Почему именно она? — Заповеди постояльцу. — Тюдорситская провинция. — Империя мальчика Фрэнка. Семь мужей императрицы. — В долгу как в шелку. — Приятного аппетита! Пойдемте в кино? — Мой друг Дима и черная магия. — Джонни сел за парту

Теперь пойдет рассказ об одной из улиц Нью-Йорка — Сорок второй улице Манхэттене.

Почему именно о ней, а не о какой-нибудь другой? Ведь длина всех нью-йоркских улиц — несколько тысяч километров: есть из чего выбирать. Так почему же Сорок вторая?

Нет, не только потому, что на этой улице я прожил три осени и знаю ее лучше других. Не потому, что это была «моя улица», мой временный «дом», пусть чужой и неуютный, но все же «дом», куда спешишь после сумасшедшей беготни, сутолоки, грохота и еще бог знает чего, чем давит, оглушает и утюжит человека Нью-Йорк.

Зыбкое «чувство дома» возникало обычно поздно вечером, когда тащился я по Сорок второй навстречу неоновым буквам гостиницы «Тюдор». Вот сейчас поднимусь в лифте, открою дверь, сброшу башмаки и пиджак, повалюсь на кровать хоть на четверть часика — так просто, ни о чем не думая, собираясь с силами, чтобы, освежившись под душем, сесть за газеты и дневник.

Задумав рассказать подробнее об одной нью-йоркской улице, я наметил для себя Сорок вторую и по другим причинам. Всякий житель Нью-Йорка скажет вам, что известностью она не так уж уступает Бродвею. Ее считают главной среди двухсот поперечных улиц Манхэттена. Пусть Парк-авеню красивее, Пятое авеню — роскошнее и богаче. Однако они лишены того многообразия, которое влечет на Сорок вторую гостей Нью-Йорка. Именно Сорок вторая как бы собрала в свои кварталы-всего понемногу от Манхэттена, даже от Нью-Йорка в целом.

Но прежде чем решить окончательно, я спросил Майкла, какая, по его мнению, манхэттенская улица наиболее типична?

Майкл насторожился. Русские ведь считают, что Нью-Йорк — «город желтого дьявола», не так ли? Значит, русскому другу наиболее подойдет Уолл-стрит. «Желтый дьявол» недурно там устроился. Можно также в тысяча первый раз описать Бродвей, улицу, где люди тратят деньги, заработанные не ими, на вещи, не нужные им или нужные лишь для того, чтобы произвести впечатление на людей, которых они не любят. А можно сделать и так: роскошь Пятого авеню — 14 рядом ночлежки Бауэри. Для контраста. И все будет в порядке.

— Майкл, — сказал я, — мне хотелось бы улицу, которой гордятся сами нью-йоркцы. Ну вот вы, например…

— Ах, вот как! Но мой вкус едва ли совпадет со вкусом среднего нью-йоркца, должен предупредить вас сразу. Идемте!

— Майкл, ведь поздно, уже десять часов…

— Нет, именно сейчас!

Я покорно поплелся за Майклом. На ходу он ворчал, что Нью-Йорк не такой уж плохой город, когда узнаешь его хорошенько. Есть много людей, влюбленных в него. Конечно, в нем масса нелепостей. Верно и то, что тут соседствуют блеск и нищета, настоящее искусство часто заслонено жалкими и пошлыми поделками, и каждый третий нью-йоркец наверняка хоть раз в жизни пожелал своему городу провалиться сквозь землю…

Мы пошли по Третьему авеню мимо антикварных лавок, мимо переполненных в этот час баров, мимо фруктовых магазинчиков, откуда вкусно пахло апельсинами.

— Нет, еще рано, — неожиданно решил Майкл. — Зайдемте-ка сюда.

В маленьком кафе, увешанном гравюрами с видами Везувия, знали моего знакомого и его вкусы. Появились чашечки кофе, сваренного по старому итальянскому рецепту, с корицей. Хозяйка в накрахмаленном чепце предложила отведать какого-то особенного пирога с лимоном. За столиками сидели парочки, магнитофонный тенор вполголоса пел неаполитанские песни. Я сказал, что кафе совсем не нью-йоркский.

— Напротив, именно самый нью-йоркский! — запальчиво возразил Майкл. — У этого города тысяча лиц. Вы найдете здесь всё: китайские деликатесы и русские блины, живого бегемота и наследного принца из азиатского княжества, лавки древностей и самые большие в мире универмаги. Вы найдете такие милые уголки, как этот, и вертепы, каких не знали Содом и Гоморра… Однако нам пора.

Мы прошли еще немного по Третьему авеню и свернули направо. Я никогда не бывал здесь. К Ист-ривер тянулась улица, застроенная невысокими особняками. Вскоре мы вышли на берег.

Внизу журчала вода. Тишина и мир были разлиты в ночном воздухе. Большая темная машина остановилась у подъезда. Старые платаны шелестели листвой за решеткой небольшого садика. Ни одной освещенной витрины — только мягкий свет за оконными шторами.

Если бы я очутился здесь внезапно и меня попросили бы угадать, какой это город, Нью-Йорк я назвал бы последним…

— Ну? — Майкл вопросительно посмотрел на меня. — Нравится?

— Нравится. Но сколько таких улиц в Нью-Йорке?

— Не так много. Даже мало. Но их надо знать. У Нью-Йорка тысяча лиц, и нельзя увидеть их все. Но тот, кто видит лишь его гримасы, никогда не поймет нашего города. Я не настаиваю, чтобы вы писали об этой улочке. Просто я люблю приходить в эти строгие и тихие дорогие кварталы усталым до чертиков, чтобы просидеть полночи у реки. А теперь скажите, какую улицу вы наметили сами?

— Сорок вторая, — сознался я.

— Ну что ж. Правда, в толпе на Сорок второй туристов больше, чем настоящих нью-йоркцев. Это средняя из хороших улиц. Нет, даже выше, чем средняя. Пишите о Сорок второй. Но не забывайте, сколько лиц у Нью-Йорка. Вот для этого я, толстый и, в общем, ленивый человек, и привел вас сюда чуть ли не в полночь. Прошу вас, не ленитесь и вы, уходите иногда с вашим читателем под руку в стороны от Сорок второй. Загляните с ним и сюда, в эту тихую улочку, где Бизнес еще не успел расправиться с Поэзией.

Меня поразила взволнованность Майкла, и я пообещал начать рассказ о Сорок второй с этого нашего разговора.

…Сорок вторая застраивалась когда-то от Ист-ривер, Восточной реки. Но это не значит, что сегодня по ней можно свободно пройти к реке.

Река отделена от улицы. Набережной в обычном смысле нет.

Вдоль берега проложена автомобильная сверхмагистраль — дорога Франклина Рузвельта. Она не имеет пересечений. Это набережная для машин, а не для людей. Перебежать к реке через полосу асфальта, где в шесть рядов мчится, шурша резиной и сверкая никелем, сама смерть, может только человек, которому почему-то кажется, что без этого его впечатление от Сорок второй не будет полным.

Перебегаю. По ту сторону дороги — каменистый, поросший пыльной травой и перепачканный машинным маслом спуск к реке. Из воды торчит скалистый островок с красным мигающим маячком. Подле, на быстротоке, галдят, ссорясь, чайки. Буксирчик, вклинившись между баржами с песком, натужно толкает их впереди себя. Где-то под ними в скалистом дне пробит тоннель в заречье.

На противоположном берегу — рабочие кварталы. Вместо небоскребов поднимаются ввысь трубы: ведь в Нью-Йорке множество фабрик и заводов, из каждых трех работающих горожан один трудится на промышленном предприятии.

На манхэттенском берегу выделяются лишь известные всему миру красивые здания штаб-квартиры Организации Объединенных Наций. А подальше — трубы электростанции, угольные причалы, черная пыль, клубящаяся в воздухе, заборы, зеленое пятно дальнего парка, снова склады и причалы, причалы и склады. Ни набережной, ни бульвара.

В первые послевоенные годы нам жилось трудно, но мы повернули все же многие наши приречные города «лицом к воде». Настроили набережные, засадили их душистой липой, березой и тополем, намыли песчаные пляжи — пусть люди радуются.

Так неужели Кострома или Кинешма богаче Нью-Йорка? Почему этот перенабитый город, пропахший бензиновой гарью, с плохо продуваемыми узкими улицами не откроет своим жителям реку хотя бы в самом центре?

Праздный вопрос. Вот если бы набережная помогала превращать один доллар в два — например, если бы можно было брать с посетителей плату, какую в Нью-Йорке берут за переезд по мосту, — тогда другое дело.

И как же уныл со стороны реки «Тюдор-сити» — городок жилых домов, построенный в конце Сорок второй улицы! Архитектора не интересовало, какого мнения о его таланте будут пассажиры речных судов. Свои творения он повернул к реке кирпичными голыми спинами. Даже окон почти нет. С фасадов — подражание готике, с тыла — черт знает что!

Рассерженный и разочарованный экскурсант, улучив момент, снова перебегает автомобильную набережную. Поднявшись на мост, перекинутый над улицей, он видит всю Сорок вторую из конца в конец, от Ист-ривер до Гудзона. Неясно обозначается даже высокий берег за Гудзоном. Там уже не Нью-Йорк, а штат Нью-Джерси, со своими законами, несколько отличными от нью-йоркских, чем ловко пользуются жулики и пройдохи в обоих штатах-соседях.

В каньоне Сорок второй — тень. Лишь перекрестки прочерчены линиями света: солнечные лучи контрабандой проникли туда через авеню, пересекающие улицу.

Дневное светило на Сорок второй подолгу гостит лишь в самых верхних этажах. Для уличного движения это даже лучше: ярче горят зеленые и красные огни светофоров, солнечный свет не слепит водителей. И рекламные огни не имеют соперника. А как увяла, обесцветилась бы в солнечном сиянии их безмолвная, невеселая пляска!

Если пойти теперь в сторону Гудзона, то улица предложит вам небольшой набор небоскребов. Он может служить наглядным пособием для архитектора, пожелавшего узнать историю американского высотного строительства за последние полвека.

Вот «старичок» Чанин-билдинг, мрачновато-величественный, с металлическим фризом по фасаду, на котором изображены рыбы, медузы, водоросли и другая морская живность.

Напротив — молодящаяся башня автомобильной корпорации «Крайслер»: вершина в чешуе старомодных полусводов, а белая пристройка соперничает с небоскребами среднего возраста — например, со зданием газеты «Дейли ньюс». В нем окна занимают уже больше площади, чем на фасадах «стариков». Молодой небоскреб напротив, построенный фармацевтической корпорацией «Пфайзер», сверкает сплошным стеклом, разделенным узкими полосками стали.

Всю эту семейку подавляет здание авиационной компании «Пан-Америкен»: пятьдесят девять этажей, причем не вытянутых башней, а вставших упрямой, слегка выпуклой стеной. Знаменитый Центральный вокзал как бы сжался и присел у подножия этого гиганта.

Среди всех этих штаб-квартир монополий, банков и корпораций, на углу Пятого авеню — Нью-йоркская публичная библиотека. Вытянув за собой на целый квартал зеленый шлейф парка, со своими классическими колоннами и каменными львами, она кажется гостьей из какого-то другого города, случайно задержавшейся на перепутье.

Еще квартал, и мы у Таймс-сквера, у этой Мекки правоверных нью-йоркских паломников. Здесь самая шумная, самая перенасыщенная рекламными вывертами часть Бродвея, идущего через Манхэттен наискось, врезается в нормальный прямоугольный перекресток Сорок второй улицы с Седьмым авеню.

И, как бы заразившись у Бродвея, Сорок вторая свой следующий квартал залила по обе стороны светом миллионов лампочек. Этот квартал никогда не гаснет и никогда не спит: здесь самое большое в Нью-Йорке скопление кинотеатров. К ним прилепились бары, развлекательные заведения, магазинчики, почему-то называемые книжными, но торгующие гороскопами, толкователями снов, пособиями по черной магии, непристойными открытками. Тут же, возле стены сберегательного банка, любимое место уличных проповедников, обличающих пороки никогда не спящего квартала.

От угла Пятого авеню до угла Восьмого десять минут хода. Это путешествие по живой диаграмме американской городской жизни. С каждым кварталом-клеточкой мы опускаемся по кривой всё ниже, ниже…

На углу Восьмого авеню невзрачный вход в сабвей напоминает лестницу в подземную общественную уборную.

О Восьмом авеню писатель Гей Теллес говорит: это печальная улица, «ее неоновые огни освещают стойки барменов, курящих девиц, бескозырки матросов и батареи бутылок пива. Это улица винных магазинов и ночлежных домов, улица нищих, которым не подают… Это улица, где хулиганы вырвали стеклянный глаз у портового грузчика Клиффорда Джонсона и выбросили его в сточную трубу. Здесь повар Рафаэль Торрес, рассвирепев, что автобус прошел мимо него не остановившись, вскочил в такси, догнал его и всадил нож в шофера…»

Это улица, где много магазинчиков, в которых трубки телефонов-автоматов «настолько грязны и липки, что вам противно приложить их к уху». Это улица, по которой после конца театрального представления движется толпа, старающаяся не замечать нищих и проповедника на Сорок второй, кричащего: «Грешники! Грешники! Библия учит, что без пролития крови вам не очиститься от греха!»

Угол Девятого авеню. Стрела-указатель: поворот машин в тоннель, который, нырнув под Гудзон, появляется снова на свет божий уже за пределами Нью-Йорка, в Нью-Джерси. Он отнимает у Сорок второй и без того поредевший поток автомашин. Но от этого перекрестка до Гудзона, где улица сравнительно пустынна, как раз и обосновалась муза дальних странствий. Сорок вторая еще раз изменила облик, отдав кварталы одному из транспортных узлов Нью-Йорка.

Тут машины чистят, ремонтируют, заправляют горючим. Здесь все виды транспорта, за исключением конного, обмениваются людьми и грузами.

Целый квартал рядом с Сорок второй занял семиэтажный вокзал междугородного автобусного сообщения — самый большой в мире. Он рассылает и принимает каждые сутки несколько тысяч автобусов. Свыше двухсот тысяч человек ежедневно начинают или заканчивают здесь свои путешествия. Огромные машины забили бы улицу тугой пробкой, но хитроумная система подземных путей и тоннель под Гудзоном выпускают их либо уже за рекой, либо на улицы с небольшим движением.

