что вы будете едины с тем, кто победит. Если это Кеннеди, он получит мою искреннюю поддержку. Еще раз спасибо. Я спал только два часа в прошлую ночь. Я пойду спать…

3 часа 50 минут. Появляется Лодж, окруженный репортерами.

— Я хочу поздравить Кеннеди. Он уже избран. Это очевидно. Мы все должны поддержать его. Ничто бы так не обрадовало коммунистов, как разделенная Америка.

Опять телестудия. Здесь тоже не железные люди. Уже никто не бегает, движения вялые, физиономии скучные. Азарт совсем не тот, хотя, кажется, опять не все ясно. Снова вдруг показывают Никсона. Нет, он не спит, у него еще теплится надежда. Но разве есть что-либо обнадеживающее для него?

Да, есть. Усталый «профессор» напоминает разные истории из выборной практики. В 1948 году Трумэн победил в Калифорнии и Охайо с перевесом всего в один голос.

А каковы последние цифры?

Никсон — 49.

Кеннеди — 51.

Я не заметил, как стал клевать носом. Разбудил меня толчок Михаила Михайловича.

Добродушный молодой толстяк с двойным подбородком стоял посреди вспышек блицламп. Его лицо сияло. Я узнал Пьера Сэленджера, пресс-секретаря Кеннеди.

— Он будет выступать в десять часов утра, — сказал толстяк. — Никаких заявлений до десяти утра!

— Что делает Кеннеди?

— Спит, я полагаю.

— Считаете ли вы, что Кеннеди выиграл выборы?

— Никаких заявлений до десяти часов.

— Но все-таки?

— Сенатор лег спать с надеждой…

Это было в 4 часа 15 минут утра. Появился диктор:

— Я думаю, что теперь мы можем пожелать всем нашим слушателям спокойной ночи.

И в последний раз мелькнули цифры:

Никсон — 49.

Кеннеди — 51.

* * *

Позже подсчитали точно: Кеннеди получил лишь на 112 тысяч голосов больше, чем Никсон, но добился решающего превосходства в голосах выборщиков.

Джон Фитцджеральд Кеннеди, сорока трех лет от роду, стал тридцать пятым президентом Соединенных Штатов Америки.

Линдон Бейнс Джонсон — вице-президентом.

А три года спустя были выстрелы в Далласе, скорбь Америки, позор Америки…

Роковой полет Джона Кеннеди в Даллас был вызван началом новой избирательной кампании. Трагедия на какое-то время приостановила ее. Тайна все еще окутывала обстоятельства убийства, когда колесо снова начало раскручиваться.

В республиканском лагере мелькали фигуры старые и новые: Рокфеллер, Голдуотер, Лодж…

Газеты утверждали, что Линдон Джонсон — наиболее вероятный кандидат демократов, что, по-видимому, у него есть много шансов остаться в Белом доме на второй срок.

А Ричард Никсон?

Бывший вице-президент, бывший кандидат в президенты, попытался было стать губернатором штата Калифорния. Не вышло: его забаллотировали. Тогда он сказал журналистам:

— Вам больше не придется иметь дело с Никсоном. Это моя последняя пресс-конференция.

Переехав из неблагодарной Калифорнии в Нью-Йорк, Никсон вступил в коллегию адвокатов и стал компаньоном юридической фирмы.

Спустя некоторое время он отправился за границу. Был в Каире, посмотрел, как строится плотина в Асуане. Поехал в Будапешт, Вену, Рим.

Его спросили о планах.

— Ныне я частное лицо. Адвокат в Нью-Йорке. В Америке, как вы знаете, быстро уходят с политической сцены…

Это журналисты знали. Однако окончание фразы прозвучало многозначительно:

— …но и приходят на нее тоже очень быстро.

В начале 1964 года поговаривали, что республиканцы на новых президентских выборах, возможно, сделают ставку на Никсона: Рокфеллер кажется им несколько левым, Голдуотер — чересчур правым.

