Выстрелы в Далласе. — Смерть президента Джона Кеннеди. — Взрывы после пяти. — Загадки, загадки… — Извилистые пути Ли Харви Освальда. — Убийство в отеле «Амбассадор». — Джим Гаррисон против Клея Шоу. — «Коза ностра». — Такова, Америка…

Был знойный полдень одного из тех солнечных дней, которыми иногда балует город Даллас поздняя техасская осень. На тротуарах толпились зеваки. Выделялись джентльмены в широкополых шляпах южан, с загнутыми на ковбойский манер полями.

Но вот толпа зашумела. Из-за угла Хаустон-стрит вынырнули мотоциклисты.

— Едут! Вон его машина!

Когда кортеж открытых автомобилей приблизился к семиэтажному кирпичному зданию склада школьных учебников на углу Хаустон-стрит и Элм-стрит, большие уличные часы показывали 12 часов 30 минут.

Машины двигались медленно. В воздухе замелькали флажки и приветственно поднятые руки, послышались аплодисменты.

Президент Джон Кеннеди и его жена ехали на второй машине. Впереди на мягком откидном сиденье улыбался господин с махровой белой гвоздикой в петлице. Мистер Коннэли, губернатор штата Техас, имел достаточно оснований для превосходного расположения духа: связанная с приближением новой избирательной кампании поездка президента по техасским городам началась гораздо лучше, чем можно было ожидать.

Миссис Коннэли, сидевшая рядом, вполне разделяла это мнение.

— Вы не можете сказать сегодня, господин президент, что Даллас вас не любит, — заметила она с улыбкой.

Кортеж поравнялся со складом учебников и по обсаженной деревьями площади направился к тоннелю под железнодорожным мостом.

Первый непривычный звук, раздавшийся в эти секунды, был похож на резкий выхлоп мотоцикла или взрыв хлопушки.

Джон Кеннеди, странно дернувшись, со стоном схватился за горло и начал сползать с сиденья.

— Нет, нет, нет! — мгновение спустя вскрикнул губернатор Коннэли. — Они убьют нас обоих!

Губернатор был ранен. Голова президента дернулась снова, как от удара. Из новой раны ударил фонтан крови.

— Боже, что они делают! — в ужасе закричала Жаклин. — Боже, они убили Джека! Джек! Джек!..

Она упала на багажник, инстинктивно протянув руку агенту секретной службы, подбегавшему к автомобилю сзади. Тот прыгнул в машину и толчком бросил ее на сиденье — ведь обстрел мог возобновиться. Охрана кортежа услышала с президентской машины распоряжение по радиотелефону:

— Живее отсюда! В госпиталь! Следуйте за нами!

Машины рванулись. В эти секунды радиотелефон заработал снова:

— Руф, прикрывай своего!

Но Руф Янгблад не дожидался приказаний. После первого выстрела этот опытный агент, перевалившись через сиденье четвертой машины, сбросил на пол и прикрыл своим телом вице-президента Линдона Джонсона.

— Что случилось? — приглушенным голосом спросил тот.

Агент, помедлив, проговорил очень серьезно:

— Не знаю, насколько плохи дела в президентской машине, но будьте готовы принять на себя обязанности президента…

Шесть минут бешеной гонки — и машины остановились у госпиталя. Президент Кеннеди был доставлен в одну из палат. Три опытных хирурга пытались делать все, что было в их силах. Тщетно!

В 13 часов 22 ноября 1963 года президент Соединенных Штатов Америки Джон Фитцджеральд Кеннеди скончался, не приходя в сознание.

* * *

Московская осень. Неожиданный поздний телефонный звонок:

— Только что передали: убит Кеннеди. Подробности пока неизвестны. Вы ведь видели Кеннеди, правда? Так вот, не напишете ли статью?

Я положил трубку. Убит… Застрелен на улице. И сразу в голове: почему? Кто убийца?

Торопливо нажал клавишу радиоприемника. Засветился зеленый глазок. В комнату ворвался захлебывающийся голос. В потоке слов какого-то незнакомого восточного языка улавливались: «Кеннеди», «Даллас», «Техас» и еще чье-то имя, которое прозвучало для меня «Лихарь Освал». Я передвигал указатель. На всех языках: «Кеннеди… Кеннеди… Кеннеди…»

Когда я видел его последний раз? Осенью 1962 года на углу Сорок второй улицы и Третьего авеню, в вечерний час. Завыли сирены, затрещали мотоциклы, и черный лимузин, впереди и сзади которого шли машины с охраной, прокатил мимо. Моложавое лицо президента было смуглым от загара, и это особенно бросалось в глаза, потому что рядом с ним сидел какой-то бледный, рыхлый господин.

Немало воды утекло с осени 1960 года. Став президентом, Джон Кеннеди не раз допускал ошибки и промахи, попадал под влияние агрессивных кругов. Но позднее он начал критически пересматривать многое, искать новые подходы к сложным вопросам современности. Он предлагал американцам прежде всего посмотреть на самих себя, проанализировать свое отношение к возможностям мира, к Советскому Союзу.

…Волна радиостанции Вашингтона. Убийца схвачен! Его зовут Ли Харви Освальд. Он коммунист, бывал в Советской России.

Коммунист?! Что за чепуха!

И в этот день, и на следующий, и потом еще много дней противоречивые новости из Америки опровергали одна другую. С первых же часов тайну выстрелов в Далласе стал заволакивать густой туман. Десятки «почему» и «как» либо оставались без ответа, либо власти давали на них ответы, порождавшие лишь новые недоуменные вопросы.

Но — по порядку. Итак, судя по первым сообщениям, президента настойчиво отговаривали от поездки в Даллас, в это гнездо реакционеров. Было известно, что Кеннеди, выступившему против крайних проявлений расизма, высказавшемуся в поддержку Московского договора о прекращении испытаний ядерного оружия, готовят там враждебную встречу. Сам губернатор Коннэли предупредил о трудностях и опасностях поездки.

«Не ездите в Даллас», — советовали президенту друзья. Но Джон Кеннеди был человеком не робкого десятка.

Полиция и секретная служба, которой поручена охрана президента, приняли особые меры предосторожности. Просмотрели весь маршрут. Проверили всех подозрительных, с их точки зрения, лиц. Проверили, хорошо ли, надежно ли подвешена люстра в зале, где будет завтракать президент. Перебрали все пять тысяч чайных роз, которыми украшался зал. Не проверяли лишь две с половиной тысячи бифштексов, решив, что во время завтрака порция для президента будет взята наугад: не рискнут же возможные злоумышленники отравить все бифштексы!

И вот при всех этих мерах, среди бела дня, на глазах тысяч людей президент убит, губернатор ранен.

…Я перебираю листки, на которых торопливо записаны сообщения американских радиостанций в первые часы и дни после убийства. Это какая-то каша из слухов, догадок, заявлений. Их не связывает ни логика, ни здравый смысл, ни правдоподобие. Невозможно понять, откуда стреляли и из одной или двух винтовок, потому что упоминались разные марки и калибры. Непонятно, почему сразу стали искать именно Освальда, и никого другого. Неясно, где и когда Освальд успел убить еще и полицейского Типпита: не то на одной улице, не то на другой, не то в зале кинотеатра.

Достоверным в этом водовороте новостей было только одно: некий Ли Харви Освальд схвачен по подозрению в двойном убийстве и, хотя он упорно отрицает вину, всякие дальнейшие поиски прекращены.

Вскоре начальник далласского бюро по делам грабителей и убийц, полицейский капитан Вилли Фритц, ведущий следствие, заявил, что Освальд — приверженец кубинского режима Кастро. Начальник далласской полиции Кэрри пошел дальше: Освальд несомненно связан с коммунистами — при обыске в его комнате найдена коммунистическая литература. И, наконец, сенсация агентства Рейтер: Освальд, одно время живший в Советском Союзе, сам признался, что он член коммунистической партии.

Что тут поднялось в эфире! Президент — жертва заговора красных! Америка в опасности!

Но вдруг произошла заминка. Вопли поутихли. Нет, оказывается, Освальд не имеет прямого отношения к коммунистической партии. Он лишь сочувствует коммунистам.

Вернее, когда-то сочувствовал. Потом разочаровался. Сейчас его, пожалуй, можно даже считать противником коммунизма… Есть, представьте, кое-какие данные, что он был связан с некоторыми отнюдь не коммунистическими организациями…

Узел запутывался все причудливее, все замысловатее.

Распутать его мог только сам Освальд. Его допрашивали чины далласской полиции, агенты секретной службы и агенты ФБР — знаменитого Федерального бюро расследования, печально прославившегося борьбой с коммунистическим и рабочим движением. Подозреваемый упорно отрицал вину.

Журналисты требовали встречи с Освальдом. Такая встреча была устроена за полночь, в помещении, где обычно перед какой-либо операцией собирают полицейских. Привел Освальда начальник полиции Джесс Кэрри, рано облысевший человек в очках, с быстрой речью.

Я описываю его по сумбурным кинокадрам, снятым в ту ночь. На бледном лице Освальда были заметны следы синяков, над правым глазом темнела ссадина. Он сказал, что его ударил полицейский. Ему выкрикивали вопросы.

— Я не убивал президента, — твердил Освальд в ответ. — И никого не убивал. Я не знаю, что все это значит.

В мечущейся крикливой толпе репортеров один человек спокойно смотрел и слушал, покуривая сигару. Он случайно попал в кинокадр — пожилой господин с редкими волосами. Господин снят несколько сзади и сбоку, но черты лица его превосходно видны. В ту ночь он был еще мало кому известен, разве что полицейским, которые дружески кивали ему…

Было объявлено, что в воскресенье, 24 ноября, в 10 часов утра Освальда переведут из городской тюрьмы в окружную и что три радиотелевизионные компании покажут это событие телезрителям. Никто из посторонних, кроме тщательно отобранных журналистов и операторов телевидения, не будет допущен в помещение. Освальда повезут в бронированной машине. Дело в том, что накануне глубокой ночью агентов ФБР не раз предупредили по телефону: Освальда «собираются убрать», «думают похитить». Следовательно, необходимы чрезвычайные меры охраны.