Между Девятым и Десятым авеню — Вест-Сайдский аэровокзал: яркие глянцевитые обложки проспектов международных авиакомпаний, торопливо стучащие каблучками стюардессы с сумками через плечо. Но отсюда не улетают: здесь, как и на аэровокзале Ленинградского проспекта в Москве, собираются, чтобы ехать на аэродромы.

Кажется, что в этом районе сама Сорок вторая готова сняться с места и двинуться в лучшие края. Многоэтажные гаражи и открытые площадки действуют круглые сутки. Вдоль улицы уже не отели, а мотели: нижние этажи занимают «крайслеры» и «форды», верхние — их владельцы. Пронзительно ярко окрашены заправочные станции «Ессо» и «Мобил», двух конкурирующих нефтяных монополий. В большом здании оптом торгуют грузовиками. Наконец, у берега Гудзона огромный загон. Он набит автофургонами-экспрессами с красным ромбом на кузовах — эмблемой агентства, занятого скоростной доставкой грузов в любой штат страны.

А рядом — обломки иной жизни. Сотни кварталов-прямоугольничков по обе стороны от Сорок второй на карте имеют всего несколько значков: отели, церковь, госпиталь, дом телефонной компании. Остальное — ничем не примечательная сетка улиц.

Тут бары с пыльными окнами, магазинчики, где вещи в витринах выглядят уже бывшими в употреблении. В щелях тротуара и у заборов из поржавевшей металлической сетки жесткая трава. Небрежно одетые женщины с тяжелыми сумками болтают возле мусорных проволочных корзин. Скучающий франт-пуэрториканец в красном жилете и с красной же «бабочкой» на шее глазеет на прохожих. Стучат машины в швейной мастерской, откуда старый негр катит к фургону вешалку на колесиках с готовыми платьями…

Десятое, Одиннадцатое авеню. Двенадцатое, которое могло бы стать набережной Гудзона. Но никакой набережной нет и здесь, как не было на другом конце Сорок второй, возле Ист-ривер. Только тут Гудзон отделен от улицы эстакадой автомобильной дороги, приподнятой для того, чтобы открыть доступ к грузовым причалам.

Двухпалубный корабль стоит возле частокола старых свай, где колышется зеленая бахрома водорослей. Стрелы поднимают из трюма кипы хлопка.

Парень с девушкой перебежали улицу и остановились у воды. Девушка крошит хлеб. Слетаются чайки и голуби. Степенные сизари неуклюже мечутся в снежной стае легкокрылых птиц, подражая им и пытаясь ловить куски на лету.

Кончился хлеб. Птицы разлетелись. Парень набрасывает на плечи девушки пиджак, и они долго смотрят на реку, на блеклую осеннюю зелень за Гудзоном.

Оставим их вдвоем. Вернемся в теперь уже знакомые кварталы. Но не будем спешить.

Станем обживать Сорок вторую.

Начнем от Ист-ривер, где улица выходит к штаб-квартире Организации Объединенных Наций. Несколько ее зданий образуют как бы международный островок среди кварталов Манхэттена. Здесь прямоугольный небоскреб секретариата ООН двумя широкими стеклянными стенами смотрит на реку и город. Две узкие боковые — без единого окна — облицованы чудесным голубовато-зеленым камнем, прозванным «жемчугом Вермонта».

А подле этой громады, не заслоняя ее, не мешая ей отражать зеркалом стекол бегущие в небе облака, невысокое здание с гладким, без украшений, куполом. В нем заседает Генеральная Ассамблея ООН.

Все на этом международном островке сработано просто, удобно, величественно. Лучшие архитекторы мира составили проекты. Знаменитые художники расписали стены. Каждый народ постарался, чтобы здесь была хотя бы крупица его труда и таланта. Ребята с греческого острова Родос собрали, например, много красивого черного камня, которым украшен главный фонтан. Деньги на постройку этого фонтана накопили американские школьники. Металлурги Канады сделали превосходные двери из никелированной стали.

В знак верности делу мира советские люди послали на берег Ист-ривер скульптуру человека, перековывающего меч на плуг, и копию первого спутника, начавшего мирное освоение космоса.

Своей эмблемой нации, объединившиеся во имя сохранения мира на земле, выбрали земной шар в обрамлении ветвей оливы. Эта эмблема изображена на голубом флаге ООН. Она украшает и зал заседаний Генеральной Ассамблеи, куда каждую осень съезжаются представители большинства государств нашей планеты.

Когда весной 1945 года создавалась Организация Объединенных Наций, перед входом в здание, где это происходило, развевалось пятьдесят флагов. Наш алый флаг был и в числе пяти флагов великих держав, постоянных членов Совета Безопасности ООН, несущего главную ответственность за поддержание мира.

А осенью 1970 года, когда Организация Объединенных Наций торжественно отмечала «серебряный юбилей», четверть века своего существования, на высоких мачтах перед ее штаб-квартирой подняли уже сто двадцать семь флагов. За четверть века мир неузнаваемо изменился. На месте бывших колоний возникли новые независимые государства, и главное их пополнение дала Африка.

Торжественное открытие сессии Генеральной Ассамблеи происходит обычно в один и тот же день — в третий вторник сентября.

Хорошо прийти пораньше, когда зал заседаний почти пуст. Он торжествен и прост. Ни позолоты, ни колонн. С темно-голубых ребер купола льется мягкий свет. Стены украшают две огромные фрески: свободно-причудливое сочетание желтых, небесно-голубых и белых оттенков с одной стороны; красных, белых, темно-серых — с другой.

Над местами делегатов боковые стены прорезаны застекленными ярусами. Там фоторепортеры, кинохроникеры и операторы телевидения. Их видно, но не слышно: прозрачнейшие стекла, не мешая съемке, скрадывают стрекот и жужжание камер. Журналистам, имеющим на вооружении лишь ручки и блокноты, отведен балкон позади мест делегатов.

Полукружье делегатских столов обращено к возвышению, куда ведут четыре ступени. Там трибуна из темного с прожилками камня. «С этой высокой трибуны», — говорят о ней ораторы. Но зрительно она совсем невысока, куда выше ее облицованный светло-зелеными плитами прямоугольник, прикрывающий стол, за которым всего три кресла. В центре — место председателя Ассамблеи, справа от него — место генерального секретаря, слева — помощника секретаря.

Я любил наблюдать, как заполняется зал. Белые просторные одежды жителей тропических стран, черные лица африканцев, смуглые физиономии арабов, бороды кубинцев, раскосые глаза монголов, незнакомая почти никому речь племен Океании, бойкий говор гостей из Латинской Америки…

Председатель по традиции приглашает соблюсти минуту молчания, посвященную размышлению или молитве.

Воцаряется тишина.

Минута на размышление… Пожалуй, для него не грех бы отводить куда больше времени.

«Мы, народы Объединенных Наций, преисполненные решимости избавить грядущие поколения от бедствий войны… проявлять терпимость и жить вместе в мире друг с другом, как добрые соседи…»

Таковы первые строки Устава ООН. Но почему же эта организация не выполняет волю народов: давайте разоружаться, давайте жить в мире! Идет война во Вьетнаме, напряженно на Ближнем Востоке.

Швейцарские ученые насчитали в истории человечества 14 513 больших и малых войн. Это лишь с той поры, когда за 3200 лет до нашей эры началась их более или менее достоверная летопись. За пять тысяч лет человечеству выпало всего 292 мирных года! Но и неполные три века затишья слагались из множества коротких передышек, отравленных страхом перед новыми войнами.

После пяти тысячелетий пришло время, когда могуче выросшие силы мира, возглавляемые нашей страной, успешно борются за предотвращение войн.

Борьба эта трудна. Международный островок, к которому выходит Сорок вторая улица, знал немало разочарований. И все же он остается островом надежд для миролюбивых народов планеты.

* * *

Вернувшись в Питтсбург или Охайо, солидный бизнесмен не бросит небрежно:

— В Нью-Йорке? Как всегда, в «Тюдор-отеле».

«Тюдор» — не высокая марка. Здесь нет роскошных апартаментов для нефтепромышленников или скотовладельцев, приехавших в Нью-Йорк поразвлечься. «Тюдор» возвели в двадцатых годах и ни разу капитально не перестраивали: было решено, что когда здание совсем устареет, его снесут.

Нововведения, которые я заметил за три года, заключались в том, что в вестибюле картину, изображающую пастуха и пастушку возле увитой плющом изгороди, перенесли на другое место и подсветили лампочками, а стены в узких коридорах перекрасили в розовый цвет, отчего особенно выделились ярко-красные двери комнат.

Менее бросающиеся в глаза, но безусловно замечаемые каждым приезжим перемены коснулись цен. Они росли год от года. Надо полагать, эти перемены были вызваны расходами по перевешиванию картины и вздорожанием розовой краски…

Несмотря на то что «Тюдор» стар и не дешев, номера в нем пустовали редко. Очень уж удачно расположен отель: Сорок вторая улица, всё под боком — и метро, и автобусные линии, и магазины. А главное — соседство с многонациональным островком штаб-квартиры ООН.

Владельцы гостиницы самым искренним образом приветствовали роса числа членов международной организации. Растет ООН в основном за счет стран небогатых, которые без риска пробить брешь в государственном бюджете не могут оплачивать своим делегациям счета за апартаменты в роскошной и сверхдорогой «Уолдорф-Астории».

Африканские делегаты охотно селились в «Тюдоре»: здесь подчеркнуто не замечали разницы в цвете кожи постояльцев, делая на этом бизнес. «Тюдор» приобрел таким образом интернациональную клиентуру, навсегда потеряв при этом лишь небольшую часть своих прежних постояльцев — мелких дельцов и туристов из Миссисипи, Луизианы, Алабамы и других южных штатов.

Я сменил в отеле семь номеров. Они отличались друг от друга только степенью шума, проникающего через стены и окна. Свет осенью не имеет большого значения. Но шум…

В Нью-Йорке платят за тишину.

В Копенгагене или Стокгольме полицейские и пожарные мчатся по городу с певучими клаксонами, настораживающими регулировщиков движения, но щадящими нервы пешеходов. В Нью-Йорке полицейская машина воем сирены может поднять мертвого. Несколько пожарных машин, мчащихся друг за другом по пустой ночной улице, надежно прогоняют сон часа на два. Днем посильный вклад вносят рекламные динамики, установленные на автомашинах. Наконец, истинное исчадие ада — тяжелые грузовики. Как они ревут, трогаясь с места после смены красного света зеленым! В облаках синего едкого дыма стада мастодонтов XX века мчатся, глуша все остальные звуки улицы.

Я пытался спасаться от шума на двадцатом этаже. Тщетно! Конечно, звуки несколько ослабляются высотой; но двадцатый этаж «Тюдора» располагался в башне, открытой ветрам, приносящим шум и гам со всех четырех сторон.

Только последнюю осень, надоумленный швейцаром, я попросил номер «в колодце». Его окна выходили в темный внутренний дворик. В таких номерах сидят днем с огнем. Но при закрытом окне в комнату доносился лишь равномерный слитный гул, к которому легче привыкнуть.

Номер «в колодце» был обставлен беднее других. Видимо, относительная тишина считалась равноценной заменой второму стулу и торшеру. Площадь метров десять плюс туалетный загончик с душем, отгороженным занавеской из пластика. Убранство: широкая кровать, встроенный в стену шкаф, стул, кресло и комодик с откидной доской секретера, заменяющего стол. Инвентарь: репродукция на стене, Библия в верхнем ящике комодика и пудовые телефонные справочники по 1800 страниц — в нижнем.

На обороте обложки библейского томика картинка: небоскребы Манхэттена, над которыми парит в небесах святая книга. От книги, сияющей светом истины, лучи падают на Эмпайр стейт билдинг, на Уолл-стрит и на статую Свободы. Надпись призывает во всем следовать слову божьему.

Поскольку обитатели гостиниц большей частью люди занятые, Библия снабжена указателем предлагаемого чтения: как стать настоящим христианином, как развивать в себе истинно христианский характер, как пользоваться Библией, когда нужна помощь в чем-либо, наконец, какой именно награды вправе ждать истинно верующий в этой и в загробной жизни.

В конце томика карта Палестины, план Иерусалима и карта Средиземноморского бассейна с обозначением упоминаемых в Библии мест. Тут же штамп гостиницы и номер комнаты в предостережение тем, кто пожелал бы унести слово божье не в сердце, а в чемодане.

Когда Майкл впервые забежал на минутку ко мне в «Тюдор», то прежде всего внимательно и критически осмотрел убранство номера. Внушительная фигура моего знакомого лишь подчеркивала тесноту. Сев в кресло, Майкл повертел в руках Библию и сказал, что владельцы «Тюдора» сами никогда не заглядывали в святую книгу, потому что драть восемь долларов в сутки за такой закуток могут только люди, начисто забывшие заповедь о любви к ближнему своему.

— Здесь же нечем дышать! — ворчал Майкл, прикладывая вчетверо сложенный платок ко лбу. — Но прежде чем покинуть эту клетушку, хочу предупредить вас: выбирайте слова в разговорах со служащими гостиницы. Когда двум туристам предложили паршивый номер, один из них спросил неосторожно: «Сколько же будет стоить этот свинарник?» — «Для одной свиньи — десять долларов, для двух свиней — пятнадцать», — вежливо ответил портье.

И Майкл направился к двери. Он задержался на секунду, чтобы прочесть прибитую там табличку:

«Для вашей защиты и для сохранности вещей! Перед тем как ложиться спать, пожалуйста, поверните ручку замка с внутренней стороны двери. Благодарим вас!»

Я надеялся, что надпись заставит моего неистощимого друга рассказать какую-нибудь историйку. Но он, равнодушно пробежав глазами табличку, откланялся.

Еще не так давно говорили, что американцы богаты и не крадут такую мелочь, как пиджак или башмаки. Лишь начиная с пятидесяти долларов они так же любят воровать, как представители остального человечества. Увы! Статистика отмечает теперь как раз резкое увеличение мелких уличных и квартирных краж. Позволю сослаться и на свои наблюдения.

Наш известный газетный обозреватель возвращался из Нью-Йорка домой. Он попросил помочь в выборе подарков жене и дочери. Мы пошли в универмаг Джимбла. Он не относится к числу магазинов, где отовариваются Рокфеллеры и Дюпоны: здесь почти нет вещей, стоящих пятьдесят долларов, особенно в отделе, торгующем спортивными свитерами и шапочками.

Мой знакомый торопился. Через десять минут его руки оттягивали уже три пакета. Тут он увидел черно-красную лыжную куртку и, поставив пакеты на пол у прилавка, пошел к соседней стойке. Вблизи куртка ему не понравилась. Он вернулся за пакетами. Пакетов не было. Известный обозреватель обошел стойку. Пакеты исчезли.