Однажды Никсон выступил в республиканском клубе Филадельфии перед богатыми дамами. Почтенные матроны сидели в модных меховых шапках-башнях, кутались в меха и благоухали дорогими духами. Никсон юношески бодро вскочил на стул и произнес речь. Ему устроили овацию. И в зале пронесся боевой клич прошлой предвыборной кампании республиканцев:

— Мы хотим Никсона! Мы хотим Никсона!

Но к большому огорчению Никсона, этот клич, в общем-то, заглох под сводами филадельфийского клуба. На сборищах республиканцев все чаще стало раздаваться:

— Мы хотим Голдуотера! Барри — в президенты!

Я до той поры почти ничего не слышал об этом господине. Полистал американские справочники «Кто есть кто». Там сообщалось, что Барри Морис Голдуотер родился в 1909 году в штате Аризона, с 1952 года — сенатор от штата Аризона, владелец универмагов в штате Аризона, популярный оратор республиканской партии, деятель организации «Консервативное общество Америки».

И вот имя Голдуотера стало повторяться на всех языках мира. Его портреты печатались тиражами, которым могли позавидовать кинозвезды. Барри Голдуотер стал одной из звезд первой величины в политическом мире Америки. И как быстро, как неожиданно для многих поднялась эта зловещая звезда над горизонтом!

В начале 1964 года Барри сказал, что он будет добиваться выдвижения своей кандидатуры на пост президента. Многие смеялись: ну и шутник! Однако вскоре на предварительных выборах в ряде штатов Барри оставил за флагом Рокфеллера, хотя ют истратил на обработку общественного мнения огромные деньги и побил свои прежние рекорды рукопожатий, однажды поднявшись по приставной лестнице к окнам второго этажа.

Летом 1964 года съезд республиканской партии в «Коровьем дворце» Сан-Франциско выдвинул Барри Мориса Голдуотера кандидатом в президенты США.

С миллионов плакатов и листовок, из витрин, с газетных полос Барри Голдуотер прицелился ослепительной улыбкой в Джо Смита. Он вовсе не карикатурен, этот господин в роговых очках. У него благородные седины, сохраненные до почтенного возраста манеры рубахи-парня. Он генерал-майор авиации в запасе, сам может водить истребитель. Он на «ты» со многими господами, имеющими вес в Пентагоне. У него много денег, репутация хорошего семьянина, дельного бизнесмена. У него широкие, крепкие, полезные связи в деловом мире провинциальной Америки, он свой человек среди нефтяных, пушечных и прочих королей Запада и Юга страны. В общем, он соответствовал стандарту преуспевающего политического деятеля.

Правда, голова Барри набита идеями, которые давно отталкивают здравомыслящих американцев. Но те же идеи сделали его кумиром всех реакционеров, всех «бешеных» Америки, в особенности членов «общества Джона Бэрча» и Ку-клукс-клана.

Сенатор Барри Голдуотер в разное время выступал за разрыв отношений с Советским Союзом, за уход Соединенных Штатов из ООН, за возобновление испытаний ядерного оружия, за вторжение на Кубу, за применение во Вьетнаме атомной бомбы… Он выступал против закона о гражданских правах, против всеобщего разоружения, против мирного сосуществования.

От всех этих «за» и «против» пахло гарью тлеющего фитиля. Казалось бы, не может быть сомнений, что встревоженный Джо Смит должен, не колеблясь, нажать в кабине рычаг, где названо имя Линдона Джонсона.

Но Джо Смит знает, что демократы тоже не ангелы. Далеко не ангелы. Боссы республиканцев намекали, что одно дело — сенатор Голдуотер, а другое — президент Голдуотер, что в Белом доме честный, но увлекающийся парень Барри станет совсем-совсем хорошим.

Даже сам Эйзенхауэр заявил республиканскому кандидату при встрече: «Ты, Барри, человек чести и доброй воли». А в Америке многие по старой памяти все еще прислушивались к Эйзенхауэру…

И все же Джо Смиту, как бы его ни запутывали и ни сбивали, нетрудно было понять, чья рука скорее может потянуться к роковой кнопке ядерной войны.