…Вся Америка хочет видеть человека, обвиняемого в убийстве президента. Вся Америка собирается у телевизоров. Вся Америка слушает репортаж с места событий.

На миллионах экранов появляется Освальд — без пиджака, в темном свитере, ворот рубашки расстегнут. Он щурится от яркого света. С ним здоровенные детективы, одетые в штатские костюмы. К одному из них Освальд прикован наручниками: так надежнее. Сыщики кажутся великанами рядом с невысоким худощавым парнем.

Но что это? На экране сбоку возникает какой-то господин в шляпе. Он появляется со стороны телекамер, делает несколько быстрых шагов, останавливается. В руке у него револьвер.

— Джек, сукин сын! — кричит ему сыщик.

Выстрел почти в упор. Освальд сгибается, с протяжным криком «а-а!» хватается за живот и падает на пол.

— Надеюсь, он подохнет! — говорит стрелявший.

Возможно, это было первое в истории человечества убийство, совершенное на глазах десятков миллионов человек.

Освальда увезли в тот же Парклендский госпиталь, где умер президент Кеннеди. Врач Малькольм Перри, находившийся в последние минуты возле умирающего президента, присутствовал и при последнем вздохе Ли Харви Освальда. Агония продолжалась недолго: кто-то сразу после ранения Освальда прямо на полу, где он упал, пытался делать ему искусственное дыхание. При ранении в живот это могло лишь ускорить конец…

Не требовалось приглашать детективов или рыться в картотеках ФБР для того, чтобы опознать убийцу. Да он и сам кричал полицейским, сбившим его с ног:

— Ребята, я Джек Руби, вы же все меня знаете!

И верно: кто же в Далласе не знал известного под кличкой «Щеголь» владельца ночных клубов «Карусель» и «Вегас», друга полицейских, которые по субботам и воскресеньям подрабатывали, следя за порядком в его притонах!

«Щеголь» кричал, что не мог сдержать себя, увидев «коммунистического заговорщика». Он, Джек Руби, убил Освальда потому, что горячо любил президента. Он, Руби, хотел избавить «Джекки» — таким уменьшительным именем «Щеголь» назвал Жаклин Кеннеди — от страданий, которые причинила бы ей длительная процедура суда над убийцей мужа.

Позже он так описывал свой поступок:

— Ввели Освальда… У него было самодовольное, вызывающее, дьявольское, коммунистическое выражение лица. Я потерял рассудок…

Но почему, черт возьми, он не потерял рассудка раньше, при первой встрече с Освальдом? Ведь спокойно куривший сигару пожилой господин с редкими волосами, случайно попавший в кадр во время ночной съемки в полиции, был именно Джек Руби!

Полицейские легко установили, что в день убийства он не выходил встречать своего горячо любимого президента, а сидел один в той комнате редакции далласской газеты, из окон которой был хорошо виден железнодорожный мост на пути президента…

Ли Харви Освальд, человек, который мог сказать многое, если он действительно был виновным, человек, который мог доказать свою невиновность, если его, заметая следы заговора, хотели сделать козлом отпущения, — этот человек умолк навсегда.

Полицейский капитан Вилли Фритц после выстрела Джека Руби сказал журналистам:

— Ребята, по-моему, теперь это дело закрыто!

«Этим делом» капитан назвал убийство президента.

Капитан Фритц ошибся.

Да, по неписаным законам Техаса дело действительно представлялось чрезвычайно ясным и законченным. Убийца пристрелен, и концы в воду. Он ни в чем не признался? Ну и что из того? Просто не успел, его ведь, в сущности, по-настоящему не допрашивали. И нечего больше будоражить людей, надо считать дело Ли Харви Освальда закрытым и открыть дело об убийстве убийцы президента, открыть дело этого Джека Руби, которому, пожалуй, может и не поздоровиться: ведь все-таки закон есть закон.

Начальник полиции Джэсс Кэрри думал примерно так же, как капитан Фритц. Областной прокурор Генри Уэйд был согласен с ними обоими.

Поскорее и подальше засунуть на архивную полку папки следствия хотелось не только этим господам. Федеральное бюро расследования быстро составило доклад, где говорилось, что президент был убит Ли Харви Освальдом, который действовал в одиночку. Таким образом, и ФБР «закрывало дело», хотя и не так откровенно, как Вилли Фритц.

Не проявило рвения в расследовании убийства также Центральное разведывательное управление. Вот если бы в Техасе удалось найти следы «заговора красных» — тогда другое дело. А кроме того, ведь президент как-то неосторожно пообещал разбить ЦРУ на десять тысяч маленьких кусков…

Эхо выстрелов в Далласе между тем раскатилось по всей планете, будя тревогу и беспокойство. Человечество лишний раз убедилось, что в стране, ставшей лидером капиталистического мира, Преступление и Насилие восторжествовали над Справедливостью и Законом даже тогда, когда на весах оказалась жизнь президента. С беспощадной обнаженностью возникла картина общества, где сама атмосфера отравлена бациллами человеконенавистничества.

— Мы были свидетелями того, — сказал американский священник Мартин Лютер Кинг, борец за равноправие рас, — как в церквах убивали негритянских детей, как из засады убивали мужчин, причем в условиях, столь сходных с убийством президента Кеннеди, что неизбежно напрашивается вывод: мы имеем дело с социальной болезнью, которая, если мы не обратим на нее внимания или запустим ее, как это уже было сделано, будет таить в себе смертельную угрозу.

Менее чем через пять лет лауреат Нобелевской премии мира доктор Мартин Лютер Кинг, как и президент Кеннеди, пал от пули убийцы…

После убийства в Далласе люди, далекие от коммунизма и даже враждебные коммунизму, спрашивали себя: правильным ли было их представление об американском образе жизни, об американской морали? Во многих странах люди, побывавшие в Соединенных Штатах, невольно соотносили свои прежние впечатления и наблюдения с тем, что они узнали в дни национальной трагедии американского народа.

И прежде чем продолжить рассказ о преступлении в Далласе, я тоже хочу перелистать вместе с вами некоторые мои нью-йоркские записи. Эти записи я сравнивал с самыми последними сообщениями американских газет, чтобы узнать, какие перемены произошли с тех пор.

На первый взгляд покажется, что некоторые факты уводят нас в сторону от «преступления века». Но только на первый взгляд!

* * *

Мне давно говорили об американских зажигалках, очень похожих на пистолеты. Как-то в витрине на Бродвее я увидел их целую коллекцию. И как ловко сделаны!

Зашел. Нет, дорого: от пятнадцати долларов штука. Я повернул к выходу.

— Мистеру нужно что-либо особенное? — спросил продавец вдогонку. — Но это отличные пистолеты, пуля пробивает две дубовые доски.

Вот так зажигалки!

Я узнал, что в Нью-Йорке для покупки оружия все же нужно иметь разрешение, но во многих штатах приобрести пистолет не сложнее, чем зажигалку. Можно купить ружье, можно — снайперскую винтовку. Можно выбирать самому, можно положиться на выбор знатока, без хлопот заказав оружие по почте.

В год далласской трагедии посылочные фирмы выполнили около миллиона таких заказов. В 1969 году американцы пополнили свои арсенал тремя миллионами единиц разного оружия, и можно считать, что в 1970 году был вооружен уже каждый второй гражданин страны. До недавнего времени фирмы не отвечали отказом, если покупатель просил прислать партию автоматов или парочку пулеметов. В конце концов, торговля оружием такой же бизнес, как и всякий другой. Пусть полиция разбирается, кому и зачем оно понадобилось.

Трое подростков из штата Нью-Джерси выписали противотанковое ружье. Получив заказ, они прикрепили к рукавам рубашек повязки со свастикой. После этого, тщательно выбрав удобную позицию, подростки обстреляли соседнее здание.

Выписав по почте винтовку, четырнадцатилетний Фред из Ферфакса пустил пулю в лоб своему соученику. Кто заронил в его голову мысль об убийстве? Два коварных друга, с которыми он делил досуг: ближайший к дому кинотеатр и телевизор, купленный отцом в рассрочку.

Трудно сосчитать, сколько лиц обоего пола, всех возрастов и профессий ежедневно успевают застрелить, задушить, зарезать, сжечь в топках, утопить, бросить под поезд, отравить, столкнуть в пропасть или укокошить еще каким-либо более замысловатым способом на экранах американских кинотеатров!

Трудно сосчитать, но в 1970 году все же сосчитали. В возрасте между 6 и 15 годами американский ребенок в среднем видит, как убивают 13 тысяч человек!

При этом истребление себе подобных показывается не кое-как, не мимоходом. Нет, это делается без спешки, со всеми подробностями, так наглядно, как в научно-популярном фильме рассказывается, например, о новом способе посадки моркови. Изо дня в день, из вечера в вечер экраны орут, вопят, как бы обращаясь к зрителям:

— Смотрите, вот как надо! Рр-а-а-з! Ага, он еще шевелится! А ну еще! Теперь готов! Целься в живот, так вернее! Брык! Учись, как держат нож настоящие гангстеры! Вот это удар! С одного раза — в рай! А теперь другого — в спину! Эх, разве так душат? Коленом, коленом упрись в грудь! Крепче сжимай пальцы! Ну вот, готов и этот…

Так в кино, на экранах телевизоров. А в жизни?

Вот американская статистика. В год — около 5 миллионов преступлений. С начала столетия в США убито 800 тысяч человек — на треть больше, чем во всех войнах, в которых участвовала страна. Ежегодно 20 тысяч американцев умирают насильственной смертью, а 100 тысяч залечивают в больницах раны от пуль и ударов ножа.

В том-то и беда, что каким бы исключительным ни казалось нам убийство президента, оно было лишь наиболее разительным среди множества схожих событий американской жизни.

Итак, преступность в Америке растет год от года. Но, как говорится, куда же смотрит полиция? Разве в Америке мало полицейских?