— Вы спрятали их? — спросил он.

— Может, убрала продавщица? — ответил я вопросом на вопрос.

— Вы уверены, что оставили ваши покупки у этого прилавка? — сказала продавщица.

— Не находите ли вы, что нам следует обратиться в бюро находок? — спросил мой знакомый.

— Не думаю, чтобы это имело смысл, — промолвила продавщица. — Я очень сожалею…

— Сэнк ю вери мач! — вежливо приподнял шляпу обозреватель. — Гуд бай!

Крадут не только у покупателей, но и с прилавков. Статистики подсчитали: Америка обкрадывает свои магазины более чем на два миллиарда долларов в год. Но почему «Америка»? Разве кражи совершают не профессиональные воры?

В том-то и дело, что нет! Девяносто пять процентов всех мелких магазинных воришек оказались домохозяйками, служащими, пенсионерами. Проповедника, стащившего несколько библий, задержали в соседней лавке, где он пытался украсть бифштексы. Крадут буквально все, что плохо лежит или плохо стоит: из одного магазина ухитрились украсть даже чучело осла!

Не помогают ни сыщики, ни телевизоры, с помощью которых ведется наблюдение за прилавками, ни грозные окрики радио: «Положи назад!» Вирус наживы оказывается сильнее. Газеты сокрушаются по поводу всеобщего падения нравов. А философы подыскивают объяснение: не есть ли кражи один из способов отомстить жестокому, безразличному миру, окружающему американца?

Что касается краж в гостинице, то репутация «Тюдора» в этом смысле долго была почти безупречна. Полиция особенно не любит, когда обворовывают иностранцев, тем более заседающих в ООН, и принимает свои меры. Однако и тут чем дальше, тем хуже. В 1970 году не в «Тюдоре», а в двух роскошных гостиницах Нью-Йорка была ограблена не только итальянская кинозвезда Софи Лорен, но и американская актриса Заза Габор.

Но что же еще сказать о моем «Тюдоре»? Что при гостинице есть ресторан? Что служащих в ней очень мало? Что на этажах нет никаких дежурных? Что каждую субботу вы должны оставлять на столе чаевые для тех, кто убирает ваш номер? Что если вы не вывесили на дверях специальную табличку с просьбой не беспокоить, то в восемь утра вас разбудят стуком в дверь — просто так, для проверки? Что вы обязаны изучить инструкции, касающиеся пожарной и воздушной тревог, и строго следовать им? Что вам не мешает также усвоить заповеди, адресованные гостиничному жильцу-новичку в Нью-Йорке: не ходить по плохо освещенным улицам, не стоять, ожидая поезда метро, в малолюдном конце платформы, не подниматься в лифте частного дома одновременно с кем-либо, не гулять вечером в одиночку, помнить наизусть номер телефона для вызова полиции, не носить с собой много денег, не сопротивляться в случае нападения? Что в счете, который каждую неделю просовывают под дверь ранним утром, вы с огорчением обнаруживаете, кроме платы за номер, надбавку — федеральный налог, который почему-то должны платить вы, а не владельцы отеля? Что счет разъяснит вам также, почему каждый раз, когда вы, подняв телефонную трубку, называете телефонистке коммутатора номер городского абонента, ее ответное «сэнк ю» не означает лишь выражение признательности за ваше четкое, ясное произношение, избавляющее от переспрашивания: каждый телефонный разговор увеличивает счет?

Но не слишком ли долго мы задержались в «Тюдоре»? Пора и на улицу.

Статный молодой швейцар в светлых щегольских брюках и зеленой куртке, узнавая постоянного жильца, прикладывает руку к козырьку.

— Гуд афтануун, сэр! — говорит он. — Добрый день!

— Гуд афтануун. Хау ар ю? Как вы?

— Сэнк ю! Ай эм квайт уэлл! Спасибо! Очень хорошо!

Мы обмениваемся широкими оптимистическими улыбками.

Моя гостиница — часть маленького городка в огромном городище. Городок называется «Тюдор-сити». Когда-то им гордилась улица. В нем несколько кирпичных башен, довольно хмурых и, по сегодняшним временам, невысоких. Все они — близнецы, рожденные в начале двадцатых годов. Газеты писали тогда об открытии городка: великое предприятие, двадцать пять миллионов долларов затрат, свой отель «Тюдор», свои рестораны, своя церковь, свои садики, свой собственный великолепный вид на Ист-ривер и Сорок вторую улицу.

В сумерки на одной из башен зажигаются красные неоновые буквы: «Тюдор-сити». Они как маяк над людскими потоками Сорок второй улицы. Их видно даже с Бродвея. С тех пор как их зажгли впервые, в каменных башнях «Тюдор-сити» успело вырасти целое поколение.

Башни увенчаны геральдическими фигурами. В трещинах, забитых пылью, кустится трава. Над серыми крылатыми грифонами телевизионные антенны. Фасады лишены нынешней геометрической строгости: башенки, балкончики, выступы, карнизы.

Церковь, построенная когда-то для обслуживания обитателей «Тюдор-сити», распахнула двери в сторону штаб-квартиры ООН. На медной доске, схожей с мемориальной, подобраны изречения, приглашающие многие нации войти в божий дом, дабы бог наставил их на путь истинный. Пониже — объявления о проповеди на тему «Как укрепить веру», о дополнительном приеме в церковный хор, а также о том, что 5, 11 и 17 октября в церкви после богослужения будут показаны сцены из романа Александра Дюма «Три мушкетера» в постановке режиссера г-на Мильтона Мильтиадис.

«Тюдор-сити» поднят над улицей. В его владения ведут каменные лестницы. «Бросайте сор в корзину», — написано у подножия. Это напоминает предупреждение: «Вытирайте ноги при входе».

На скамеечках возле лестницы сидит унылый негр в красной рубашке и двое белых. Один далеко вытянул ноги, и бахрома брюк не прикрывает нечищенные башмаки и пятку, выглядывающую из дырявого носка. У всех троих на лицах полнейшее равнодушие к окружающему. Я хочу сфотографировать их, но тот, с бахромой, молча показывает мне здоровенный кулак.

Поднимаюсь по лестнице, усыпанной бурыми листьями и обрывками бумаги. Наверху — другой мир. Деревянная изгородь. Темные старые жерди, сучковатые, в трещинах, как в сибирских «поскотинах», ограждающих выгон от пашен. Изгородь окружает чахлый садик. На калитке надпись: «Частное владение! Только для жителей «Тюдор-сити». И замок. Обыкновенный висячий замок, какой вешают на сараях.

Но изгородь-то, изгородь! Сколько ей лет? И подновляют, берегут, тоскуя по сельской идиллии среди камня, бензиновой гари и вечной гонки куда-то и зачем-то.

И вообще здесь, наверху, стараются сохранить дух «добрых старых времен». В нижних этажах, где приютились таверны и магазинчики, — цветные стекла витражей, простых, наивных, без модернистских ухищрений. Над дверями вензеля, песьи головы, медные, с прозеленью фонари — подделка под следы эпохи, каковой в истории Соединенных Штатов попросту не было.

Но с давних лет сюда, в Америку, собирали отовсюду все, что казалось полезным и интересным. Появились даже гербы несуществующих дворянских родов, чужая и непонятная, но загадочно-красивая геральдика. Вот и уживается она теперь с плакатом, где знаменитый игрок в бейсбол распечатывает пачку рекламируемых сигарет, уживается со стрелкой-указателем: «Бомбоубежище».

В маленьком ресторанчике наверху почти пусто. Люди, мчащиеся там, внизу, вдоль улицы, едва ли даже подозревают о его существовании. Тут Боб знает Билла, а буфетчик в белом фартуке — вкусы их обоих и последние новости «Тюдор-сити».

Присаживаюсь к столику. Буфетчик ставит передо мной стакан, где в коричнево-паточной кока-коле плавают кубики льда.

— Вы русский? — слышу я вдруг по-русски.

Старик за соседним столиком вопросительно смотрит на меня. Подтверждаю. Но как он определил мою национальность?

— Вот, — показывает старик на карман моего пиджака. Оттуда высовывается номер «Литературной газеты».

Старик, должно быть, разглядел крупные буквы заголовков. Он просит показать газету. Осторожно, с любопытством рассматривает ее.

— Это что же, для писателей издается? Или для читателей? Простите, что любопытствую.

Объясняю. Старик кивает головой. Он одет в хороший темно-синий костюм, на нем свежая рубашка, на манжетах поблескивают золотые запонки.

— Признаюсь, первый раз вижу такую газету, — говорит он. — «Правду», «Известия» иногда покупаю из любопытства. А вы, поди, о «Биржевке» и не слышали? А? Была, представьте, такая в Петербурге…

Я замечаю, что слышал о «Биржевых ведомостях» и даже брал как-то комплект в библиотеке.

— Значит, прошлым интересуетесь? Сознайтесь, увлекательная была все-таки газета, а?

Старик не спрашивает меня, кто я и как попал в Нью-Йорк. По-видимому, «Литературная газета» в моем кармане сразу навела его на мысль, что я не из здешних русских, а «оттуда». Мне тоже неловко начинать с расспросов. Я завожу разговор о «Тюдор-сити».

— Да, — задумчиво кивает старик, — это, если хотите, оазис. Все вокруг перемололось, а здесь — как прежде. Я, знаете ли, без большой необходимости и вниз не спускаюсь.

Он показывает рукой в сторону лестницы. Говорит, что любит посидеть в садике, хотя, конечно, какой это садик. Так, пять деревьев, да и те не мешало бы каждый день чистить пылесосом. Прежде деревьев было больше, но они погибли: мало света, мерзкий воздух, вон рядом дымит электростанция.

Я спрашиваю, что было прежде на том месте, где штаб-квартира ООН. Старик не помнит точно. В двадцатых годах весь берег вокруг «Тюдор-сити» был застроен складами, дешевыми гостиницами, доходными домами. Неподалеку была скотобойня, и, когда с той стороны дул ветер, приходилось затыкать нос.

Но, продолжает старик, разве теперь не приходится затыкать нос все время, пока идешь по улице, где эти чертовы автомобили задались целью удушить человека в своих газах? Да, в двадцатые годы не было телевизоров, не было карманных радиоприемников, но зато не было и водородной бомбы, которая висит над головами мирных людей.

— Просто мы с вами были моложе, — замечаю я.

— Мы? Я действительно был моложе, а вас-то в те годы, наверно, и из-под стола не было видно. Но не в этом дело, не в молодости. Я сужу объективно, можете мне поверить. Жизнь была проще, чище, здоровее. Сумасшедшие дома не были переполнены, и на нервы жаловались только салонные дамочки. Когда я приехал в эту страну, американцы гордились ею, а люди в других странах гордились американцами…

— Простите, — перебил я, — но мне кажется, что американцы и сегодня…

— …гордятся? Господин хороший, гордость должна подкрепляться верой и энтузиазмом. А этого-то как раз и нет сегодня. Люди озлоблены, недовольны, никто никому не верит. А где, спрашиваю я вас, честность? Прежде я мог поставить вон там, возле изгороди, пустую бутылку и положить монету. Молочник приходил на рассвете, брал деньги и ставил бутыль с молоком. Теперь я не рискну поставить даже пустую бутыль. Ее, может, и не украдут, но разобьют непременно. Кто? Гангстеры, по недоразумению занимающие место в школе, вместо того чтобы сидеть в колониях малолетних преступников. Э, да что там!..

Старик сделал рукой так, будто хотел что-то сбросить со стола.

— Я не знаю, как у вас теперь, — продолжал он, — но прежде и в Петербурге и в Нью-Йорке было принято уступать место женщинам. Видели вы, чтобы это делалось сейчас в нью-йоркском автобусе или сабвее? И я думаю, что тут женщины сами виноваты. Они курят и пьют так, как в наше время курил и пил не всякий гусар. А женские брюки? У вас теперь их тоже носят?

Я подтвердил.

— Жаль, — сказал старик. — Очень жаль. Русская женщина в брюках? И косы больше не отращивают? Но, по крайней мере, детей у вас еще не похищают ради выкупа? Нет? Ну слава богу! Здесь тоже этого не было в двадцатые годы. А если и случалось, так очень редко. Теперь же «киднап» — целый промысел.

Старик помолчал, потом заключил убежденно:

— Прежде Америка имела твердые устои. Теперь они расшатаны, и американец потерял опору. Вы не думайте, что я вижу опору у вас. С большевиками мои пути разошлись давно и навсегда. Я не верю большевикам. Не знаю, что вы там у себя построите, да и знать не хочу: слишком стар, слишком мало корней осталось у меня в России. Чтобы говорить по-русски не разучиться, читаю Тургенева и Лескова. Тут и умру, в этом «Тюдор-сити»… Ну, очень приятно было побеседовать.

Он поднялся и, не протягивая руки, пошел к двери. Потом вернулся:

— Если не жаль газеты…

Я протянул ему смятый лист.

— А это вам, — сказал он. — Здешняя «Биржевка».

В руках у меня остался тощий журнальчик с оранжевой обложкой: «Тюдор-сити» имеет, представьте, даже свой печатный орган! И в нем все, как полагается: реклама, иллюстрации, маленькие новости маленькой тюдор-ситской провинции.

Я узнал, что миссис Бритингэм из Вудсток-тауэра (так называется одна из башен «Тюдор-сити») улетает на две недели в Испанию; что к миссис Мак-Креди, живущей в Виндзор-тауэре (другая башня), приехали гости из Гамбурга — племянница с мужем, который служит в Немецкой железнодорожной компании.

В одной из заметок говорилось, что если зимой станут наконец убирать снег с лестниц, ведущих в «Тюдор-сити», то жильцы должны быть благодарны энергичной миссис Риф Фиск, договорившейся об этом с Парк-департаментом. Она же убедила департамент полиции установить круглосуточный пост во дворе, чтобы утихомиривать хулиганов и пьяниц.

Отдел объявлений открывался предложением о продаже по сходной цене круглого столика, лампы и почти нового пылесоса. Другое предлагало кровать «Голливуд» в хорошем состоянии за сорок пять долларов. Приходящая медицинская сестра выражала готовность ухаживать за инвалидами и без дополнительной оплаты ходить за покупками, а также прогуливать собачек. Супруги объявляли о своем желании брать уроки игры на гитаре. Сообщалось о смерти мистера Миллера из Вудсток-тауэра и перечислялись его наследники. Наконец, предлагалась награда тому, кто нашел во дворе и готов возвратить владельцу серебряный поясок.