В канун дня выборов Барри Голдуотер пообещал одержать самую крупную победу в истории политической жизни страны.

Когда подсчитали все голоса, оказалось, что Барри Голдуотер потерпел неслыханное поражение. Он получил большинство лишь на Юге, где особенно сильны расисты. Линдон Джонсон победил даже в тех штатах, которые по традиции всегда голосовали за республиканцев.

Джо Смит остановил любимца «бешеных». Джо Смит сказал «Нет!» Барри Голдуотеру.

Ведь он, Джо Смит, любит не только доллары, но и мирное синее небо, шелест листвы, своих ребятишек…

Я не буду подробно рассказывать о президентских выборах в 1968 году. Говорить о них подробно — значит повторять очень много из того, что уже знает читатель. Об одном же из самых драматических событий избирательной кампании 1968 года правильнее будет рассказать в следующей главе.

Президент Джонсон начал с обещаний превратить Америку в «великое общество», но вверг ее в пучину грязной войны во Вьетнаме и напряженных внутриполитических кризисов. Перед началом избирательной кампании 1968 года он неожиданно заявил, что не будет больше выставлять свою кандидатуру на пост президента. Вероятно, Джонсон предвидел возможность провала: его популярность падала с каждым днем.

Съезд демократической партии утвердил своим кандидатом вице-президента Губерта Хэмфри. Этот съезд происходил в Чикаго. Опасаясь бурных протестов против продолжения войны во Вьетнаме, мэр города на помощь двенадцати тысячам чикагских полицейских вызвал еще шесть тысяч солдат, а также агентов секретных служб. Демонстрантов это не остановило. В дни съезда произошли кровавые столкновения на улицах. Около пятисот человек было ранено. Такое начало избирательной кампании отнюдь не сулило легкой победы демократам.

Нельсон Рокфеллер опять истратил на рекламу собственной персоны более пяти миллионов долларов. Но съезд республиканцев в Майами утвердил кандидатом не его, а Ричарда Никсона, который к этому времени восстановил свое положение в партии и был тесно связан с Уолл-стритом через процветающую юридическую фирму «Никсон, Мадж, Роуз, Гатри, Александер и Митчел».

А как же Голдуотер? «Бешеные» нашли другого кандидата. Им стал оголтелый расист Джордж Уоллес, губернатор штата Алабама. Маленький человечек с выпученными глазами образовал «американскую независимую партию». На предвыборных митингах он выкрикивал полуфашистские лозунги, спекулировал на расовых предрассудках многих белых американцев.

Сама избирательная кампания прошла бледно. Программы двух главных партий по-прежнему мало отличались друг от друга. Карикатурист нарисовал толпу избирателей, с недоумением взирающую на слона, у которого выросли длинные ослиные уши, и на осла, отрастившего хобот…

Ни один из кандидатов не вызывал особенных симпатий. В ходу была шутка: большинство американцев знают, кто им не нравится, но не знают, кто им нравится.

Стараясь, чтобы их кандидаты понравились, обе партии не жалели денег на рекламу. Когда-то Авраам Линкольн получил от друзей на расходы по избирательной кампании двести долларов. Сто девяносто девять он вернул за ненадобностью, один доллар ушел на покупку сидра. Предвыборная борьба 1968 года стоила триста миллионов долларов!

И вот пришла ночь подсчета голосов. На этот раз из 121 миллиона американцев, имевших право голоса, воспользовались им всего 72 миллиона.

Победу одержал Ричард Никсон, но с ничтожным перевесом. Огорченный Губерт Хемфри не удержал слезу… А что в современной Америке достаточно велика опасность фашизма, показали почти десять миллионов голосов, полученных расистом Уоллесом.

Тридцать седьмым президентом Соединенных Штатов Америки стал Ричард Милхауз Никсон, собравший меньше половины голосов тех, кто голосовал, меньше четверти голосов всех, кто мог бы голосовать, наконец, меньше голосов, чем в кампанию 1960 года, принесшую ему поражение.

Такова американская избирательная система.