Меня заинтересовала история нью-йоркской полиции. Первыми полицейскими Нью-Йорка, тогда еще Нового Амстердама, были восемь стражников с трещотками. В начале XVIII века улицы города по ночам обходили патрули честных граждан. Они звонили в колокольчик, выкрикивая, который час и какова погода. Эта идиллия быстро кончилась. В прошлом веке Нью-Йорк имел уже более трех тысяч профессиональных полицейских. В середине нынешнего века — более десяти тысяч. К началу 1971 года — двадцать пять тысяч.

И какие это бравые парни!

Темный мундир облегает мускулистую фигуру: в полицию берут преимущественно рослых здоровяков. — «Клаб», знаменитая дубинка на ремешке, пускается полисменом в ход без колебаний. Пистолет — тоже: промедление слишком опасно. Помимо дубинки и пистолета, полицейские оснащены самой современной техникой, помогающей найти и обезвредить преступника.

Преступность же растет не по дням, а по часам. Нашумевшее в свое время «денверское дело» показало, что полиция сама не без греха.

Однажды в городе Денвере крупный торговец, вернувшись за оставленным на столе письмом в свой уже закрытый магазин, застал там четырех полицейских. Парни в темных мундирах, взломав сейф, выгребали оттуда дневную выручку.

— Пошел вон, — хладнокровно сказал оторопевшему хозяину полицейский офицер. — Убирайся поскорее, иначе мы пристрелим тебя и скажем, что приняли за грабителя, пролезшего в магазин. И забудь обо всем, что видел!

Когда у американца отнимают обожаемые доллары, он смелеет. Торговец бросился к начальнику полиции. Через день тот вызвал потерпевшего:

— Вы оклеветали честных людей. Я опросил всех, кого нашел нужным. Неужели я должен больше верить вам, чем полицейским офицерам, честь которых ничем не запятнана?

Некоторое время в Денвере было тихо. Потом прошла волна новых дерзких преступлений. Однажды среди бела дня был ограблен универсальный магазин. Преступники забрали около ста пятидесяти тысяч долларов.

На этот раз вмешались федеральные власти. Началось расследование. В Денвере, столице штата Колорадо, покой граждан охраняли восемьсот полицейских. Сто пятьдесят из них оказались членами шайки, сто двадцать других были уличены в покровительстве преступникам.

В 1968 году большая группа полицейских Нью-Йорка была изобличена в том, что, отнимая у торговцев наркотиками их «товар», тут же перепродавала его. Два года спустя раскрылось новое темное дело: шестьсот агентов полиции, которым поручалась борьба с тайными игорными домами, получили от содержателей этих домов до двадцати тысяч долларов каждый.

— Я возьму любую взятку, будь она два доллара или две тысячи долларов, — откровенно сказал на следствии один из полицейских офицеров. — Глупо было бы упускать свой шанс.

Подкупность полиции — не новость для Америки. Но это не значит, конечно, что продажны все полицейские. Среди них много честных борцов с преступностью. Беда в том, что преступность слишком глубоко проникла во все слои американского общества. Никто и нигде не чувствует себя в полной безопасности.

Само название Центрального парка говорит, что его зеленый оазис — в центре Манхэттена.

Днем в этом оазисе сравнительно безопасно. Вечером сюда заходят разве что несведущие провинциалы и иностранцы. Их грабят. Особенно часты нападения на женщин.

Однажды несколько полицейских переоделись в юбки и сменили фуражки с кокардой на модные шляпки. Первая же «красотка» была сбита с ног чуть ли не у входа в парк. Полицейские едва успели выручить своего товарища. «Леди» стали прогуливаться по двое. Им удалось выловить шестьдесят шесть грабителей. Следы шаек вели в Вест-Сайд.

Улицы этого района тянутся к западу от парка. По темным, цвета отсыревшего кирпича фасадам зигзагами идут наружные ржавые лестницы, по которым убегают при пожарах. Возле тротуаров баки с гниющими отбросами. В просветы между домами видны щели дворов с натянутыми от фасада к фасаду веревками. Они на разной высоте, и на них мокрое застиранное белье.

Дома здесь старые, с далеко выдвинутым на тротуар крыльцом у каждого подъезда. По ступенькам расселись подростки. Играют в карты. По кругу идет вскрытая жестянка с пивом. Я чувствую на себе ощупывающие взгляды.

Из подъезда выбегают две девушки. Ловкая подножка — и одна из них летит на каменный тротуар. Парни хохочут. Девушка, потирая ушибленное колено, шлет им яростные проклятия. Открываются окна, и оттуда выглядывают любопытные, В каждом окне по нескольку физиономий. Плотно же набиты эти каменные ящики!

Я не понимаю по-испански, а здесь редко говорят на другом языке. Многие кварталы населены пуэрториканцами. В Нью-Йорк они стали переселяться позднее многих других эмигрантов с острова Пуэрто-Рико, который Соединенные Штаты превратили в свое владение. На родине им было плохо — в Нью-Йорке, должно быть, не лучше.

По мотивам жизни Вест-Сайда написана известная музыкальная драма, «Вест-сайдская история». Я видел эту правдивую пьесу в Нью-Йорке. Потом она была экранизирована. Враждуют две шайки подростков. В одной — «цветные», пуэрториканцы, в другой — белые. Жестокая вражда порождена предрассудками, обострена сознанием бессмысленно загубленной юности. В драке, в поножовщине гибнут молодые, полные сил…

Я смотрел спектакль вместе с Майклом: в пьесе много жаргонных словечек, иностранцу трудно понимать диалоги без переводчика. Майкл видел «Вест-сайдскую историю», но охотно пошел со мной. После спектакля я, потрясенный, спросил Майкла, случается ли сегодня в Вест-Сайде что-либо подобное? Он посмотрел на меня с удивлением:

— Конечно. Мы этого не скрываем. Почитайте газеты. В каждом номере сюжет для пьесы.

— Ну уж в каждом… — усомнился я.

— Хотите пари? Если я неправ, угощаю вас обедом в «Брассери». Если проиграете, за вами бутылка настоящей русской водки. Идет?

В киоске Майкл взял охапку газет. Мы зашли в кафе. Майкл быстро листал страницы:

— Вот! Как раз о Вест-Сайде: «Самая плохая улица этого района — Сто третья. Здесь женщины торгуют наркотиками прямо из детских колясок. Поножовщина и карточные игры — сбычное явление. Дети вовлечены в различные банды». Ну?

— Нет, — возразил я. — Это общие слова. Вы же говорили — сюжет для пьесы.

— Ладно, поищем еще, — согласился Майкл. — Гм, вот о банде «Кобры». «Томми Дрейк, по кличке «Быстрый», нанес ножевую рану другому подростку». Но это не Вест-Сайд, это в Бруклине… Вот еще. «Двое пуэрториканцев, Агрос, по кличке «Дракула», семнадцати лет, и Фернандес, по кличке «Зонтик», того же возраста, приговорены к смертной казни за убийство двух других подростков у спортивной площадки на Сорок третьей улице». Это ведь возле вашей гостиницы, верно?

— Верно, но не в Вест-Сайде, — уточняю я.

— Ага, тогда, может, это… «Закончено следствие по поводу драки двух шаек. Третьего августа на Девяносто четвертой улице, неподалеку от Центрального парка…» Район, надеюсь, вас устраивает?

— Да, но где романтика? А ведь в пьесе…

— Вам не угодишь. Не думаете ли вы, что автор «Вест-сайдской истории» попросту и без затей целиком списал ее из воскресного номера «Нью-Йорк пост»? A-а, одну минуту, одну минуту… Слушайте: «В городке страховой компании «Стайвесент» введено осадное положение. После десяти часов вечера подросткам не разрешено выходить на улицу. Это сделано для того, чтобы прекратить бесчинства местных шаек. Их последний подвиг — избиение юноши и девушки». Ну что?

— Тут уже есть признаки драмы. Но где этот городок?

— Даун-таун, Ист-Сайд. Ладно, мне просто не хочется больше рыться в этой груде.

Я не считал себя победителем в споре. Возможно, настоящий драматург действительно нашел бы немало сюжетов в уголовной хронике одного нью-йоркского дня.

* * *

В первое воскресенье октября неподалеку от Таймс-сквера раздался сильный взрыв.

Было пять часов пополудни. Пламя и пыль взметнулись возле памятника композитору Кохену. Пронзительно закричала девушка, простирая опаленные руки. Несколько человек были сбиты с ног.

Я попал на место происшествия. Все вокруг было оцеплено полицией. С воем сирены умчалась последняя машина «скорой помощи». Темнела лужица крови. Репортеры расспрашивали двух толстяков, похожих как близнецы. У одного был поцарапан нос, другой показывал обгоревший пиджак. В кустах рылись полицейские и господа в штатском.

— Взрыв бомбы на Таймс-сквере! Много раненых! Джеймс Фолли, семидесяти трех лет, доставлен в госпиталь в тяжелом состоянии! — заорал вдруг мальчишка, врезаясь в толпу с пачкой свежих газет.

Редакция «Нью-Йорк таймс» — рядом с площадью, названной в ее честь. Но все-таки как же они успели? После взрыва прошло немногим больше часа!

На следующий день появилась заметка, что перед взрывом кто-то видел возле памятника двух подозрительных подростков. На третий день на последних страницах мелким шрифтом газеты отметили, что виновники взрыва пока что не найдены, а состояние здоровья мистера Джеймса Фолли по-прежнему тяжелое.

На четвертый день Нью-Йорк забыл о случившемся.

Но на седьмой день…

Я просматривал газеты в читальном зале Публичной библиотеки, когда это массивное здание словно содрогнулось от подземного толчка. Посыпались стекла.

Бомба взорвалась возле той стены библиотеки, которая выходит в парк. Там густые кусты. Взрыв произошел в 4 часа 57 минут пополудни — без трех минут через неделю после первого! К счастью, никто не пострадал.

Два дня спустя у скрещения Бродвея с Сорок второй улицей грохнул третий взрыв. Бомба взорвалась на станции сабвея, к которой подходил переполненный поезд. Все окутал густой, необычайно едкий дым. В тесноте подземки началась невообразимая паника.