Были и статейки с портретами жильцов, преуспевших в каком-либо бизнесе. Например, мистер Рудерфорд получил назначение на пост контролера по производству сапожного крема, которым торгуют даже в универмаге Мейси, тогда как миссис Рудерфорд приглашена играть на сцене в Харвее.

На обложке журнальчика был снимок садика, деревянная изгородь которого так поразила меня. Садик именовался Южным парком: маленькая тюдор-ситская провинция претендовала на то, чтобы в ней все было «как у больших». Ей ужасно не хотелось совсем затеряться со своими старыми кирпичными башнями в водовороте Сорок второй…

* * *

Жили-были два мальчика. Однажды они задумали подарить мамочке гребень. Но их сбережений — пяти центов — оказалось мало для такой покупки. Продавец выгнал мальчиков из лавки.

Если бы он знал, кого выпроваживает!

Очутившись за дверьми, старший сказал младшему:

— Слушай, Чарли! Не сойти мне с этого места, если я не открою свой магазин, — конечно, когда вырасту. В нем каждая вещь будет стоить пять центов, не дороже. И каждую вещь можно будет трогать сколько хочешь.

Как сказал, так и сделал: вырос и открыл магазин в городке Уотертаун. Вещи там действительно стоили по пяти центов. Но тогда и пять центов значили куда больше, чем теперь: дело было восемьдесят с лишним лет назад. Мальчика звали Фрэнк Уинфилд Вулворт.

В двух шагах от моего «Тюдора» горят на фасаде красные с золотом буквы: «Ф. У. Вулворт», подтверждая, что на этот раз обычная в американском фольклоре историйка о вознесении бедняка на Олимп большого бизнеса имеет добротную фактическую основу.

Утром в магазине под красно-золотыми буквами почти пусто. Ничто не помешает нам увидеть воплощение мечты юного Фрэнка У. Вулворта.

Чем здесь торгуют? Всем.

Садовые ножницы? Пожалуйста. Жидкость для мытья автомобилей? Любой баллончик на любую цену. Губная помада? Все оттенки. Детские перчатки? Какие вы предпочитаете? Есть шерстяные, бумажные, нейлоновые, орлоновые… Детективный роман? Вот «Убийца из Мессопотамии» Агаты Кристи, но, кажется, это не последняя вещь талантливой писательницы. Корм для канареек? Обратитесь, пожалуйста, к продавщице восьмой секции, вон там, у стены.

И действительно, как обещал юный Фрэнк, все можно потрогать, пощупать, а если хотите — даже понюхать или лизнуть.

По старой памяти такие магазины называют «центовками» или «пятицентовками». Но если бы хоть малая часть разложенных на прилавках вещей стоила пять центов, как обещал Фрэнк своему брату Чарли, магазин мигом разнесли бы покупатели. Мальчик, который, подобно юному Фрэнку Уинфилду Вулворту, зашел бы в магазин «Ф. У. Вулворт» с пятью центами, был бы огорчен до слез. На медные монетки, зажатые в потном кулачке, он мог бы купить горячо любимой мамочке в лучшем случае иголку, но отнюдь не гребень.

Посмотришь прилавки нью-йоркских больших магазинов — и почешешь затылок: вот это выбор! И ведь не дрянью какой-нибудь торгуют, а красивыми вещами. Вот кошелек из искусственной кожи. Славный такой кошелек, удобный, с тремя отделениями, на красивой «молнии». Внутри — фабричный талон: название фирмы и цена — 2 доллара 11 центов.

Но, кажется, на этот раз нам здорово повезло. По непонятной причине отпечатанная в типографии цена перечеркнута и красными чернилами выведена новая: 99 центов. Должно быть, магазин купил слишком большую партию этих превосходных кошельков и теперь вынужден торговать ими себе в убыток. 99 центов вместо двух с лишним долларов…

— Будьте добры, получите за этот кошелек. — И вы протягиваете доллар.

Продавщица, мило улыбаясь, просит еще два цента.

— Почему? Ведь написано же девяносто девять центов?

— Вы, вероятно, иностранец? Первый день в Нью-Йорке?

И она объясняет, что нужно платить еще «тэкс» — федеральный налог с розничной продажи. Это два-три процента сверх цены. На некоторые товары налог выше, на другие — ниже.

Вы ворчите: мол, так и надо было написать — 1 доллар 2 цента. Девушка разводит руками: это не зависит от нее. Все же вы уходите с приятным сознанием, что сделали выгодную покупку: почти вдвое дешевле первоначальной цены.

А в действительности кошелек никогда не стоил ни два, ни полтора доллара. Цена на фабричном талоне — рекламная выдумка, психологический трюк. Но попробуйте придраться: ведь цена-то зачеркнута. В конце концов, все можно объяснить даже типографской опечаткой, которую исправили красными чернилами.

Часто ли в американском крупном магазине обмеривают или обвешивают покупателя? Как правило — нет. Зачем прибегать к грубому обману? Ведь давно уже продуманы более тонкие, вроде описанного выше, способы выкачать лишние доллары и центы из кармана своего ближнего.

Кроме того, каждый магазин стремится завоевывать постоянную клиентуру. Обвешивать или обсчитывать постоянного покупателя рискованно — пойдет дурная слава.

За последние годы американцы всё чаще жалуются на ухудшение качества товаров. Возникло даже всеамериканское движение в защиту потребителя от опасных для здоровья продуктов.

«Ф. У. Вулворт» не торгует товарами, рассчитанными на вкус богачей из особняков на Парк-авеню. Это магазин средних вещей за среднюю цену для клерков, слесарей, студентов, стенографисток, водопроводчиков, учителей, туристов из небогатых латиноамериканских стран, приезжих фермеров, кондукторов автобусов.

Однако не каждый скажет вам, что он «покупает у Вулворта». Это означает признание в принадлежности к людям, далеким от преуспевания.

Человек, который говорит, что он «покупает у Мейси», тоже не бог весть какая птица. «Эта вещичка от Сакса» — звучит лучше. Но шелест толстой пачки долларов слышится лишь в небрежно брошенной фразе: «Я предпочитаю Пятое авеню»: дорогими магазинами этой улицы не брезгают и миллионеры.

Шелковая нашивка с названием магазина на подкладке вашего пальто — ваша цена. Она позволяет определить, «сколько вы стоите».

В романе крупнейшего американского писателя Фолкнера один из героев, человек в общем скромный и небогатый, надевает галстук, купленный для него за семьдесят пять долларов в модном магазине «у Аллановны».

Не успел обладатель галстука войти в комнату, как один из гостей «не только стал глазеть на эту штуку, но и щупать ее пальцами.

— От Аллановны, — говорит.

— Правильно, — говорю.

— Оклахома? — спрашивает. — Нефть?

— Как? — говорю.

— Ага! — говорит. — Значит, Техас. Скотоводство. В Техасе можно сделать миллионы либо на нефти, либо на скоте, верно!»

Галстук «от Аллановны» — нечто вроде визитной карточки миллионера. Галстук «от Вулворта»… Впрочем, на нем нет даже полоски ткани с названием магазина: все равно покупатель, добивающийся некоторого положения в обществе, отпорол бы ее.

…Однако я не досказал историю мальчика Фрэнка Уинфилда Вулворта. Буквы «Ф. У. Вулворт» на фасадах магазинов не означают, что господину Вулворту удалось дожить до Мафусаилова возраста. Он давно умер. Но дело, им основанное, живет и процветает.

Вулворт начал в провинциальном городе с небольшого магазина. Потом их стало несколько. Затем образовалась фирма, которая объединилась с другой фирмой и проглотила третью. Разбухшая фирма превратилась в крупную монополию. В канун перьой мировой войны она воздвигла шестидесятиэтажный небоскреб на Бродвее. Сам президент Вильсон, нажав кнопку в Белом доме, включил свет в этом дворце торговой империи «Ф. У. Вулворт».

Это настоящая империя. На нее работают почти сто тысяч американцев. Ей принадлежат свыше трех тысяч магазинов. Ее чистая прибыль — десятки миллионов долларов в год.

Империя имела не императора, а наследную императрицу Барбару Хаттон. В пятьдесят восемь лет она вышла замуж в седьмой раз, отдав руку, сердце и часть миллионов обедневшему принцу королевского дома Лаоса.

Чтобы показать, что она всего лишь женщина с любящим сердцем, этакая простушка, госпожа Хаттон явилась на свадьбу босиком. Принц не решился последовать ее примеру и остался в белых носках.

Среди других супругов императрицы династии Вулвортов значились эмигранты, бывший русский князь Трубецкой и бывший грузинский князь Мдивани.

Не так давно престарелая императрица оформила в Мексике развод с лаосским принцем: должно быть, появился новый претендент на доходы магазинной империи.

…Золотые с красным буквы «Ф. У. Вулворт» на главной улице любого американского города. И не только американского. Монополия давно перебралась в Южную Америку, перекинулась и через океан. Мексиканские пастухи выбирают у «Вулворта» сомбреро. Канадский лесоруб заглядывает к «Вулворту» за фланелевой рубашкой. Парижанки посещают «Вулворт» в надежде купить там дешевые парики из нейлона.

В Лондоне я видел знакомые красные с золотом буквы на фасаде огромного магазина в центре Оксфорд-стрит, одной из главных торговых улиц английской столицы. Эти буквы мелькали по дороге в Виндзорский замок. Они — в центре промышленного Бирмингема. Без них не обошлись университетские города Кембридж и Оксфорд.

Они победоносно горели даже неподалеку от семисотлетней гостиницы «Белый лебедь» в городке, давшем человечеству Шекспира…

Мне приходилось видеть в Нью-Йорке толкучку возле прилавков. Девицы вежливо, но настойчиво вытягивали из рук друг друга «выброшенные» по сниженной цене какие-то кофточки. Видел, как в дни распродажи со скидкой у входа в магазин собиралась толпа.

В Нью-Йорке шутят, что распродажа — это когда женщин ны рвут в давке надетое на них хорошее платье ради того, чтобы тут же заплатить деньги за другое, похуже. Действительно, я наблюдал на распродажах, как мисс и миссис, рассыпая направо и налево «извините» и «сожалею», сопровождаемые любезными улыбками, тем не менее весьма энергично работали локтями, пробиваясь к прилавку. Но очередей в магазинах на Сорок второй, Бродвее и ближайших улицах я не видел.

Америка — страна бога торговли. Есть улицы, где только торгуют: километры витрин, зазывающих то крикливо, то вкрадчиво, то с деланным равнодушием, то нахально.

Статистика подкрепляет зрительные впечатления: каждый пятый работающий американец прямо или косвенно занят в торговле.

Пожалуй, первое, что приходит в голову, когда узнаешь эти цифры: «Вот здорово!» Какое удобство, какая экономия времени у домашней хозяйки: что ни шаг — магазин!

Сознаюсь откровенно: магазинные витрины интересуют меня и дома и за границей. Я не только пишу книги, но и хожу за хлебом, выбираю ткань на брюки, думаю, что купить жене или сыну ко дню рождения.

Стоит ли отмахиваться от описания мелочей чужого быта, делать вид, что ты «выше» всего этого? Может, лучше разобраться, действительно ли так хорошо то, что, по рассказам залетного гостя или рекламного журнала, кажется таким очевидно заманчивым?

Взглянем-ка на вывески, витрины, на расторопных продавцов не только глазами школьника, который спешит по своим делам. Он-то рад-радешенек, что за три минуты может выполнить просьбу матери — купить кое-что к чаю. Посмотрим на всё глазами человека, который в конце месяца кряхтит над счетами магазинов и записями семейных расходов.

А американцы кряхтят. И чем дальше, тем сильнее.

Главное развлечение американцев не карты, не кроссворды, не запутанные загадочные картинки, а типичная национальная игра, особенно популярная в конце каждого месяца: сведение концов с концами.

Вернемся к цифрам и поразмыслим над ними.

Итак, каждый пятый — в торговле. Конечно, это очень нужное для общества дело. Но не слишком ли много американцев занимаются им? И все ли они действительно облегчают жизнь покупателю?

В крупном американском магазине все хорошо продумано и механизировано. Американцы ввели самообслуживание раньше нас. В продовольственном универмаге «супермаркит», схожем с нашим «универсамом», покупатель катит перед собой легкую тележку, нагружая ее заранее взвешенной, расфасованной, упакованной снедью. Стандартные цены написаны на каждом пакете. Кассир у выхода легко подсчитывает сумму. Никаких дополнительных контролеров нет.

— Мей ай хелп ю? Могу я помочь вам?

С этим любезным предложением в крупном универмаге продавец подойдет к вам разве лишь в отделе готовой одежды, чтобы примерить пальто и радостно сообщить, что оно сшито ну прямо на вас.

Иногда люди терпеливо ждут у прилавка, пока милая девушка в яркой синей блузке, украшенной эмблемой фирмы, занимается с пожилой, медлительной леди. Кстати, если продавец уже занят с кем-либо, другой покупатель не оторвет его от дела даже самым пустяковым вопросом вроде: «Скажите, пожалуйста, найдутся у вас вон такие коричневые туфли большего размера?» По привычке я пытался спрашивать что-то через голову других покупателей. Те смотрели на меня с недоумением, а продавец не удостоил ответом.

Позвольте, а как же со множеством людей, занятых торговой деятельностью? Казалось бы, они должны чуть, ли не встречать каждого покупателя у дверей, вести под руки к креслу и наперебой раскладывать перед ним товары.

Где же вы, господа? Не задерживайте покупателей! Пожалуйте из статистических таблиц к прилавку!

Не могут они пожаловать. Быть занятыми в торговле и торговать — не одно и то же. Сотни тысяч людей, приписанных статистикой к торговым делам — например, рекламные агенты, — не обслуживают покупателей. Их дело — отбить покупателей у конкурента и заманить в свой магазин.

Этим людям хорошо платят; за то, что они приносят барыши своей фирме и вредят соседней. Покупателю от них никакой пользы. Но именно он, покупатель, оплачивает легионы этих ловких, пронырливых господ. К каждой продаваемой вещи присчитывается несколько центов, а иногда и долларов только потому, что «Ф. У. Вулворт» конкурирует с «Р. Г. Мейси». Платит покупатель.

Американские экономисты давно говорят, что бессмысленное обилие магазинов, торгующих одними и теми же товарами, означает национальное расточительство. Ведь без прибыли никто торговать не хочет. Все свои расходы владелец магазина раскладывает на товары. Покупатель по привычке, а чаще из-за необходимости брать в долг, в кредит пользуется обычно одним «своим» магазином. Но, сам того не желая, он косвенно оплачивает при каждой покупке и долю расходов, вызванных тем, что рядом с этим полупустым магазином есть два полупустых магазина конкурентов.