Этот взрыв был самым сильным из трех. Машины «скорой помощи» увезли пятьдесят семь человек!

Весь день полиция хватала подростков. Детективы рылись в классных журналах: не отсутствовал ли кто из учеников из-за ожогов и ранений?

…Четвертая бомба взорвалась в воскресенье 23 октября в 5 часов 30 минут пополудни. Пламя и дым взметнулись над паромом «Никербокер» как раз в ту минуту, когда он поравнялся со статуей Свободы. На пароме было сто восемнадцать пассажиров. Бомба взорвалась возле кабины со спасательными поясами.

Матросы потушили начавшийся пожар. Капитан парома послал по радио сигнал бедствия нью-йоркским властям. Когда «Никербокер» подошел к берегу, его поджидал полк сыщиков. Пассажиров задержали, всех допросили, а некоторых увезли в полицию.

Но вечером разочарованным репортерам сообщили, что все задержанные — все до единого — убедительно доказали свою благонадежность и невиновность.

Лишь утро следующего дня подарило Нью-Йорку важную новость. Полиция арестовала мисс Смит, безработную стенографистку. В чемодане, сданном ею на хранение в камеру Пенсильванского вокзала, лежал револьвер и двадцать пять патронов. Там же была папка, полная газетных заметок о взрывах.

— Зачем мне револьвер? А вы сами не купили бы эту игрушку, если бы ваша комната была ограблена, как это случилось со мной? — заявила арестованная на допросе. — Я живу на Сто двенадцатой улице, и уж полиция-то должна знать, что это за местечко! Дня не проходит без кражи или грабежа. Чем шарить по чемоданам порядочных людей, вы бы лучше ловили воров и гангстеров!

Мисс Смит отпустили с миром, хотя и без револьвера.

…Пятая бомба разорвалась в телефонной будке. Шестой взрыв напугал посетителей магазина, не причинив никому вреда. В тот же день нашли еще одну самодельную бомбу. Трое мальчишек, схваченных полицией, с плачем сознались, что это их работа.

Затем последовало еще несколько взрывов, но каждый раз рвались бомбы, не похожие на те, первые, которые приписывались «воскресному бомбисту». Одна переполошила зрителей в кинотеатре на Сорок второй улице. Это был кулек с пригоршней пороха, засунутый под стул. В американских кинотеатрах зрители выходят и входят во время сеанса, и в зале не везде запрещено курить. Преступник, запалив шнур, мог уйти, не привлекая внимания.

В воскресенье 13 ноября полицейские и сыщики с утра засели во всех пунктах, где, по их мнению, можно было ожидать взрыва. День прошел спокойно. Неделя — тоже.

Но следующим воскресным утром бомба большой силы взорвалась в вагоне сабвея на станции Сто двадцать пятой улицы. Девушка, у которой оторвало обе ноги, умерла на месте. Восемнадцать пассажиров были доставлены в госпитали с тяжелыми ранами.

Утром в понедельник я спросил знакомого американского журналиста-международника, что он думает о взрывах.

— Это не моя сфера, — ответил он. — Но в редакции говорят, что никакого «воскресного бомбиста» вообще нет. Это эпидемия. Возможно, первые бомбы взорвали подростки — помните, тогда о них писали? А потом пошло и пошло. Поклонники культа силы, вернее, насилия… Ну и, конечно, влияние дрянных книжонок и фильмов. Начальник нью-йоркской полиции утверждает, что вчерашняя бомба, разорвавшая стальной пол вагона, была динамитной, совсем не похожей на прежние. Как говорят, «новый почерк». Кстати, отдан приказ — с сегодняшнего дня поисками преступников занимаются шестьсот детективов. Ждите новостей.

Но я их так и не дождался. Очередное воскресенье прошло без взрыва. Газеты занялись дерзким ограблением почтового грузовика. В следующую субботу я улетел домой.

Приехав на другой год, я попытался узнать, чем все-таки кончилось дело с «воскресным бомбистом». Но знакомые только пожимали плечами: с тех пор было столько всяких происшествий, разве всё запомнишь. Взрывы на улицах, в общем-то, одна из многих обычных историй. Это будни. Это жизнь.

* * *

После убийства президента Кеннеди люди пристальнее приглядывались к богатейшей стране капиталистического мира. Под увеличительным стеклом прежде всего оказался кружок на карте, подле которого написано «Даллас».

Техас издавна рисовался в этакой романтической дымке: бескрайние зеленые прерии, грубоватые, прямодушные ковбои, мирные ранчо скотоводов… Устарело! Нынешний Техас — это нефть, прежде всего нефть, больше всего нефть, а потом уж заводы реактивных бомбардировщиков и межконтинентальных ракет.

Правда, короли-скотопромышленники в Техасе еще не вымерли окончательно. Иногда они тешат тщеславие, стуча по Мейн-стрит, главной улице Далласа, подковками сшитых из настоящей крокодиловой кожи сапог. Но эти господа — сущая мелюзга рядом с новыми техасскими властелинами.

Что значат они со всеми своими стадами в сравнении с техасским королем нефти Гарольдсоном Хантом, которого, по старой памяти, именуют «мистер Миллиард»! Давно уже надо бы называть его «мистер Два Миллиарда», или «Мистер Много Миллиардов», но это менее благозвучно.

«Мистер Миллиард» говорит, что Даллас — самый американский из всех американских городов.

В Далласе обитало также около пятисот «мистеров Миллионов». На каждые две тысячи жителей — один взаправдашний миллионер. Пожалуй, это мировой рекорд.

Далласу принадлежало несколько всеамериканских рекордов. Он удерживал первенство по числу серьезных преступлений на каждую тысячу жителей. В нем было больше телевизоров, чем в столицах некоторых государств, и меньше библиотек, чем в самом захолустном бельгийском или французском городке.

В Далласе крупнейшая в мире хлопковая биржа и самая большая на земле гостиница, которая имеет даже собственный аэродром. Далласский универсальный магазин считают самым роскошным на обоих полушариях. В числе прочего он торговал небольшими подводными лодками для влюбленных, желающих уединиться, а также ювелирными «безделушками» ценою в сто тысяч долларов.

Это город нахального, оголтелого богатства. Он признавал и признает одно божество, в честь которого построил храм: единственный в мире банк с потолком из чистого золота.

У божества есть избранники: «Совет белых граждан». Семеро самых богатых из них — верховные жрецы божества. О них говорят: «Люди, принимающие решения». И все в городе знают: как они скажут, так и будет.

В семерке верховных жрецов короли нефти и хозяева заводов; работающих на войну. Кеннеди был для них «красным». Когда он пригрозил покончить с неоправданными льготами на добычу нефти, его имя стало особенно ненавистным «людям, принимающим решения». Президент сказал также, что Хант ловко уклоняется от уплаты налогов.

Вскоре после этого на вилле Ханта собрались друзья. В адрес Кеннеди раздавались брань и угрозы. Кто-то сказал при одобрении остальных:

— Чтобы избавиться от предателей, засевших в нашем правительстве, нужно всех их перестрелять.

Даллас — город буйных и тихих психопатов, помешанных на «красной опасности». Здесь добивались закона, карающего смертной казнью за прокоммунистическую деятельность. Именно на тайном сборище в Далласе родилась мысль создать «Общество Джона Бэрча», которое вполне могло бы процветать и в гитлеровской Германии. Здесь из семян ненависти плодились всяческие ядовитые поганки вроде «Конвенции национального негодования», «Антикоммунистического крестового похода» или «Национальной ассоциации стрелков», члены которой на сборищах упражнялись в стрельбе по портретам «красных».

А внешне Даллас — большой американский город с небоскребами, с пропахшими бензиновой гарью улицами, на главной из которых огненные буквы зазывают: «Посетите «Карусель» и «Вегас», единственные в своем роде ночные клубы Далласа! Просмотр экзотических танцев! Не тронь — обожжешься!»

По главной улице Далласа частенько прогуливался худощавый джентльмен. С ним раскланивались особенно почтительно, а военные козыряли ему так, будто на плечах джентльмена генеральские погоны.

Такие погоны действительно украшали плечи Эдвина Уокера. Ему пришлось уйти в отставку после обвинений в совершенно открытой и оголтелой пропаганде «бэрчизма» в армии. Позднее он был арестован за вооруженное сопротивление представителям войск, выполнявшим приказ Кеннеди о защите негритянских школьников. Не было оскорблений, которыми бы Эдвин Уокер не осыпал Кеннеди при каждом публичном выступлении.

Ужаснувшись настроениям в Далласе накануне приезда президента, студент Роберт Роуз написал матери в другой город: «На будущей неделе приезжает Кеннеди. Десять против одного, что кто-нибудь из этих далласских маньяков убьет его».

А пока письмо путешествовало в сумке почтальона, на фонарных столбах и в витринах Далласа расклеивались точные подобия бланков розыска особо опасного преступника, которые обычно рассылает по городам Америки ФБР. В фас и профиль на них был изображен президент и крупно выделялась надпись: «Разыскивается за измену». В типографии печатался специальный выпуск газеты, где издевательское приветствие президенту от города Далласа было заключено в черную траурную рамку.

В этой-то насыщенной, наэлектризованной зарядами ненависти атмосфере и прозвучали выстрелы.

Убийство не разрядило ее. Да, было много людей, испуганных, плачущих, сожалевших о случившемся. Но было немало и таких, которые радовались откровенно и открыто.

Когда в одной школе, где учились дети богатых техасцев, узнали об убийстве, по классам разнеслось «ура». Сынок крупного бизнесмена захлопал в ладоши, крича:

— Вот здорово! Папа так обрадуется, что теперь-то уж обязательно купит мне машину!

После убийства президента приезжий корреспондент разговорился с одним из далласских джентльменов. Тот сказал:

— Кеннеди исчез вовремя… Жаль, что Гитлер не довел дело до конца. Нужно было убить всех евреев, всех коммунистов, уничтожить русских. Мы готовимся к тому, чтобы взять власть в свои руки.

Таким мир увидел Даллас.

Однако недаром после убийства президента далласцы говорили: «Да, это случилось в Далласе, но могло случиться в любом другом нашем городе».

Могло?

Могло!

* * *

Вернемся теперь к событиям дня 22 ноября 1963 года.

Вице-президент Линдон Джонсон, как мы помним, был в одной из машин, примчавшихся в Парклендский госпиталь. Здесь в хирургической приемной он услышал от ближайшего сотрудника Кеннеди:

— Господин президент, президент умер.

С той секунды, когда скончался Джон Кеннеди, главой государства после присяги должен был стать Линдон Джонсон. Все агенты секретной службы перешли к нему. Они не уберегли одного президента и боялись за жизнь другого. Агент Руф Янгблад, который прикрывал собой Джонсона по пути в госпиталь, теперь твердил:

— Мы не знаем, сделал ли это один человек, два, шайка или целая армия. Мы должны немедленно покинуть город.

О заговоре думал не только Янгблад. Линдона Джонсона спросили, можно ли официально объявить о смерти Кеннеди. Он возразил:

— Нет, постойте. Может быть, это коммунистический заговор. Лучше я сначала переберусь отсюда на самолет.

Джонсон был, кажется, единственным человеком из окружения Кеннеди, которому пришла в голову нелепая мысль о причастности коммунистов к убийству президента: большинство подозревало правых реакционеров.

Закрытый автомобиль начальника далласской полиции помчался из госпиталя к аэродрому. В машине были задернуты шторки. Она подъехала к трапу президентского самолета, и несколько человек, выскочив из нее, пригибаясь побежали к трапу. Среди них был Линдон Джонсон.

Тем временем страну охватила паника. Резко покатились вниз курсы акций. Боясь финансовой катастрофы, правление биржи раньше времени закрыло ее. Никто не знал, где вице-президент. Пронесся слух, что он тоже стал жертвой заговора.

Джонсон торопился принять присягу прямо в самолете, который готовился взлететь. Туда уже было доставлено тело Джона Кеннеди. Спешно разыскали и привезли на борт самолета человека, который мог принять присягу, — судью Сару Хьюз.

Положив левую руку на Библию и подняв правую вверх, Джонсон повторял следом за судьей:

— Я торжественно клянусь, что буду добросовестно выполнять обязанности президента Соединенных Штатов.

Рядом с ним стояла Жаклин Кеннеди. Ее светлый костюм был забрызган кровью. За окнами самолета в солнечных лучах ослепительно резко блестели бляхи и кокарды полицейских, цепи которых окружали взлетную дорожку и здание вокзала.

Было 14 часов 47 минут, когда самолет с двумя президентами Соединенных Штатов на борту поднялся в воздух. После выстрелов у склада школьных учебников прошло всего два с четвертью часа…

Вскоре после трагедии в Далласе институт Гэллапа опросил самых разных людей во всех штатах. Из каждых 100 американцев 52 считали, что президент стал жертвой заговора, 19 склонялись к этой мысли, но не были уверены твердо, и лишь 29 полагали, что убийца был одиночкой.

Где истина?

Найти ее президент Джонсон поручил комиссии из семи уважаемых граждан во главе с председателем Верховного суда Соединенных Штатов Эрлом Уорреном.

Судья Уоррен еще до своего назначения сказал об убийстве:

— Мы знаем, что подобные дела обычно поощряются ненавистниками и злодеями, которые сейчас проникают в главные артерии американской жизни.

Не означало ли это, что будущий председатель комиссии тоже склонялся к мысли о заговоре?

Комиссия Уоррена приступила к делу. Репутации самого судьи Уоррена и еще одного конгрессмена были безупречны. Но два других члена комиссии слыли яростными антикоммунистами и противниками расового равноправия. Пятым был банкир с Уолл-стрит. Шестой член комиссии сразу заявил, что он будет рад основательно расследовать деятельность марксистов, коммунистов и сторонников кубинского режима. А седьмым был «сверхшпион» Аллен Даллес, возглавлявший ЦРУ.

В минуту откровенности судья Уоррен подтвердил опасения тех, кто сомневался, что такая комиссия расследует все честно, полно, беспристрастно.

— Возможно, мы не узнаем истины на протяжении жизни нашего поколения, — с горечью сказал Уоррен. — Я говорю это всерьез.

Комиссия Уоррена заседала десять месяцев. Вот ее главные выводы.

Никакого заговора не было, ни внешнего, ни внутреннего. Убил президента Ли Харви Освальд. Он действовал в одиночку; но комиссия не могла прийти к определенному выводу, по каким мотивам Освальд совершил убийство.

Он сделал три выстрела из окна шестого этажа склада школьных учебников. Позже выстрелами из пистолета Освальд убил полицейского Типпита.

Выводы комиссии многим показались неубедительными. В докладе были неясные места, почему-то отсутствовали показания некоторых свидетелей. Специалисты критиковали доклад, говоря, что он скрывает истину.

Попробуем и мы с вами в ее поисках вернуться к некоторым особенно спорным эпизодам запутанной драмы. При этом будем опираться исключительно на факты, приведенные в докладе комиссии Уоррена, на сообщения американских газет, наконец, на высказывания тех исследователей, которые действовали независимо от комиссии.

* * *

Итак, часы на крыше склада учебников показывали 12 часов 32 минуты. Только что отгремели выстрелы. Машина со смертельно раненным президентом на бешеной скорости помчалась в Парклендский госпиталь.

На улице поднялась паника. Иные бежали подальше от опасного места. Другие плакали. Все были в растерянности.

Первыми опомнились полицейские. Один из мотоциклистов понесся вперед, к железнодорожному мосту, на котором заметил людей. Он пытался с разгона взлететь на крутую насыпь.

Часть полицейских бросилась к колоннаде на поросшем травой и редкими деревьями холме, справа от дороги. В те секунды, когда раздались выстрелы, машина президента как раз приближалась к нему.

Полицейский Бейкер, ехавший впереди колонны, оглянувшись при звуке выстрелов, увидел голубей, испуганно вспорхнувших с крыши склада учебников. Круто развернув мотоцикл, Бейкер помчал обратно. Какой-то человек показывал на верхние этажи склада и возбужденно повторял:

— Я видел, я видел! Он стрелял оттуда! Я видел, как он целился! (Стройный человек с винтовкой!

Полицейский Бейкер, расталкивая толпу, бросился ко входу в склад.

Часы на крыше показывали 12 часов 33 минуты.

Но сколько же раз стреляли? Одни слышали три выстрела. Другие уверяли, что было четыре и даже пять выстрелов, следовавших очень быстро один за другим. Некий Тейг, агент по продаже автомобилей, вытирая кровь со щеки — его ранило осколком пули, — показывал полицейскому на зеленый откос: последний выстрел прозвучал оттуда. Тейг стоял близко, он ясно слышал: сначала далекий выстрел, потом ближе, затем совсем рядом.

Значит, стрелял не один человек?

Полицейский Бейкер вбежал в склад менее чем через две минуты после убийства. С ним был заведующий складом Рой Трули.

— Скорее наверх! — вскричал полицейский.

Они бросились к лифтам, но кабины были где-то выше. Не теряя времени, Бейкер и Трули побежали вверх по лестнице.

На втором этаже, в закусочной для служащих, полицейский увидел худощавого парня. Он направлялся к автомату прохладительных напитков. Бейкер выхватил пистолет:

— Что за человек? Он работает здесь?

— Да, — подтвердил мистер Трули. — Наш экспедитор.

Они побежали дальше по лестнице. Экспедитор, который казался изумленным, но не испуганным, подошел к автомату, опустил монету и, взяв бутылочку кока-колы, прошел в соседнюю комнату.

— Вы слышали? Как это ужасно! — обратился к нему один из встречных.

Экспедитор произнес что-то невнятное. Он зашагал по лестнице, которая вела к главному выходу из здания.

Между тем по приказу начальника полиции Кэрри склад уже оцепили: ведь в нем мог скрываться убийца президента. Даже мышь не должна была незамеченной выскользнуть из дома, где начиналась облава.

Однако один служащий все же покинул здание на глазах у полицейских. Кто-то почему-то пропустил худощавого невысокого парня; и на улице он смешался с толпой.

Через несколько минут, а точнее, в 12 часов 44 минуты заработало полицейское радио:

«Всем, всем, всем! Всем чинам полиции города Далласа! Разыскивается белый, примерно тридцати лет, рост пять футов десять дюймов, вес сто шестьдесят пять фунтов. Всем, всем, всем!»

Загадка за загадкой! Считанные минуты назад этот человек, именно этот и только он один, беспрепятственно покинул склад, и вот уже ищут его, только его.

Как же объяснили позднее все это полицейские чины и прокурор города Далласа осаждавшим их журналистам?

Итак, первый вопрос: откуда стреляли?

Из окна склада учебников, сказали журналистам. Первый выстрел был сделан, когда машина президента еще только подходила к зданию. Этой пулей президент был ранен в горло. Второй и третий выстрелы были посланы вдогонку удалявшейся машине. Пули пробили президенту голову и ранили губернатора Коннэли. Три пули, три раны.

Но позвольте, возразили журналисты, ведь выстрелы слышались почти сразу один за другим! Как же машина, только что сбавившая ход на повороте, успела уйти так далеко за несколько секунд между первым и последним выстрелами?

Надо обладать воображением, сказали журналистам. Хорошо, допустим, что все выстрелы были сделаны сзади. Но и тогда нет ничего удивительного в том, что одна пуля пронзила горло президента спереди: он в эту секунду обернулся назад, только и всего.

Ни капитан Фритц, ведший следствие, ни прокурор Уэйд, ни начальник полиции Кэрри еще не подозревали тогда о существовании совершенно беспристрастного и неоспоримого свидетеля, который не мог ни солгать, ни ошибиться. Они не знали, что далласский коммерсант Запрудер выходил встречать президента с любительским киноаппаратом. Нажав спуск, он снимал его машину, разумеется и не подозревая, что произойдет через секунду. На его цветной пленке оказалась заснятой вся сцена убийства.