Велики ли, однако, все эти наценки? Может, о них и говорить не стоит?

Стоит! У некоторых товаров розничные цены в два и три раза выше стоимости их производства!

Потребность народа и его покупательная способность — разные вещи. Холодильники или телевизоры застаиваются в витринах Нью-Йорка не потому, что у каждого американца на кухне всегда готовы напитки со льдом, а в гостиной по голубому экрану мчатся ковбои и перестреливаются гангстеры. Многим нужны и холодильники и телевизоры. Купить хочется, а где взять столько денег?

Американский рабочий, производя с каждым годом все больше товаров, не становится при этом настолько богаче, чтобы значительно увеличивать свои покупки. Разница оседает в миллиардных прибылях монополий.

Американские торговцы продают не только за наличные, но и в кредит. Это им и выгодно и необходимо. Продавая в долг, торговец старается искусственно увеличить сегодняшнюю покупательную способность населения, сбыть излишки.

Покупая в кредит, человек гонит от себя тревожные мысли. Он надеется на «авось». Ему мерещится снижение цен, повышение заработка, уменьшение налогов. Он не хочет думать о безработице.

Но безработица остается. Налоги и цены растут быстрее, чем заработки. А раз это так, то платежи за купленные вчера в долг вещи снижают сегодняшнюю покупательную способность населения. Одним словом, «хвост вылез, нос увяз».

От покупок в рассрочку американцы по уши в долгах. В 1968 году они были должны за купленные в рассрочку вещи свыше ста десяти миллиардов долларов!

* * *

— Вздор! Кто вам это сказал?

Мы сидели в кафетерии «Хорн и Хардат» на углу Сорок второй улицы и Третьего авеню. Впрочем, мы могли сидеть в кафетерии Хорна и Хардата на любой другой нью-йоркской улице: это решительно ничего не меняло бы.

«Хорн и Хардат» всюду, и все их заведения очень схожи. Разница лишь в видах за окном и в раскраске стен. В кафетерии, где сидели мы с Майклом, одна стена была даже расписана: Нью-Йорк в начале века, надземная железная дорога и первые автомобильчики, напоминающие коляски.

— Кто вам это сказал? — повторил Майкл даже будто с угрозой. — Равнодушны к еде? Уверяю вас, американцы любят поесть ничуть не меньше, чем вы, русские.

Глядя на двойной подбородок Майкла, легко этому поверить. Когда Майкл встает на весы, стрелка, содрогнувшись, перескакивает далеко за пределы веса среднего американца: мой знакомый весит свыше ста килограммов.

— Возьмите наши книги о еде и здоровье, — продолжал Майкл, — вы прочтете там, что главная причина ожирения — неудачи и волнения.

— Майкл, видимо, я вас плохо понял…

— Отлично поняли. Да, при жизненных огорчениях американец ищет в пище удовлетворение и забвение. Что вы смеетесь? Ну конечно, вы там у себя пишете, что у нас не хлеб, а вата, что американец не ест, а заправляется горючим…

— Майкл, дорогой, я же в этом кафетерии не первый день, вижу, что едят и как едят.

Но Майкл считает, что кафетерий не очень типичен для американского образа жизни. Хороший ресторан — другое дело.

Тут уж протестую я. Кафетерий не типичен?! Это почему же? Я встречаю здесь самых разных людей. В кафетерии газетные волки из редакции соседней «Дейли ньюс» торопливо пожирают сочные бифштексы. Сюда приходят студенты высшей коммерческой школы. Здесь завтракают ребята, возводящие небоскреб на противоположной стороне улицы, клерки ближайшего отделения Первого национального банка и конторы нефтяной компании «Сокони-мобил». Короче говоря, люди разного достатка. Кого еще нужно? Миллионеров? Нельсон Рокфеллер, насколько я знаю, действительно предпочитает есть омаров в другом месте, но…

— Согласен! — прерывает Майкл. — Убедили. Давайте наблюдать. Кстати, вы мне напомнили с вашим Рокфеллером и омарами… Посетитель подзывает официанта: «Мне подали омара без клешни. В чем дело?» — «Сэр, омары у нас настолько свежи, что устроили настоящую войну на кухне. Они дрались клешнями, сэр». — «Да? В таком случае обменяйте мне этого пострадавшего на одного из победителей».

Майкл устраивается поудобнее. Наблюдать так наблюдать. Но пока — еще кое-что о кафетерии.

Работают в нем преимущественно фокусники. Вон недалеко от входа фокусник в разменной кассе. Вы протягиваете доллар — и в одно из углублений мраморного прилавка тотчас со звоном летит дождь монет: несколько «никелей» — пятицентовиков, «даймы» — монеты в десять центов, «квотер» — монета в двадцать пять центов.

Не успели вы сгрести их ладонью, как металлический дождь звенит уже в соседнем углублении, перед вашим соседом, и фокусник вместо традиционных «айн, цвай, драй» произносит повелительно: «Некст! Следующий!»

А остальные фокусники — в расчетных кассах. Пересчитать за четверть часа все яства на подносах трехсот спешащих людей у двух касс — это дано не каждому смертному!

Метнув молниеносный взгляд на заставленный поднос, седовласая миссис бросает:

— Два доллара двадцать семь центов. Благодарю вас, сэр!

Ее глаза — уже на следующем подносе, а тем временем она, не глядя, отсчитывает вам сдачу, вертит рукоятку автоматической кассы, протягивает чек с обозначением уплаченной суммы и приветливо улыбается постоянному посетителю за вашей спиной:

— Два девяносто два. Сегодня отличная погода, не правда ли, сэр?

Какого же напряжения требует здесь работа кассира! Я видел нечто подобное только в цирке, где гастролировал когда-то «человек — счетная машина».

Тот, кому совершенно некогда, мчится к стене-автомату. Там в три ряда стеклянные окошечки. Щель проглатывает ваши «даймы», и окошечко, щелкнув, открывает доступ к кексу или запеченным бобам.

Если монеты проглочены, но окошечко не щелкает, а кнопка «возврат» не желает отдавать монеты, американец поднимает страшный шум. Он колотит кулаком по стенке. В окошечке на фоне бутерброда с колбасой появляется испуганное лицо, слышатся извинения, и стекло торопливо приоткрывают изнутри самым кустарным способом, с помощью пальца.

Мы с Майклом сидим возле колонны. Стеклянные двери-вертушки почти недвижны: завтрак уже окончился, до ланча далеко.

Итак, мы наблюдаем.

По соседству какой-то человек, скрестив под столиком ноги, дремлет, ловко полуприкрывшись газетой. Очки сползли на нос, но издали ничего не заметно. Голова наклоняется ниже, ниже… Человек вздрагивает, выпрямляется, косит глаза в угол, где стоит зоркий и строгий администратор.

К столику напротив нашего присаживаются парень с девушкой. Девушка взяла салат, парень — котлеты с гарниром. Но что, кроме помидоров, на тарелках у наших соседей свежее? Все либо замороженное, либо консервированное. Богатая Америка, говорю я Майклу, могла бы позволить себе роскошь не держать мясо замороженным по два года и не начинять каждый кусок химическими препаратами. Ведь продукты подкрашивают, обесцвечивают, можно сказать, гримируют. Всюду пищевая косметика, свыше тысячи разрешенных правительством химических примесей! Некоторые сорта хлеба делают «черным», сдобу и масло желтят, в чай добавляется коричневая краска, чтобы выглядел крепким. При откорме индеек, говорят, применяется даже мышьяк…

— Кажется, мышьяк уже запрещен, — замечает Майкл. — Вообще у нас за всем этим строго следят. Есть особая инспекция. Зато у вас…

Майкл считает, что мы не умеем показывать товар лицом. О эта русская упаковка! Она не привлекает, не притягивает. И еще: русские едят слишком много хлеба, много картофеля, редко пьют фруктовые соки.

Действительно, в Америке к завтраку — стакан сока, ланч — с соком, к обеду — тоже сок. Соки разные и всегда холодные, со льда. Стакан сока, кока-колы, лимонада, молока, чашка кофе, чая стоят в кафетерии одинаково.

— Майкл, вы часто обедаете в кафетерий или в ресторане?

Нет, он предпочитает готовить сам. В Америке это просто. Есть, например, блюда «Вари в упаковке». На самом деле их даже варить не надо, они уже сварены, а пакет кладется в кипящую воду только для разогревания.

Я не пробовал блюд «Вари в упаковке», но читал результаты обследования подобных продуктов. Группа американских врачей пришла к выводу, что во многих из них питательных веществ «не больше, чем в глотке виски», а витаминов меньше, чем в корме для лошадей и собак!

Но, может, эти блюда вкусны?

Майкл колеблется. Ничего, есть можно, если, конечно, добавить разные специи.

— Скажите, какое из здешних блюд настоящее национальное? Ну как, например, у нас щи.

Майкл оглядывает витрины:

— Вот! Памкин-пай!

Я так и знал: пирог с тыквой. Популярность тыквы необыкновенна. Ее оранжевый шар со смеющейся рожицей можно увидеть среди игрушек, на картинках, на плакатах; есть даже фонарики-тыквы. И конечно, ярчайшие, светящиеся тыквы вопиют с окон кафетерия: «Сегодня свежий тыквенный пирог!»

Дыня здесь не десерт, а закуска. На тарелку с ветчиной кладут несколько ягод спелой клубники. Перед обедом иногда жуют специально подаваемые конфеты. Правда, это в хороших ресторанах, а не в кафетериях. Зачем? «Для аппетита»…

Между тем кафетерий постепенно заполняется. Две девушки пьют кофе. Перед ними тарелочки с фруктовым салатом. Четверо рабочих закусывают куда основательнее: чашечки густого томатного супа, булочки с маслом, кукурузные оладьи с горячей патокой в крохотных горшочках, котлеты. Недостает запотевших стаканов с холодным пивом, но в кафетериях не продают спиртное.

Старушка берет стакан молока и пирожное. Ест медленно, смакуя каждую крошку. После некоторых колебаний идет к автомату, долго заглядывает в разные окошечки и выбирает маленький кренделек с корицей. Молоко допито, жует всухомятку.

Господин принес поднос, заставленный снедью. Ест, уткнувшись в газету. Отставляет тарелку с жарким, принимается за яблоко, облитое красной глазурью. К его столику подходит высокий человек, что-то спрашивает. Господин, не глядя, кивает. Человек забирает тарелку, уносит ее на свой стол, где приготовлена булка. Он ловко обрабатывает кость, срезая оставшееся мясо, подбирает хлебом соус…

Майкл косится: заметил ли я?

— Вам, конечно, всюду мерещатся безработные, — говорит он. — А может быть, это наркоман? Просадил все деньги на героин, теперь собирает объедки.

Нет, едва ли тут виной наркотики! На посетителе старый, но выутюженный костюм. Из нагрудного пиджачного кармана высовывается даже уголок белого платка. Похоже, что на этот раз платок — выкинутый белый флаг: человек сдается, сломленный огромным равнодушным городом.

— Кажется, мы засиделись, — говорит Майкл. — Недалеко, за углом, французский ресторан. Луковый суп там — объедение!

* * *

Ранним воскресным утром центр Нью-Йорка мертв. Закрыты магазины и даже газетные киоски: продажа воскресной газеты начинается в субботу вечером. Туристы еще только собираются стайками у подъездов гостиниц, энергично приветствуя друг друга.

Одну осень я жил в комнате с окнами на Сорок третью улицу, совсем не схожую со своей шумной соседкой. «Тюдор» переглядывается там со старым жилым домом.

Сумрачный осенний день встречают в этом доме с электрическим светом. По воскресеньям сидят в подтяжках за кофе, роются в газетах, ласкают кошек, штопают носки, вытирают пыль тряпкой, гудят пылесосами.

Ближе к полудню кое-кого ждет воскресный скромный пир с соседями, когда хозяйка печет торт по рецепту покойной матушки или колдует над особым чаем: сначала заваривает крутым кипятком, потом охлаждает в холодильнике, пересахаривает до приторности и в заключение выжимает в каждый стакан сок целого лимона. Сегодня пир, кажется, в квартире, где на окнах красные герани. В следующее воскресенье, возможно, будет у соседей, которые в самую холодную погоду спят с открытыми окнами. Там на подоконнике гуляет иногда жирнющий ангорский кот.

Но какие пиры с соседями у гостиничного жильца? Плетусь в кафетерий. Пусто, слышно, как гремят подносы. С утра и кассирши не прочь поболтать с завсегдатаями.

Сегодня этим господам некуда спешить. Они неторопливо присматриваются к витринам, придирчиво выбирают столик, развертывают газету и… по привычке мгновенно уничтожают все, что наставлено на подносе. Раз навсегда выработанный ритм утренней заправки мешает смаковать недожаренный, сочащийся кровью кусок мяса и хрустящие листья салата. Все уничтожается мгновенно, и какое-то время посетитель сидит даже с несколько растерянным видом. Он не знает, куда девать руки и время. Потом сует монетки в отверстие автомата и пьет второй, праздничный стакан кофе. А дальше что?

В самом деле, что дальше? В обычные дни мистер Смит, закончив заправку, спешит в контору, чтобы делать свои или чужие деньги. Он занят, он подобие хорошо отрегулированной машины, которая не может, не должна останавливаться даже на минуту. А в воскресенье?

А в воскресенье у мистера Смита наступает то особое состояние, которое американские исследователи называют «страхом свободного времени», «неврозом удовольствий» и еще как-то посложнее. Алексей Максимович Горький, еще в начале века насмотревшись на унылое недоумение, почти тревогу, заметные на лицах американцев по воскресеньям, сказал просто: научив людей работать, их не научили жить, и поэтому день отдыха является для них трудным днем.

Мистер Смит бесцельно топчется у витрин закрытых магазинов. Постоял у окна, густо населенного пиджаками, рассматривает в соседнем цветные водопады галстуков. Скучно… Может, пойти на Таймс-сквер?

Но знаменитый перекресток Сорок второй с Бродвеем тоже пуст. Ветер крутит смерчи из газетных листов, обрывков оберточной бумаги. Однако Таймс-сквер уже орет. Из открытых дверей сувенирных лавчонок несутся зазывные звуки магнитофонов, пущенных на полную силу.

В некоторых лавчонках владельцы стараются создать впечатление, что они по меньшей мере прогорели на бирже и сегодня, именно сегодня, только сегодня, вынуждены по баснословно дешевым ценам распродавать свои превосходные товары.