Бесценные кадры! Впрочем, это слово здесь не совсем подходит: коммерсант оценил их в сорок тысяч долларов и продал журналу «Лайф».

Так вот, на этой любительской пленке видно, что, перед тем как схватиться за горло, президент смотрел не назад, а вперед, в сторону железнодорожного моста. Значит, сначала стреляли откуда-то спереди?

А вторая загадка — каким образом подозреваемый в убийстве спокойно прошел сквозь полицейские заслоны?

Ясного ответа не последовало и на этот вопрос: просто, мол, кто-то из полицейских оказался недостаточно бдительным.

Но почему, в таком случае, полиция почти сразу спохватилась и объявила, какого именно человека надо искать и хватать?

Журналистам объяснили: полиция, проверив всех служащих склада, обнаружила, что нет лишь одного экспедитора. Его приметы и были объявлены для розыска.

Но, снова усомнились журналисты, как можно было столь быстро проверить всех служащих склада? Ведь еще не кончился перерыв на обед и многие оставались на улице, куда они вышли встречать президента. И если бы даже все сидели на своих местах, то кто мог бы опознать и пересчитать их за такой срок во всех комнатах на семи этажах?

Тогда появилось новое объяснение: полиции помог мистер Бреннэн, тот самый человек, который видел, как стреляли из окна.

Но что же мог видеть мистер Бреннэн, стоя на противоположной стороне улицы? Неужели ему удалось с одного взгляда определить возраст, рост и даже вес человека? Да, именно так, и мистер Бреннэн говорит, что он мог бы опознать убийцу.

Позднее в полицейском участке мистеру Бреннэну показали для опознания нескольких человек, среди которых был и Освальд. Бреннэн не узнал в нем человека в окне.

Но вот что удивительно: в росте и весе разыскиваемого человека полиция ошиблась так незначительно, как будто он уже успел побывать у нее на весах и под измерительной планкой.

А может, мистер Бреннэн был ни при чем и полиция каким-то другим, таинственным способом узнала, кого и, главное, когда ей следовало искать?

Пять лет спустя нечто похожее произошло после убийства Мартина Лютера Кинга. С непостижимой быстротой полицейская радиостанция Мемфиса указала своим патрулям, в каком направлении нужно преследовать убийцу. Указание было ложным: убийца умчался в противоположную сторону. А потом так и не могли узнать, кто же дал приказ патрулям. Таинственный «кто-то» отвел опасность от действительного убийцы, дав ему возможность скрыться…

Пока полицейские и детективы обшаривают склад, а оповещенные по радио патрули с воем сирен носятся по Далласу, присматриваясь к тридцатилетним белым ростом в 5 футов 10 дюймов и весом в 165 фунтов, познакомимся ближе с Ли Харви Освальдом, узнаем о нем кое-что, кроме роста и веса.

Он родился в Новом Орлеане, неподалеку от которого Миссисипи вливает воды в океан. Это город Юга со своим особым политическим климатом: плантаторское высокомерие и расовая нетерпимость белых господ, сохранившиеся со времен невольничьих рынков.

Ли Харви Освальд был третьим сыном у матери. Его отец умер незадолго до того, как Ли появился на свет. Это было в 1939 году.

Когда Ли перешел в шестой класс, Маргарет Освальд перебралась в Нью-Йорк, где служил ее старший сын. Мать не очень-то интересовалась, чем целыми днями занимался Ли в этом огромном городе, где даже взрослый и сильный человек чувствует себя затерянной песчинкой. Жизнь «серого района» с бесчинствующими шайками потихоньку засасывала двенадцатилетнего подростка. Он наглядно постигал закон: у кого сила, у кого деньги, тот и прав.

Ли забросил школу. Тогда мать отдала сына в Дом молодежи — исправительное заведение, куда берут тех, кто с детства в неладах с законом. Туда же определяют и ребят, которые, вопреки желанию родителей, упорно отказываются посещать школу.

В Доме молодежи Ли ни с кем не сошелся. Свободное время он просиживал у телевизора, следя за приключениями и потасовками гангстеров, сыщиков, ковбоев. Как-то он сказал одному из сверстников, что мечтает стать таким же сильным, ловким, «как те парни».

Ли прожил в Нью-Йорке полтора года. Он вернулся в школу, но учился средне, отнюдь не доставляя удовольствия учителям своим поведением. Они не огорчились, когда их воспитанник сказал, что уезжает с матерью на родной Юг, в Новый Орлеан.

В шестнадцать лет подростка привлек яркий плакат, один из многих, всюду расставленных на металлических подставках вдоль тротуара: плечистый парень в красивой матросской форме, широко расставив ноги, свысока щурился на прохожих. За его спиной ярко голубело море, цвели сказочные растения. Две девицы в легких прозрачных туниках улыбались моряку. «Вступай во флот, посмотри дальние страны и хорошеньких девочек» — призывал плакат.

Бросив школу, Ли Харви Освальд явился на вербовочный пункт, где записывают добровольцев в морскую пехоту. Увы, он не был таким плечистым, как моряк на плакате.

— Сколько тебе лет? — спросил сержант.

— Скоро будет семнадцать.

— Вот когда будет, тогда и приходи.

Семья снова переехала в Техас. Ли поступил в школу только для того, чтобы не мозолить матери глаза, но проучился там совсем недолго. Едва ему исполнилось семнадцать, как он примчался на вербовочный пункт… Наконец-то на нем форма солдата морской пехоты!

Солдат морской пехоты Ли Харви Освальд повидал дальние страны, обещанные ему плакатом. Он служил в Японии, на Филиппинах, на Тайване. И была в его службе на военных базах какая-то странная двойственность. Он именовал себя марксистом, но это почему-то не пугало начальство. Все знали, что он интересуется Советским Союзом, изучает русский язык, но и это не ставилось ему в вину. Правда, Освальд дважды оказывался перед военным судьей: за ношение недозволенного оружия и за грубость в разговоре с офицером.

В последний год службы Освальда перевели в Калифорнию. Он подал рапорт: «Прошу досрочно освободить меня от прохождения службы из-за плохого состояния здоровья и трудного материального положения матери». Освальд получил освобождение.

У него в кармане оказалась крупная сумма. Он сел на океанский пароход. Некоторое время Освальд путешествовал по Европе. Поздней осенью 1959 года московский таксист высадил иностранного гостя у подъезда гостиницы, неподалеку от большого универмага «Детский мир». В его паспорте была виза, разрешающая Ли Харви Освальду шестидневное пребывание в Советском Союзе в качестве туриста.

Турист отказался от билетов в Большой театр и от экскурсии в Третьяковскую галерею. Он сказал гиду, что не хочет больше быть гражданином Соединенных Штатов Америки и желает навсегда остаться в Советском Союзе.

Ответственный работник, принявший его, не обрадовался, не поздравлял, не сулил златых гор. Напротив, он сдержанно предупредил Освальда, что жизнь в любой чужой стране может оказаться не такой заманчивой, как это иногда представляется издалека.

Однако Освальд с необычайной горячностью стал уверять, что давно все решил и обдумал. Он пошел в американское посольство и оставил заявление о том, что отказывается быть гражданином Соединенных Штатов и хочет остаться в Советском Союзе.

Но Советское правительство так никогда и не приняло Освальда в число советских граждан. Правда, ему, как и многим другим иностранцам, разрешили жить и работать в нашей стране.

Оставаясь американским гражданином, он поехал в Минск и поступил на радиозавод. Его назначили контролером по металлу. Он получил просторную квартиру с двумя балконами. В дневнике, который вел «марксист» Освальд и который позднее был опубликован в Америке, появилась запись:

«Я хорошо живу и всем доволен. Единственно, что мне не нравится, — портреты Ленина и обязательная физкультура на заводе».

Он находит удовлетворение во флирте и непродолжительных романах. Но Элла, девушка, в которую он, по его словам, влюбляется, не испытывает к нему ответного чувства и откровенно говорит об этом. Еще один повод для разочарования в стране и людях…

В январе 1961 года Освальд, по-видимому, разочаровывается окончательно и записывает в дневнике:

«Мое желание навсегда остаться в Советском Союзе начинает пропадать. Работа скучная. Деньги, которые я зарабатываю, негде истратить. Здесь нет ни ночных клубов, ни мест для игр. Никаких развлечений, кроме танцулек, устраиваемых профсоюзом. С меня хватит».

Итак, Освальда охватила тоска по ночным клубам (мог ли он подумать тогда, что владелец подобного заведения менее чем три года спустя пристрелит его в подвале полицейской тюрьмы!). Освальд просит мать выслать ему американские журналы и развлекательные книжки с ковбойскими приключениями.

Развлекается он и на «танцульках». И однажды весной дневник отмечает встречу: «Меня познакомили с девушкой, у которой волосы были тщательно причесаны. На ней было красное платье и белые «лодочки». Ее зовут Марина».

Некоторое время спустя девятнадцатилетняя Марина Прусакова стала Мариной Освальд. Событие это едва ли оставило глубокий след в душе бывшего солдата морской пехоты. Освальд записал в дневнике, что женился 31 апреля. Увы, с тех пор как существует современный календарь, в апреле всегда бывает только тридцать дней. Под датой этого несуществующего дня счастливый супруг записал: «Я женился на Марине, чтобы досадить Элле…»

Мне не пришлось видеть Ли Харви Освальда. Я видел лишь его фотографии. В его лице нет ничего злодейского, отталкивающего. Зигзаги биографии не отложили на нем заметного отпечатка.

Но кем же все-таки он был в годы своей службы в морской пехоте? Что творилось в его душе, когда он просил о советском гражданстве, каковы были истинные причины этого шага?

Разумеется, никаким марксистом он никогда не был. Как вспоминает встретившаяся с ним в Москве американская журналистка, Освальд не имел о марксизме никакого понятия и лишь слышал о «Капитале».

Был ли Освальд уже тогда связан с разведкой, поехал ли он в Советский Союз по ее заданию, о чем говорят некоторые американские исследователи? Или, как думают другие, он искал в Советской стране успеха, который возвысил бы его над окружающими? Но даже в том случае, если его поступками двигало лишь честолюбие, в Советский Союз он попал явно не по адресу.

Морской пехотинец решает вернуться в Соединенные Штаты, на свой Юг, вместе с женой и недавно родившейся дочкой. Посольство отнеслось к нему гораздо милостивее, чем можно было ожидать. Ему с семьей разрешают въехать в Соединенные Штаты. Освальд получает не только американский паспорт, но и крупную ссуду на переезд, которую дают лишь тем, чья лояльность по отношению к Соединенным Штатам не вызывает сомнений.

Летом 1962 года вместе с семьей Ли Харви Освальд пересекает океан — и начинается новый период его жизни, полный «белых пятен», затемненных обстоятельств, двусмысленных связей, загадочных поступков.

* * *

Поиски в Далласе между тем продолжались. Полицейские тщательно осмотрели склад. В одной из комнат шестого этажа были нагромождены картонные коробки, за которыми мог скрываться человек. Тут же валялись три стреляные гильзы. Часть коробок была поставлена одна на другую. Очевидно, они служили опорой для винтовки (и, значит, заслоняли стрелявшего так, что он почти не был виден с улицы). Неподалеку, рядом с лестницей, между рядами ящиков лежала винтовка с оптическим прицелом. Ее сразу же осмотрел прокурор Уэйд. Она даже была показана телезрителям.

— Оружие, которым пользовался убийца, — это немецкий маузер, — сказал Уэйд 22 ноября.

На следующий день, 23 ноября, немало изумленные журналисты услышали от того же Уэйда:

— Господа, мы теперь точно знаем, что выстрелы были произведены из итальянского карабина «каркано».

Если бы убийство произошло в тихом швейцарском городке, то полиции и прокурору еще можно было простить незнание марок оружия. Но в Далласе! В городе, где каждый месяц убивают десятки людей, причем в каждых трех случаях из четырех — с применением огнестрельного оружия!

Как бы то ни было, после второго заявления Уэйда маузер больше не упоминался, и оружием убийцы признали винтовку «каркано». К ней подошли и гильзы и пули.

Одна почти целая пуля была найдена возле носилок, на которых внесли в госпиталь раненого губернатора Коннэли. Два пулевых осколка обнаружили на переднем сиденье автомобиля.

Президент Кеннеди был ранен дважды. Тяжелое ранение получил губернатор Коннэли. Три раны, три выстрела, три пули.

Но нет! Ведь Тейг, раненный осколком, был прав: на обочине тротуара нашли след пули, не попавшей в цель. Она ударилась о бетон впереди машины президента.

След этой пули сильно менял дело. Значит, было четыре выстрела? Или какая-то из пуль сразу поразила и президента и губернатора? Комиссия Уоррена нашла более вероятным второе.

Винтовка «каркано» не автомат. После каждого выстрела надо отводить затвор, выбрасывать стреляную гильзу, снова посылать его вперед и вскидывать винтовку, ловя цель в оптическом прицеле. А ведь выстрелы в Далласе следовали один за другим. Каким же снайпером должен быть стрелок, посылавший пули издалека в движущуюся мишень!

В мире началась стрельба из «каркано». Пробовали силы знаменитости стрелкового спорта. Чемпион Европы Катино сделал три выстрела за 11 секунд. Олимпийский призер Контелли — за 5,4 секунды, но при стрельбе по неподвижной цели. Рекорд Американской стрелковой ассоциации оказался равным 6,2 секунды. Олимпийский чемпион Хаммер после многих попыток сказал, что, по его мнению, не найдется на земле человека, который сумел бы трижды успешно выстрелить из «каркано» по движущейся цели за 5,6 секунды.

Но кто смотрел на секундомер во время стрельбы в Далласе? Может быть, между первым и последним выстрелом прошло 8 или даже 10 секунд? Кто мог точно засечь время среди всеобщей паники?

Пленка! Та же пленка, снятая любительским киноаппаратом. Скорость, с какой камера производит съемку, известна. Ошибка может исчисляться лишь долями секунды. Кадр, где президент поднес руку к горлу, и кадр, где голова его дернулась от удара второй пули, разделяло ничтожно малое время — от 4,8 до 5,6 секунды.

Чтобы за столь короткий срок дважды попасть в цель и при этом одной пулей поразить двоих (чему, впрочем, противоречат свидетельства губернатора Коннэли и его жены), убийца должен был обладать исключительным хладнокровием и меткостью лучших стрелков в мире. Но почему, в таком случае, одна пуля этого сверхметкого стрелка не попала даже в машину, а ударилась в стороне о тротуар?

* * *

Освальд, покинув склад, смешался с толпой и зашагал прочь от места убийства. Пройдя семь небольших кварталов, он сел в автобус. Некоторое время спустя впереди образовалась уличная пробка. Освальд попросил открыть дверь и оказался на улице.

Он прошел по тротуару, потом окликнул свободное такси и попросил шофера довезти его до Бекли-авеню.

На звонок открыла хозяйка дома, в котором Освальд снимал скромную меблированную комнату. Жилец ненадолго заглянул к себе. Затем он вышел, на ходу застегивая «молнию» куртки, которую надел вместо пиджака, и захлопнул за собой входную дверь.

Пока хозяйка с недоумением смотрит вслед появившемуся в необычное время и теперь торопящемуся куда-то жильцу, продолжим рассказ о солдате морской пехоты с того события, на котором он был прерван, — с переезда семьи Освальда через океан. Оговорюсь, что он будет поневоле беглым и отрывочным. Неизвестно, однако, заполнятся ли вообще когда-либо пробелы в странной и запутанной биографии этого человека.

После возвращения в Соединенные Штаты Освальд с семьей жил то у матери, то у старшего брата. На заводе, куда он поступил, его не раз навещали агенты ФБР. Беседы велись без свидетелей. Затем Освальд неожиданно уехал в Новый Орлеан. Там он называл себя секретарем «Комитета за справедливое отношение к Кубе». Одновременно якшался с эмигрантами, ненавидевшими новую Кубу. Предлагал даже обучать их десантным операциям: пригодится, мол, при освобождении исстрадавшегося острова…

Но однажды Освальд «засыпался»: вожак эмигрантов увидел, как он раздает листовки «Руки прочь от Кубы!». Освальду изрядно намяли бы бока, если бы не вмешалась полиция. Сидя в полицейском участке, он попросил свидания с агентом ФБР. Беседа, как всегда, велась без свидетелей.

Освальда быстро выпустили, и он даже выступил по радио как деятель того же отделения «Комитета за справедливое отношение к Кубе». Потом выяснилось, что все «отделение» состояло из… одного Освальда.

Но на какие деньги он жил, снимал комнату для «отделения», печатал листовки? Может быть, некие организации были заинтересованы в том, чтобы с его помощью узнать, кто в Новом Орлеане сочувствует революционной Кубе?

Освальд то и дело задавал загадки своим будущим биографам.

Он сочинял книгу о жизни в Советском Союзе. Рукопись переписывала машинистка Полин Бейтс. Автор тотчас забирал написанное. Прихватывал даже копировальную бумагу, чтобы не оставалось никаких следов.

Может быть, он боялся, что его надолго упрячут в тюрьму за прокоммунистическую деятельность? Ничуть не бывало! Полин Бейтс засвидетельствовала, что книга была резко антисоветской.

И рука, пачкавшая страницы клеветой на нашу страну, вдруг настрочила в государственный департамент просьбу выдать паспорт для… возвращения в Советский Союз!

Удивительно? А вот государственный департамент ничуть не удивился. Он выдал «марксисту», «прокоммунисту» заграничный паспорт. Без анкет и поручительств. Немедленно. Всего через сутки после просьбы Освальда.

С этим паспортом в кармане Освальд снова пересек границу Соединенных Штатов. Его видели в советском и кубинском посольствах в Мексике. Он просил визу на въезд к нам и на Кубу. Но посольства не проявили той чуткости и отзывчивости, какие он встретил в государственном департаменте…

В начале октября 1963 года Освальд, истратив на поездку в Мексику изрядную сумму, вернулся в Даллас. Где он брал деньги на путешествие? Трудно сказать… Известно лишь, что время от времени кто-то переводил ему кое-что по телеграфу.

Жена Освальда, которая ждала второго ребенка, стала чем-то вроде приживалки в доме добросердечной Рут Пейн. Госпожа Пейн немного знала русский, и Марина, не говорившая по-английски, могла хоть с кем-то перемолвиться словом.

Освальд отнюдь не баловал жену, был капризен, мелочно придирчив. Иногда он бил Марину.

Тот, кому знакома Америка, представляет, как трудно человеку, подозреваемому хотя бы в молчаливом сочувствии к коммунизму, поступить на службу в муниципальное учреждение или крупную фирму. Но это легко удалось Ли Харви Освальду, человеку, жившему в Советском Союзе и собирающемуся отправиться туда снова.

И где удалось — в Далласе! Экспедитором склада школьных учебников его взяли сразу, без колебаний и сомнений.

Примерно в это время записную книжку Освальда украсило имя «Джеймс Хости», номера служебного и домашнего телефонов, а также номер машины этого человека.

Джеймс Хости приезжал к Освальду, и они о чем-то долго говорили. Джеймс Хости дважды навестил госпожу Пейн и расспрашивал ее об Освальде, затем побывал на складе школьных учебников незадолго до приезда президента в Даллас. Джеймс Хости был агентом ФБР.

Федеральное бюро расследования, которое перед приездом президента заблаговременно перевело на казенные харчи при полицейских участках всех, кто показался ему подозрительным, не тронуло Освальда. Он каждый день приходил в дом, мимо которого должен был проехать президент.

А ведь Хости легко мог узнать, что у экспедитора где-то припрятана винтовка «каркано». Во всяком случае, после убийства ФБР сразу нашло упоминание о злополучной винтовке в своих картотеках.

Ли Харви Освальд давно выписал винтовку по почте и, как позднее утверждала комиссия Уоррена, даже пускал ее в дело. Весной 1963 года, положив ствол «каркано» для устойчивости на забор, он выстрелил в человека, сидевшего у ярко освещенного окна своего кабинета.