Вот витрина с небрежно приклеенными газетами, где от руки чернилами крупно намалеван отчаянный призыв: «Хелп! Клоуз аут!» — «Помогите! Закрываюсь!»

Внутри — разломанные картонные ящики, обрывки веревок и прочий мусор, разбросанный по полу. Все признаки спешной ликвидации дел. Еще бы! Владелец поднаторел в этой роли. Целый год изо дня в день он симулирует банкротство и срочную распродажу, ловя на эту удочку простаков, перед отъездом из Нью-Йорка запасающихся сувенирами.

Есть ли на свете сувениры безвкуснее и однообразнее нью-йоркских? Бронзовые статуи Свободы и бронзовые же Эмпайры всех размеров, открытки с подкрашенными выпуклыми изображениями той же Свободы и Эмпайра, пепельницы с барельефами Свободы, термометры, вделанные в позолоченные Эмпайры…

Таймс-сквер предлагает вам развлечение — «музей занимательных вещей». Гигант ростом с Петра I, в чалме, широких восточных шароварах и роговых очках, для рекламы торчащий у входа, с молчаливым презрением смотрит на пигмеев, сующих деньги в окошечко кассы.

Над экспонатами всюду надписи: «Хотите — верьте, хотите — нет». Посетителям показывают голову миссионера, попавшего к дикарям, копии «Орлова» и «Великого могола» — знаменитейших бриллиантов мира, двухстворчатую «железную деву» с острыми ножами, которые вонзались в тело казнимого, топоры для отрубания рук и вообще полный набор орудий пыток, сапоги 168-го размера. Тут же горящие фальшивыми самоцветами мифическая астраханская и сибирская короны, копия короны Николая II, чучело двухголового теленка.

А теперь куда? Может быть, в кино?

Кинотеатры заняли обе стороны Сорок второй улицы возле Таймс-сквера. Электрическую энергию тут тратят расточительно, но без выдумки. Света бессмысленно много. Перед входом в каждый кинотеатр предлинный, нависающий над тротуаром балкон, весь утыканный лампочками. То же и на другом балконе. Лампочки высвечивают названия фильмов и имена популярных артистов, рекламные фото и афиши с краткими зазывающими надписями.

Фильм «Спасибо дураку». О нем: «Тут полуправда и исковерканная жизнь, горькая любовь и страшная ненависть, которые делают день опасным, а ночь — кошмарной».

Не хотите смеси полуправды с горькой любовью?

Тогда посмотрите фильм «Царь царей», снятый по сценарию четырех авторов: евангелиста Матвея, евангелиста Марка, евангелиста Луки и евангелиста Иоанна. Он рассказывает о жизни Иисуса Христа от рождения до распятия на кресте. Натурные съемки сделаны в Палестине. В массовых сценах снимались десятки тысяч человек. Критики с редкостным единодушием признали высокое качество цветной пленки, на которой снят фильм, однако отметили, что образы Понтия Пилата и трех разбойников можно считать спорными, не вполне соответствующими замыслу четырех сценаристов-евангелистов.

Я не видел в кинотеатрах никогда не спящего квартала фильмов о нашей стране. Но такие фильмы есть. Вот содержание одного из них, поражающее глубиной замысла и высокой осведомленностью Голливуда о всём происходящем в нашей стране. Привожу его в газетном пересказе — правда, иронически-пародийном.

Молодому американцу поручено вывезти в «царство свободы» видного советского ученого. Ученый обитает в подмосковной деревушке Пассейк-на-Дону, возле безлюдного холма, на котором до революции жили два князя, некие братья Карамазовы. Сторожит ученого русская красавица Наташа Наташевич. Она секретный агент. Однако сердце у нее не камень, и Наташа Наташевич влюбляется в красавца американца. А влюбившись, решает бежать вместе с возлюбленным, прихватив для компании и крупного ученого. Ловко переодевшись коллективными фермерами, все трое благополучно переходят границу.

В Америке есть хорошие фильмы. Некоторые из них мы видели на фестивалях, часть обошла все экраны страны. Но хороших фильмов мало. Можно неделями кочевать из одного кинотеатра в другой, так и не увидев ничего стоящего.

В квартал, не знающий сна, мы отправляемся сегодня вдвоем.

В качестве опытного, прожженного нью-йоркца я веду туда впервые попавшего за океан журналиста. Он молод — друзья зовут его просто Димой, — впечатлителен, много читал об Америке. Теперь хочет видеть все собственными глазами и как можно скорее.

Погода сегодня не для прогулок, но Диме неймется.

— Ну прошу вас… Может, такая погода будет все две недели. Я ведь только на две недели.

Идем. Серо-желтое вечернее небо сеет мелкий дождичек. На мокром асфальте блики всех оттенков.

— Давайте так, — предлагает Дима. — Вот мы с вами провинциалы из штата Висконсин. С долларами у нас небогато, но мы решили посмотреть все, о чем можно будет потом рассказать в семейном кругу. Идет? О-о! Что это такое?

Он бросается к ярко освещенному окну нью-йоркской забегаловки. Прямо у окна двое кудесников-итальянцев с черными усиками и потными лицами показывают трюк. Раскатывают кусок теста; подбрасывая в воздух, растягивают его все тоньше и тоньше. Вот он взлетает уже выше головы, полупрозрачный на свет. Вот, наконец, шлепается на стол. Немедля его намазывают взрывчатой смесью перца, тертого сыра и томатной пасты, суют на жаркий огонь. Три минуты, и пицца — итальянский пирог — попадает уже под нож. А кудесники хватают следующий кусок теста…

— О-о! — стонет мой спутник. — Попробуем, а? Глупо не попробовать.

Я и сам давний поклонник чудесной пиццы. Обжигаясь жаром теста и перцем начинки, пожираем треугольные ломти.

Дима тянет меня за рукав: нечего, мол, терять золотое время, раз пицца съедена. Выходим в раскрашенную вечерними огнями плотную сырость. Интересно, а вот что в этих маленьких лавчонках-щелях?

В щелях торгуют табаком, сувенирами, галстуками. Над одной витриной скромная вывеска: «Галстучный центр мира». Другая завалена поддельными индейскими амулетами, изготовляемыми для торговцев всех стран в Японии. Тут «трубки мира», кисеты, томагавки, головные уборы вождей с перьями из синтетического волокна.

— Давайте спросим парочку скальпов! Есть у них скальпы, как вы думаете? — смеется Дима.

Заведение «Увлекательные игры». Двери распахнуты; оттуда несется ржание и повизгивание джаза.

— Зайдем, а? — тянет Дима. — Почему бы нам не развлечься? Или вы уже пресытились здешними развлечениями, сознайтесь?

— Ничего интересного, — небрежно говорю я. — Но если вы хотите…

Большой заплеванный зал с бетонным полом. Это как бы продолжение улицы. Все заставлено автоматами, готовыми погрузить вас в пучину удовольствий.

Дима застывает перед стеклянной будкой, где разложила карты гадалка-цыганка, изготовленная не без мастерства в натуральную величину. Черный кот весьма зловещего вида примостился возле ее руки. «Что-то скажет бабушка?» — написано на будке.

— Да, так что же она скажет? — вопрошает Дима.

— Ничего-то она не скажет, пока вы не сунете вот сюда монету.

Звякнула монетка — и, глядите, оживилась бабушка, грудь алчно вздымается, руки ворошат карты! И кот за те же деньги выгнул спину.

— Но что же она молчит? Очень даже нехорошо с ее стороны! A-а, она отвечает в письменном виде!

Дима хватает кусочек картона, выскакивающий из щели с боку будочки. На нем изображена ладонь с таинственными линиями. Старая цыганка тотчас разгадала характер моего спутника с проницательностью, которой позавидовал бы каждый.

«Ваша рука показывает, — было написано на карте, — что вы очень любите наслаждаться радостями жизни. Поэтому и ваши сны бывают такими странными.

Ваши счастливые дни — воскресенья, четверги и тот день в каждом месяце, который соответствует дню вашего рождения, за исключением месяца до и после месяца вашего рождения».

— О-о, видите, воскресенья и четверги, — радуется Дима. — Сегодня как раз четверг. Было бы глупо не попробовать…

И он кивает туда, где леди и джентльмены дуются в пин-болл. Они сидят у наклонных столов вдоль стены и закатывают шарики в лунки. Надо закатить так, чтобы образовалась определенная комбинация.

Я, признаюсь, никогда не понимал, что влечет сюда игроков. Рассчитать движение шаров довольно мудрено. Значит, игра вслепую со счастьем? Но азарта незаметно, физиономии игроков скучные-прескучные. А счастье… Что за счастье выиграть дурацкую вазу, палку для гольфа, бронзовую Свободу или набор открыток? Должно быть, просто убивают время.

— Нет, — я решительно взял Диму за локоть, — давайте уж в следующий счастливый день, предсказанный вам цыганской бабушкой.

Мы направились было в комнату, где давал представления «Блошиный цирк профессора Хеклера». Но Дима сказал, что его не устраивает балаганное зрелище уездной ярмарки прошлого века. Его влечет к современной технике. Он потащил меня к аттракциону «Лунная ракета». Влез в кабину, взгромоздился на сиденье и стал двигать рычагами, пытаясь прилуниться. Сквозь окошечко иллюминатора перед ним мерцал холодный лунный пейзаж. Я-то прекрасно знал это, потому что однажды тоже не утерпел…

После успешной посадки на Луну Дима решил отовариться жетоном, прикалываемым к пиджаку или пальто. Тут были всяких размеров, рассчитанные на любой вкус и на любые жизненные ситуации: «Я ненавижу работу», «Давай потанцуем», «Я рожден для скандала», «К черту школу!», «Мне надо, чтобы меня любили».

Дима выбрал жетон размером с блюдечко для варенья, с надписью: «Я ненавижу работу».

— Прицеплю при случае, — сказал он, расплачиваясь. — Но вы говорили, что где-то здесь торгуют всякой чертовщиной?

На этот раз мы не просто открываем дверь — мы попадаем в мир черной и белой магии. Тут по-настоящему следовало бы держать филина на жердочке, желтый череп у кассы и седобородого звездочета за прилавком.

Небоскребы начисто лишены привидений, которые водятся в самом захудалом замке доброй, старой Англии. Обитатель же квартиры с автоматической посудомойкой и цветным телевидением испытывает иногда тягу к общению с потусторонним миром, к чему-то таинственному и необъяснимому. Тогда он идет в такую вот лавочку и покупает для начала «Энциклопедию оккультизма», посвященную спиритизму, магии и демонологии. Он сносится с колледжем астральной науки. Он узнает адреса наиболее знаменитых спиритов, умеющих вызвать дух умершего через десять минут после начала сеанса. Он звонит в один из двухсот нью-йоркских оффисов предсказателей судьбы и гадалок, чтобы договориться о часах приема.

В лавочке, куда я привел Диму, на видном месте красуются: «875 толкований различных сновидений», «Ключ к астрологии», «Мир снов», «124 случая успехов в жизни в результате верного понимания снов», «Звездный путеводитель (знаки Зодиака)».

Но главный, наиболее ходкий товар — гороскопы, от совсем тоненьких книжечек до томиков размером в детективный роман средней величины.

— Но ведь это же средневековье! — восклицает Дима. — «Наш микрофон установлен в лавке известного нью-йоркского снотолкователя и составителя гороскопов». Вот бы закатить такую передачу по московскому радио! Но давайте купим книжечку, а?

Решено: покупаем мой гороскоп. Не персональный — это дорого. Нам бы попроще, подешевле…

— Могу я помочь вам? — спрашивает продавец. — Мистер хочет гороскоп? Когда мистер родился?

— Я? Тридцать первого декабря.

— О, под Новый год! Вы Козерог!

— Простите?

— Вот, мистер, гороскоп, который вам подойдет. Видите? «Для родившихся между 21 декабря и 9 января». А это знак Козерога, видите? Вы родились под знаком Козерога.

В черном кружке на ярко-красной обложке изображено нечто вроде знака извлечения корня, но верхняя линия причудливо загнута рогом. «Гороскоп и анализ характера». Это крупно. А помельче: «Предсказания на будущее лично для вас по месяцам и дням. Здоровье, работа, богатство, любовь, красота, путешествия, женитьба, удачные часы и дни бизнеса».

— Сейчас мы точно узнаем, когда вы должны начать скупку земельных участков в Калифорнии, — подмигивает мне Дима. — О, но, сэр, вы не должны упускать свой час удачного бизнеса!

Гороскоп для начала обрисовывает мой характер. Он настаивает на моем честолюбии и твердости в решениях, на том, что я никогда не удовлетворяюсь достигнутым и стараюсь делать свой бизнес как можно лучше.

— Гороскоп вам льстит! — веселится Дима. — Смотрите, что тут дальше: «Если вы сильный Козерог, у вас светлый ум». Но должен вас огорчить: кроме светлого ума, рождение под знаком Козерога грозит вам некоторыми неприятностями. Тут прямо сказано: «Вы можете страдать от недостатка кальция, и это сказывается на зубах. Вас могут беспокоить кожные проблемы». Сознайтесь, вас действительно беспокоят кожные проблемы?

Продавец смотрит на нас с выражением крайнего неудовольствия. Он не понимает, что именно мы говорим, но ему не нравится наш смех: черная магия — штука серьезная и смеяться тут не над чем.

— Извините, господа, — говорит он, — я подумал, может, лучше завернуть эту книгу в пакет, ведь на улице дождь? Или господам угодно еще что-либо?

Это вежливый намек. Мы поблагодарили и вышли. Дима снова посерьезнел. Он сказал, что, побывав в таких вот лавчонках, можно потерять всякое уважение по меньшей мере к нью-йоркским книгоиздателям.

Я просил его не торопиться с выводами. Неверно думать, будто американские книжные магазины торгуют преимущественно сонниками, комиксами, гороскопами и прочей дрянью. В Нью-Йорке есть первоклассные книжные универмаги, где можно купить переводы любых классиков мира, превосходно изданные монографии, веселые и красочные книги для детей.

Всего в двухстах шагах от этих лавчонок, на той же Сорок второй улице, издательство «Мак-Гроу хилл» предлагает в своем магазине множество технических книг по всем отраслям знания, солидных книг, в том, числе и переведенных с русского, потому что, например, наши учебники и труды по теории математики считаются здесь классическими.

— Да, разумеется, — кивал головой Дима. — Но «Ключ к астрологии»! Нет, это все-таки черт знает что!

…Думаете, Нью-Йорк поумнел с тех пор, как мы с Димой окунулись в царство черной магии? Ничуть не бывало!

В начале 1970 года действовало уже несколько фирм, специально занятых предсказанием судьбы и составлением гороскопов. Одна из них открыла отделение даже на Эмпайр стейт билдинге. Дело поставлено с размахом, сочетающим чертовщину и самую современную технику: за пять долларов гороскоп составляет… электронно-вычислительная машина.

Кустарям-прорицателям надо платить дороже. Персональный гороскоп стоит теперь 20 долларов. И наверное, цены еще вырастут: спрос уже превышает предложение, по утрам у пятидолларовых машин-прорицателей выстраиваются очереди.

* * *

Это было в мой первый приезд за океан.

Как-то вечером я шел знакомой дорогой по улице, где вдоль всего квартала тянулся забор, за которым обычно слышался скрежет стальных экскаваторных ковшей. Теперь забор сняли. Прохожие толпились у края выдолбленного в скале глубокого котлована. Его огородили веревками наподобие огромного боксерского ринга. Посредине вздымался кран с квадратной платформой на крюке. В центре ее сверкал «крайслер» модели будущего года — мечта автомобилистов. Часть платформы занимал зонт, какие ставят в летних ресторанах. Он прикрывал столик с начатой бутылкой виски.

Возле автомашины в скрещении прожекторных лучей стоял человек с микрофоном. Чувствовал он себя на редкость непринужденно и болтал так свободно, будто его не подвесили черт знает куда, на раскачиваемую ветром площадку, а привели в уютную, привычную студию. Это был, как выяснилось минутой позже, Тэд Браун, один из популярных американских радиокомментаторов.

— Что я здесь делаю? Вы скажете — реклама? Ничего подобного, друзья мои! Тэд Браун скромен, как лесная фиалка, цветущая в тени вязов! Я просто хочу привлечь ваше внимание к тому, что делается у моих ног. Вы знаете, что здесь будет построен отель «Американа» — первый большой новый отель, который строится в нашем городе за последние тридцать лет. Да, две тысячи комнат! Но знаете ли вы, что пятьдесят два эскалатора — и ни одним меньше — будут поднимать вас в самый большой в Нью-Йорке танцевальный зал «Американы»? А бассейн на двадцать третьем этаже — плавайте в любую погоду! Вы хотите знать еще что-либо об отеле «Американа»? Спрашивайте, и Тэд Браун ответит вам!

Из толпы тотчас закричали своему любимцу:

— Тэд, спускайся лучше к нам! И захвати бутылочку!

— Эй, Тэд, это твоя машина?

— Тэд, старина, долго ты будешь висеть на этом сквозняке?

Тэд ловил вопросы, как мячики. Он живо поворачивался на своей шаткой платформе к каждому из кричавших, протягивал руки, кивал головой: понял, мол, понял.

— Сколько я буду здесь висеть? Главный вопрос! Тот, кто угадает это, получит «крайслер». Славная машина, правда? Да, да, я не шучу. Пройдите на угол и получите бланк. Проставьте там в клеточках, сколько дней, часов, минут, секунд я буду находиться в воздухе, не забудьте свое имя, адрес, телефон. Никакого обмана! Заполните бланк и опустите в красный ящик вон там, под флагом. Скажите честно, где еще вы можете выиграть «крайслер» так просто, не тратя ни цента? Только у компании «Луис-отель», которая тратит на постройку «Американы» пятьдесят миллионов долларов.

— Слушай, подскажи по-дружески, и кончим это дело! «Крайслер» пополам, идет?

— Подсказать? Ладно, так и быть. Вы все славные ребята. Тэд Браун поможет вам — настолько, разумеется, насколько это возможно. Вы не очень ошибетесь, если подумаете, что я проболтаюсь в воздухе часть следующей недели. Это не будет для вас большой подсказкой: ведь мало угадать дни — важны часы, минуты, секунды. Над этим стоит поломать голову! Но зато совсем не нужно ломать голову над тем, действительно ли «Американа» будет самым современным отелем в Нью-Йорке. А два ресторана, свой ночной клуб? А самые длинные, самые мягкие и самые удобные кровати, самые большие туалетные комнаты?

— Тэд, а как у тебя с туалетом там, наверху?

Толпа грохнула хохотом.

На углу прохожие опускали в ящик бланки, похожие на избирательные бюллетени. Вместе с бланками давали открытку, на которой был изображен Тэд Браун с микрофоном на фоне огромного отеля.

Не знаю, удалось ли кому-либо точно угадать, сколько провисит на крюке добровольный мученик рекламы. Не сомневаюсь, однако, что фирма «Луис-отель» достигла главного — наделала-таки изрядного шума на весь город. А она только этого и хотела.

Почему? Зачем? Ведь отель должны были достроить еще не скоро, а у Нью-Йорка забывчивость склеротика. Да, наверное, все забыли бы «человека в небе», если бы он не был лишь запевалой долгой рекламной кампании.

Два года нью-йоркцев приучали к мысли, что не побывать в «Американе» после того, как этот отель будет готов, почти непатриотично, что самые солидные и уважаемые люди чуть ли не за год заказывают там номера, что не зря строится лифт для президента. Позднее я видел отель готовым. Он действительно превосходен. Реклама сделала его модным. За моду хорошо платят. Жаль, что при входе в «Американу» не раздают бланки, где в клеточках догадливые посетители проставляли бы, сколько миллионов, сотен тысяч, сотен и десятков долларов прибыли получит фирма «Луис-отель» в ближайшие годы.

Американцы — отличные строители.

Как они возводят небоскребы, описано еще Маяковским: «Взяли кубический воздух, обвинтили сталью, и дом готов».

Тот, кто видел американских строителей в деле, согласится с поэтом, что они действительно сооружают дома так, будто тысячный раз разыгрывают интереснейшую, разученную пьесу и что оторваться от этого зрелища ловкости, сметки невозможно.

Америка гордится строителями. Строители гордятся своей работой и своей профессией. На заборах, окружающих стройки, надписи:

«У тебя есть пять минут? Тогда взгляни, как мы работаем».

«Если вы сердитесь на нас из-за того, что мы поднимаем шум и отчаянно пылим, то, может, потом вы будете благодарить нас за двадцатиэтажное здание, которое поднимется на этом углу».

«Выключите ваши транзисторные приемники, здесь работают экскаваторы и другие электрические машины, создающие много помех. Зато, освободив уши, вы можете дать работу глазам: право, стоит посмотреть, как закладывается фундамент этого нового здания. Итак, смотрите!»

Но как смотреть, если вокруг забор?

А сквозь специальные смотровые прорези. В некоторых местах ограда напоминает корабельный борт: на одинаковом расстоянии друг от друга, но на разной высоте прорезаны круглые застекленные отверстия наподобие иллюминаторов.

Почему на разной высоте? Чтобы могли смотреть и дети.

Шутники утверждают, что кое-где есть еще один ряд смотровых отверстий, совсем низко от земли: для собак. Пусть, мол, псы не скучают и не дергают за поводок, когда хозяева надолго прильнут к смотровым окнам.

Если одна фирма огородила котлован забором с иллюминаторами, то другая должна шагнуть еще дальше. Например, построить для наблюдателей, располагающих временем, небольшой крытый павильончик с удобными сиденьями. Там можно не спеша обсуждать действия машиниста экскаватора и спорить о том, не следовало ли сделать здание шестидесятиэтажным вместо сорокавосьмиэтажного.

Сняв трубку особого телефона, «уличный эксперт» слышит записанный на магнитофонную ленту голос, рассказывающий, что именно делается сегодня на стройке.

Вокруг одного строящегося небоскреба воздвигли целиком прозрачную ограду из небьющегося стекла. Тут уже не телефон, а громкоговорители сообщали последние новости.

Я наблюдал, как наискосок от «Тюдора» на Сорок второй улице строили новый небоскреб. Моя комната была на двадцатом этаже. На одной со мной высоте, но не в надежной незыблемости гостиничного номера, а на узких балках работали монтажники. Они чувствовали себя как дома в продуваемом всеми осенними ветрами каркасе над бездной улицы.

У них свой особый стиль в одежде. Я часто встречал этих ребят в часы ланча за столиками кафетерия и удивлялся опрятности, даже какой-то щегольской чистоте их комбинезонов, всегда выстиранных, без застарелых пятен ржавчины и масла. Башмаки на толстой подошве, не скользящей по металлу, и коричневые, тускло поблескивающие ребристые шлемы дополняли их костюм.

На монтажников (их называют «стилуоркерс»: «стил» — это «сталь», «уоркерс» — «рабочие») при постройке небоскребов работает вся техника. Они наращивают стальной скелет здания по вертикали и укрепляют основные поперечные ребра — прогоны. На эти прогоны опираются балки меньшего сечения, на которые стелют полы.

Вот кран-деррик осторожно и точно ставит на место вертикальную стальную балку. Вдоль поперечных ребер неторопливо движутся к ней люди в коричневых касках, с гаечными ключами на длинной ручке, используемой как рычаг. Эти ключи для закрепления временных болтов обычно висят на поясе сзади, в особых чехлах.

У монтажников вырабатывают автоматическую привычку держать ключ либо в руках, либо на поясе. Ведь если положишь его на балку, а потом нечаянно столкнешь, он, падая, легко пробьет даже стальной шлем.

Монтажников приучают не смотреть по сторонам, а особенно вверх или вниз. Говорят, они со временем приобретают особое свойство: без оглядки по сторонам чувствовать, ощущать, что именно происходит вокруг, инстинктивно держать под наблюдением всё таящее опасность и в то же время сосредоточиваться на каждом своем рабочем движении. А под ними — стометровая пропасть, желтые букашки-такси и крохотные люди…

Как-то иллюстрированный американский журнал напечатал очерк о двух верхолазах — индейцах из племени могаук. Ради опасного труда и хороших заработков они покинули резервацию — место, куда в свое время насильно переселяли индейцев.

Может быть, им помогла орлиная зоркость, смелость и отвага предков, но только Микки и Чинстон стали заправскими высотниками. В конце недели они ездили к родным в резервацию, чтобы помочь на ферме и половить рыбу, а в понедельник поднимались на верхотуру. В общем, оба не жаловались на судьбу, и фотокорреспондент снял их со стопроцентной оптимистической улыбкой на простодушных лицах.

А в конце очерка приписка: вскоре после того как были сделаны снимки, тяжелый трос сбросил Микки с балки. То, что осталось от парня, похоронили по старому индейскому обычаю на берегу озера, куда он приезжал к семье.

* * *

У островка Организации Объединенных Наций на Сорок второй улице своя школа. Над ней поднят голубой флаг. Она превосходно оборудована. Там учатся дети сотрудников ООН.

Другие школы в кварталах вокруг Сорок второй улицы не сразу найдешь — так они невзрачны и незаметны. Впрочем, Нью-Йорк вообще гордится своими школьными зданиями еще меньше, чем устаревшим сабвеем. Многие из них обветшали, стали тесными: население растет быстро, а новых школ долгое время этот богатый город почти не строил.

Правда, за последние годы американцы стали гораздо больше и серьезнее заниматься своими школьными делами.

Лет десять — пятнадцать назад во многих школах Америки главным считали не знания, не интеллектуальную культуру, а получение профессиональных навыков, умение приспособиться к окружающей жизни.

Один крупный ученый спросил у четырнадцатилетней девицы, что это за господин — Карл Великий? Та сделала большие глаза.

Ученый был уверен, что если бы он назвал эту девочку отсталой, директор школы возразил бы ему с жаром:

— Но это же очень милая, нормально развитая девочка, которая найдет свое место в жизни! Она лучшая барабанщица в школе и председательница школьного клуба. А два рассказа, напечатанные ею в школьном журнале? И потом, она сама сшила себе платье для нашего танцевального вечера. Уверяю вас, она совсем не плохая ученица!

Способного ученика, увлекавшегося математикой, химией, литературой, в школе обычно называли «яйцеголовым». В этой кличке был оттенок презрения. Вот «коуч» — это да!

Кто такой «коуч»? Как — кто? Капитан и тренер школьной спортивной команды, популярнейшая личность! Уж его-то, если он захочет, всегда примут с распростертыми объятиями и в технический колледж, и в университет!

Мыслящие американцы с тревогой писали: школа отстает от требований века. Их голос был услышан. Школу начали перестраивать. Поставили под сомнение истину, что домоводство не менее важно, чем математика. Усилили упор на академическую подготовку, на интеллектуальное развитие. Прибавили уроки, повысили требования. Наконец, с самых первых классов ввели особые способы определения развития и умственных способностей учеников.

Американцы вообще увлекаются всяческими испытаниями, серьезными и шуточными. Допустим, родители хотят знать, кем станет их любимое чадо. Папа кладет на стол бумажку в десять долларов, означающую страсть к накоплению, и Библию, сулящую безбедную карьеру священника. Рядом ставит бутылку виски, которая может соблазнить только будущего бездельника. Засим родители прячутся и с замиранием сердца ждут появления сына. Что-то он выберет?

Входит сын. Прежде всего берет десятидолларовую бумажку и внимательно смотрит на свет: не фальшивая ли?

— Джек будет банкиром, — шепчет счастливый отец.

— Нет, — возражает мать, — посмотри, он листает Библию!

Но тут сын со знанием дела нюхает виски, прищелкивая языком…

— Боже! Боже мой! — стонут родители.

Тем временем Джек сует деньги в карман, берет Библию под мышку и, размахивая бутылкой, удаляется из комнаты.

— Все ясно! — говорит вспотевший отец. — Он хочет стать политическим дельцом!

Но шутки в сторону. Для испытаний в американской школе сегодня используются особые тесты. Они должны определить «коэффициент умственной одаренности» Джонни или Мэри. Тестов много. Предполагается, что они помогают выявить не только способности ученика, но и быстроту его реакции, его приспособляемость к окружающему миру. Подсчет ведется по очкам или баллам.

Джонни набрал 90 баллов — ну что же, он середнячок. 110? Дорогие родители, ваш ребенок достаточно одарен. 80? Будем откровенны, от вашего чада не следует ждать многого. Поздравляем вас, у Джонни «Ай-Кью» 120! Он блестяще одарен, он далеко пойдет, уж поверьте нам!

«Ай-Кью» — сокращенное название коэффициента умственной одаренности. В том, чтобы попытаться выявить способности и склонности ребят, нет ничего плохого. Но могут ли самые подробные тесты дать верное и полное представление о действительных способностях Джонни или Мэри? Ведь если весьма одаренный от природы Джонни живет в тесной каморке и проводит многие часы на улице, зарабатывая на хлеб щеткой чистильщика сапог, ему при испытаниях трудно тягаться с менее одаренной Мэри, растущей в обеспеченной семье профессора философии.

Но главное даже не в этом. В некоторых американских школах «Ай-Кью» с первого класса разделяет ребят как бы по сортам. У них разные программы. Тем, у кого «Ай-Кью» невысок, дают задачки попроще. Со средним «Ай-Кью» — посложнее. Ну, а набравшим 120 учитель уделяет как можно больше времени и внимания.

Тем, кого зачислили в малоодаренные, легче учиться — с них меньше требуют. Но ведь и знать они будут меньше! А недостаточные знания — закрытый шлагбаум на многих жизненных дорогах.

Школа жестоко и почти бесповоротно предопределяет будущее ребят: одних готовит для поступления в колледж, других — на должности делопроизводителей, стенографисток, обслуживающего персонала электронно-вычислительных машин, третьих — для поступления на заводы, фермы, в магазины.

Верю, что мои читатели достаточно «яйцеголовые» для того, чтобы самим разобраться, как, допустим, должны чувствовать себя ребята, которым прочно, с первого класса, приклеен ярлычок «тяжкодумов»…

Моими любимыми предметами в школе были география и история. Я был разочарован, узнав, что во многих американских школах вообще не преподают географию. Есть, правда, «граждановедение», и на его уроках учащиеся получают кое-какие географические знания. Карту, например, довольно сносно могут «читать» уже пятиклассники. Но о странах, границы которых изображены на карте, даже некоторые старшеклассники знают сущие пустяки.

Майкл уверял меня, что мое пристрастие к географии вообще старомодно. Он просто не представляет парней, которые бы влюбленно рассматривали географический атлас. Подари он такой атлас в день рождения племяннику — и тот счел бы, что дядя рехнулся. Впрочем, заметил Майкл, вот история, которая внесет нужную ясность:

— Как-то в школу был приглашен один политикан — просто так, поговорить о жизни. Это был опытный оратор с хорошо подвешенным языком. Он говорил час, прихватил начало второго… «Когда я вижу ваши счастливые лица, — разливался оратор, — мои мысли уносятся в далекое детство. Почему же вы все так счастливы?» Тут он сделал эффектную паузу и заметил руку, поднятую над первой партой. «Так почему же вы счастливы? Я вижу, ты хочешь ответить нам, милый мальчуган?» — «Очень просто, — сказал тот. — Мы счастливы потому, что, если вы проговорите еще полчаса, у нас не будет урока географии». Вот видите, какого мнения средний американский школьник о вашем любимом предмете! Нет, вы неисправимо старомодны!

Среди «новомодных» дисциплин американской школы — уроки антикоммунизма. Официально предмет именуется «Американизм против коммунизма». Учителя подробно рассказывают ученикам о преимуществах американского образа жизни. Они должны разъяснять, какая это нехорошая и опасная для добропорядочных бизнесменов вещь — коммунизм.

В штате Нью-Йорк закон говорит так: «Учебные планы школ после завершения первых восьми лет обязательного обучения предусматривают курс по изучению коммунизма, его методов и пагубных последствий». В штате Миссисипи и многих других штатах учащемуся, не сдавшему курса «о природе коммунизма и той опасности, которую он представляет», не выдается свидетельство об окончании школы.

Сожалею, что мне не удалось побывать на уроке антикоммунизма. Я видел лишь некоторые учебные пособия. В одном из них Советский Союз описывался так: «Страна выглядит безлюдной и пустынной. Виднеются только огромные сторожевые вышки с мощными прожекторами и блокгаузы для солдат… В иных районах повсюду стоят заборы из колючей проволоки».

В так называемых «русских школах» — они похожи на наши спецшколы, в которых особенное внимание уделяется иностранному языку, — историю нашей страны учат по учебнику Сергиевского «Прошлое русской земли, или Краткий курс русской истории от славянских племен до захвата власти большевиками», а географию — по сочинению эмигранта Шаповалова. Наверное, можно было бы озаглавить его географический труд так: «Какой я помню Россию много-много лет назад, с добавлением к сему некоторых не вполне достоверных слухов об изменениях, происшедших там с тех пор».

А вот отрывок из учебника русского языка для студентов Массачузетского технологического института:

«Глеб Фомич — молодой агитатор с блестящим будущим. По дороге в агитпункт он распевает гимн (это по понедельникам, средам и пятницам). По вторникам и четвергам он поет какую-нибудь другую патриотическую песню.

Когда он входит в кабинет, подчиненные говорят:

— Привет нашему славному начальнику Глебу Фомичу! Он отвечает:

— Советский Союз окружен капиталистическими врагами!»

* * *

Я был — притом недолго, с экскурсией, — только в образцовой новой школе. Светлая, нарядная, она радовала глаз.

Меня никто не приглашал в ту школу, где дорогу посетившему ее мэру перебежала здоровенная крыса. Директор храбро бросился за ней с метлой. Но скандала избежать не удалось, поскольку всем было ясно, что это — одна из постоянных обитательниц школы, а не случайная гостья, которой захотелось хоть краешком глаза взглянуть на «отца города».

Это произошло в центре Гарлема, где учатся дети негров. Здание школы построили в конце прошлого века. В нем не было ни одной исправной двери. Школьники развлекались тараканьими бегами: «рысаки» гнездились всюду — в щелях облупившейся штукатурки классных комнат, в книжных шкафах и даже в партах.

Школы Гарлема — беда и позор города. Узкие окна, заслоненные соседними высокими фасадами, почти не пропускают света. В классах неимоверная теснота. Денег, которые отпускает город, едва хватает на то, чтобы кое-как латать разрушающиеся здания.

Суровой зимой 1968 года тысячи плохо одетых детей Гарлема вообще не могли посещать школу. Многие так мерзли дома, что власти разрешили им ночевать в отапливаемом военном складе.

Полмиллиона нью-йоркских школьников и школьниц, черных и белых, протестуя против тесноты, скученности в школах Гарлема и других районов бедноты, однажды не пришли на занятия. Власти, чтобы успокоить «забастовщиков», пообещали перевести часть гарлемских ребятишек из самых плохих школ в другие, расположенные в тех районах города, где живут более обеспеченные люди.

После этого директора и школьные инспекторы получили тысячи писем протеста от белых жителей, не желающих, чтобы их дети сидели рядом с неграми. Власти, однако, подтвердили свое решение.

Тогда в городе, где формально нет школ «только для белых» и «только для черных», четверть миллиона леди и джентльменов из «организации белых родителей» объявили бойкот распоряжению властей.

В 1970 году журнал «Лайф» провел опрос школьников, учителей и родителей. В «белых районах» за расовую интеграцию, за совместное обучение белых и негров, высказалось больше половины учителей и школьников, но меньше трети родителей.

Однако разве дело только в том, станет ли какая-то часть гарлемской детворы ездить из своего гетто в кварталы, где в школах меньше крыс и больше простора?

Представим, что новый, просторный и светлый первый класс заполнили двадцать белых малышей и двадцать курчавых негритят. Через двенадцать лет из этих сорока школу окончат двадцать белых юношей и десять черных. А остальные? Они отсеиваются по разным причинам. Так говорит статистика. Эта пропорция была предопределена неписаными законами американской жизни уже в тот день, когда робеющие первоклассники пришли с букетами к дверям школы.

Но и десять черных парней, получивших все-таки аттестаты зрелости, не вытянули десять счастливых билетов. Считается, что у черного Джонни втрое меньше возможности окончить колледж или университет, чем у белого.

Но допустим даже, что в один прекрасный день перед неграми сразу распахнутся двери всех высших учебных заведений. Высшее образование в Америке — это дорого, очень дорого. А средняя негритянская семья гораздо беднее белой. Где же взять деньги на учение?

Пусть Джонни из Гарлема человек железного здоровья и стальной воли. Днем он учится, а часть ночи крутит баранку такси, зарабатывая на учение и на книги. Он научился не замечать орущих ребятишек, не слышать перебранку соседей за тонкой перегородкой. Но может ли Джонни не думать, ради чего, собственно, добивается он диплома юриста или инженера?

Ведь этот диплом тоже не гарантирует ему места под солнцем. Волю, энергию черного Джонни уже сегодня подтачивает сознание, что завтра, возможно, ему скажут: место, на которое он рассчитывал, к сожалению, уже занято другим, занято белым Джонни.

Цифры неумолимы: когда родившиеся в один и тот же день черные и белые вырастут, безработных среди первых будет вдвое больше.

Неравенство белого и черного Джонни начинается со дня рождения, продолжается в школе, проходит через всю жизнь и не всегда кончается смертью: во многих южных штатах до сих пор белых и черных хоронят на разных кладбищах.

* * *

Рядом с «Тюдором» на Сорок второй улице небоскреб Ньюс-билдинг. Там посредине вестибюля медленно вращается земной шар — гигантский глобус. Часы на стенах показывают время Есех поясов. Стрелки напоминают, что когда над Нью-Йорком сгущаются сумерки, Москва уже встречает новый день. Стенные синоптические карты мира рассказывают об океанских штормах, тропической жаре, снегопадах.

Глобус вращается в углублении, похожем на бассейн без воды, и Южный полюс отражен снизу зеркальным полом. На круглой стене бассейна — надписи. Их читаешь, медленно обходя вокруг глобуса. Все они начинаются одинаково:

«Если бы Солнце было размером с этот глобус и находилось на этом месте, то…»

Автор надписей приноравливался к практическому складу ума американца. Солнечная система? Да, это грандиозно, конечно. Почитайте философов и поэтов, послушайте, что говорят астрономы. Но нельзя ли все же представить эту штуку пояснее, чтобы каждому было понятно?

Можно, пожалуйста:

«Если бы Солнце было размером с этот глобус и находилось на этом месте, то планета Меркурий была бы 1¹/₂ дюйма в диаметре и находилась бы в 500 футах отсюда, на углу Третьего авеню и Сорок четвертой улицы».

Вот теперь другое дело! Загадочные, непредставимые дали уложились в привычные житейские рамки. Значит, Меркурий был бы где-то возле автобусной остановки? Скажи-и-те пожалуйста!

«Если бы Солнце было размером с этот глобус и находилось на этом месте, то звезда Струве, крупнейшая из известных, имела бы 7 миль в диаметре и находилась бы на расстоянии 46 миллионов миль».

Эти цифры не помогали мне почувствовать величие Вселенной. Может быть, над ними следовало бы поразмыслить в сосредоточенной тиши. Но мимо глобуса, через вестибюльную вселенную, развевая полы пиджаков хвостами комет, проносились репортеры из редакции газеты «Дейли ньюс». Обгоняя их, мчались мальчишки-рассыльные, мечтающие стать в газетном мире звездами первой величины.

«Если бы Солнце было размером с этот глобус и находилось на этом месте, то Луна имела бы ¹/₃ дюйма в диаметре и находилась бы у главного входа в железнодорожный вокзал».

Луна? Я не уверен, что человек, живущий на Сорок второй улице, вообще замечает вечную спутницу Земли. Ее обычно заслоняют фасады, лунный луч слишком слаб и робок среди рекламных огней.

Проснувшись как-то ясной, холодной ночью, я заинтересовался непривычным бликом на ковре. Раздернул штору. Ниже иглы Эмпайра висела совершенно чужая для этого города бледная луна, словно позаимствованная из пейзажа с луговым раздольем и темными стогами сена. Было даже что-то тревожащее в ее появлении на ночном нью-йоркском небе.

«Если бы Солнце было размером с этот глобус и находилось на этом месте, то в сравнении с ним Земля была бы размером с грецкий орех…»

Не хочется представлять нашу планету грецким орехом. Меня вполне устраивает хотя бы этот глобус. Он напоминает школьный, выросший во много раз. Он медленно вращается, подставляя материки и океаны негреющему искусственному солнцу.

Меня с детства пленяли физические сине-зелено-коричневые карты. Политическая карта мира тоже была интересна — столько разных стран, разных красок! Но физические карты казались более живыми, близкими природе: синь морей, зелень лесов, густо-коричневые горные кряжи, желтые пески пустынь.

Не знаю, сколько лет вертится Земля в вестибюле небоскреба. Если глобус ровесник здания, то больше трех десятилетий. Возможно, за это время механизм здешнего земного шара не потребовал даже капитального ремонта: американцы умеют делать долговечные вещи. Поверхность же глобуса, наверно, не раз приходилось перекрашивать, наносить на нее новые названия и новые государства. Копия, хотя бы миллиарднократно уменьшенная, должна соответствовать оригиналу — меняющейся нашей планете.

Глобусные сутки коротки — три минуты. Проплыл Нью-Йорк, уходит в тихоокеанскую синь Американский материк, и поднимается из нее советская земля, а там и Москва…

От глобуса лучами расходятся вделанные в пол блестящие медные полоски. Геодезисты точно обозначили ими, в какой стороне от Нью-Йорка главные столицы мира: Париж, Вена, Берлин, Лондон.

Знакомый луч: «Москва. 4645 миль».

Румб Москвы наискось пересекает вестибюль. Мысленно продолжив направление медного лучика сквозь толпу бегущих за окном прохожих, сквозь стадо сгрудившихся у светофора машин, я вижу фасад дома. Своей громадой он заслонил горизонт. Если бы не было этого дома, я увидел бы справа от заветной линии небоскреб ООН. А она, эта линия, перебросившись дальше, через Ист-ривер, улетает в бесконечность морских и сухопутных миль обоих полушарий, чтобы, мелькнув над пшеничными полями и березовыми рощами, кончиться у кремлевских старых башен.

Я смотрю в сторону Москвы.

Конечно, вовсе не в знак дружбы проложен через вестибюль медный лучик московского румба. Ведь в здании — редакция одной из реакционных газет Америки. Удивительно еще, что какой-нибудь из «бешеных» не попытался выковырять, выдрать медь из пола.

Мимо, присматриваясь к странному посетителю, проходит швейцар. Ничего не спрашивая, он смотрит холодно и отчужденно: догадывается, откуда я.

Никакой он не капиталист, не милитарист, но нас разделяет стена недоверия. Под его испытующим взглядом через стеклянную вращающуюся дверь выхожу на Сорок вторую.

А ведь придет время, когда мисс Смит или миссис Портер, нью-йоркская учительница, станет показывать медный лучик московского румба экскурсии школьников, чтобы те приветливо помахали руками далекой Москве.

Раньше или позднее, но обязательно придет!