Что это был за человек?

У окна сидел отставной генерал-майор Эдвин Уокер. Да, да, тот самый! Один из яростных врагов президента Кеннеди, слава и гордость далласских мракобесов!

Освальд стрелял с близкого расстояния, но пуля просвистела в стороне от генеральской головы…

Генерал Уокер прослыл мучеником, едва не погибшим от руки «красных».

Покушавшегося не нашли. Но если бы Освальда вдруг задержали по этому делу, следователю пришлось бы поломать голову: в записной книжке «марксиста», там же, где значился агент Хости, был записан телефон генерала Уокера. Следователь мог бы обнаружить записку Освальда жене, где весьма прозрачно намекалось на покушение. Ему, вероятно, попался бы снимок, сделанный Мариной: ее муж с винтовкой в руке.

Освальд и не подумал уничтожить все эти улики. Или он знал, что ему нечего бояться?

Винтовка «каркано», главная улика этого странного «покушения», также не была уничтожена. Она лежала завернутой в одеяло среди скудных пожитков семьи Освальда.

Однако едва ли именно ее за три недели до покушения на президента некий молодой человек принес к оружейному мастеру с просьбой прикрепить оптический прицел.

Заказчик не скрывал имени, в квитанции было написано «Освальд». Но мастер отлично помнил, что крепил прицел двумя винтами. А на винтовке, которую позднее нашли на шестом этаже склада школьных учебников, прицел держали три винта. Он, вероятно, был прикреплен гораздо раньше, сразу после покупки.

Но зачем Освальду могли понадобиться две совершенно одинаковые винтовки? Может быть, у мастера побывал его двойник?

Накануне покушения Освальд ездил к семье. Он взял там большой тяжелый пакет. Сослуживцу, который подвозил его на машине, Освальд сказал, что в пакете шторы.

Он спокойно внес необычную ношу в склад, мимо которого несколькими часами позднее должен был проехать президент. Никто из шнырявших по улице агентов не обратил никакого внимания на человека с подозрительным свертком, как никто не задержал его и после покушения, когда он вышел из склада, оцепленного полицией.

…И вот теперь Освальд, забежав ненадолго к себе в меблированную комнату, выходит на улицу, застегивая «молнию» спортивной куртки.

Улица пустынна. Освальд направляется в сторону старых кварталов с узкими переулками. Возле перекрестка он видит полицейскую машину. Это патрульный радиофицированный автомобиль. В них обычно разъезжают двое полицейских.

Но в этой за рулем сидит лишь один, некий Типпит, который прирабатывает по вечерам в ресторане, принадлежащем одному из видных представителей «Общества Джона Бэрча».

Освальд шагает по тротуару, Типпит медленно ведет машину у обочины. Освальд ничуть не испуган. Он даже останавливает полицейского, наклоняется к окошку машины, о чем-то говорит.

Типпит открывает дверцу с другой стороны. Его рука на кобуре, он идет к Освальду. Внезапно тот выхватывает пистолет и всаживает в полицейского пулю за пулей. Типпит замертво падает на свой наполовину вынутый из кобуры револьвер.

Улица кажется вымершей. Убийца торопится прочь, подальше от трупа. Он проходит мимо такси, водитель которого поспешно спрятался за машину. До таксиста доносится бормотание: «Вот глупый полицейский…»

Освальд, до той поры сохранявший спокойствие, теперь удивлен, испуган, сбит с толку. Он пускается бежать. Ему жарко, на тротуар летит куртка. Он бежит дальше. Видит вход в кинотеатр «Техас». Скрывается в полутьме зала, не купив билета и сразу вызвав подозрение у кассирши. Та звонит в полицию.

Вскоре в зале вспыхивает свет, и ватага полицейских наваливается на невысокого худощавого человека. Он будто бы успевает вскрикнуть:

— Ну, теперь конец!

Примерно так рисуют события свидетели.

Освальд в тюрьме. Его допрашивают. Он не сознается ни в чем. По его словам, в те минуты, когда убили президента, он находился в закусочной, и это могут подтвердить служащие, которые видели его, разговаривали с ним сразу после убийства.

Криминалистам известен способ проверки, стрелял ли подозреваемый из какого-либо оружия. С лица и рук делаются парафиновые слепки. На парафин с кожи переходят крохотные частицы пороховых газов, образующихся при выстреле.

На слепках с рук Освальда эти частицы есть. На слепках с лица — никаких следов. Это бесспорно доказывает лишь, что Освальд стрелял из пистолета. Но если бы он стрелял также из винтовки, да еще не один раз, такие следы непременно должны бы быть и на лице, прижимаемом к прикладу.

Вечером 22 ноября Ли Харви Освальду, уроженцу Нового Орлеана, 24 лет, женатому, предъявили обвинение в убийстве полицейского Типпита.

Формальное обвинение в убийстве президента Соединенных Штатов Америки Джона Фитцджеральда Кеннеди при всей недостаточности улик было предъявлено ему вскоре после полуночи на субботу.

Он отрицал свою вину до последней минуты жизни, до выстрела Джека Руби, гангстера по кличке «Щеголь», у которого при аресте нашли доказательства его связей с самим Гарольдсоном Хантом, далласским «мистером Миллиардом».

А перед развязкой драмы еще раз промелькнули зловещие тени тех действующих лиц, что редко появляются у ярко освещенной рампы, но присутствие которых постоянно чувствуется где-то в тени кулис.

Субботним вечером, накануне выстрела Руби, мать Освальда навестили два агента ФБР и попросили получше присмотреться к фотографии пожилого мужчины с редкими волосами: не знаком ли он госпоже Освальд?

Маргарет Освальд сказала, что не знает этого человека. Зачем ей показывают какую-то фотографию с оборванными краями?

— Не видели ли вы когда-нибудь этого господина вместе с вашим сыном? — уточнил вопрос агент.

Нет, она не видела. Агенты ушли. Маргарет Освальд вместе с невесткой и внучками осталась под охраной в одной из гостиниц Далласа, куда их всех тайно доставили вскоре после ареста Освальда.

Но Маргарет Освальд суждено было снова увидеть снимок пожилого мужчины с редкими волосами. Когда днем в воскресенье агент охраны принес экстренные выпуски газет, ей в глаза сразу бросился большой портрет на первой странице.

— Опять этот человек, которого они вчера показывали! — воскликнула она. — Кто это?

— Он только что застрелил вашего сына, — сказал агент.

* * *

Мы знаем, к каким выводам пришла комиссия судьи Уоррена, расследовавшая «одно из величайших преступлений XX века». Она не вела собственного следствия. Комиссия лишь изучала то, что было услужливо доставлено сотрудниками ФБР. А этими сотрудниками почему-то не были доставлены, например, подлинные протоколы или записи на магнитофонную ленту допросов Освальда.

Нашлись люди, которые искали истину собственными путями. Упорство этих людей поддерживалось убеждением, что уж слишком много влиятельных лиц хотели бы представить дело так, будто один сумасшедший убил президента, а другой сумасшедший убил первого сумасшедшего, только и всего.

Американский публицист Бьюкенен уже вскоре после убийства попытался развязать некоторые запутанные узлы.

Он полагал, что накануне убийства в склад проник некий человек. Утром Освальд принес ему винтовку, а когда служащие ушли смотреть на проезд президента, помог «убийце № 1» удобно устроиться у окна.

Другой сообщник к тому времени, возможно, занял позицию в районе железнодорожного моста. Мог пригодиться и густо заросший травой холм правее дороги: позднее свыше пятидесяти свидетелей утверждали, что слышали выстрелы именно со стороны холма. Машину Кеннеди обстреляли по крайней мере с двух точек.

Когда полиция бросилась к складу, Освальд был уже в закусочной: возможно, он постарался побыстрее попасться на глаза, чтобы его не могли сразу заподозрить в причастности к убийству.

Но на что рассчитывал «убийца № 1»? На то, что склад обязательно будет оцеплен. Он мог, не вызывая никаких подозрений, выйти из какого-либо временного убежища именно после того, как все этажи наводнила полиция, если… если на нем была форма полицейского или если он вообще служил в полиции!

Освальда же мог выпустить из склада другой человек в полицейской форме, которого предупредили, что «так надо».

Освальд отправился домой, чтобы переодеться и взять пистолет. Однако едва он скрылся из виду, как некто, знавший, какую роль заговорщики предназначили Освальду в дальнейшем, объявили по радио его приметы для поиска.

В момент встречи с Типпитом Освальд, вероятно, направлялся по заранее указанному адресу: ему обещали помочь покинуть страну. Он ведь не знал, что его приметы объявлены, и мог без опаски подойти к машине. Он чувствовал себя вне подозрений.

Типпит же, по всей вероятности, имел секретное задание, как действовать при появлении Освальда. Недаром полицейский был один в машине, на которой чаще разъезжают двое.

Он направился к Освальду с таким видом, чтобы тот почувствовал опасность ареста и схватился бы за пистолет. Тогда Типпит, вынужденный к самообороне, мог метким выстрелом уложить опасного свидетеля, на которого в дальнейшем удобно было бы свалить всю вину за убийство президента.

Но у солдата морской пехоты сохранилась былая выучка. Он успел выстрелить первым. Типпит рухнул на мостовую…

С этой минуты Освальд стал чрезвычайно опасным для участников заговора. Из козла отпущения он превратился в человека, способного выдать других.

Тогда постарались поддержать в нем надежду, что еще не все потеряно. Сначала его обвинили только в убийстве Тип-пита. Лишь после того, как Освальду предъявили и второе обвинение, он понял, что сообщники окончательно предали его. Он потребовал адвоката. Ему под разными предлогами отказывали. А затем Джек Руби сделал то, что не удалось полицейскому Типпиту…

Такова в общих чертах версия Бьюкенена.

Высказывалось и предположение, что среди заговорщиков был двойник Освальда, который должен был заранее создавать против него улики. Именно этот двойник, назвавшись Освальдом, приходил в мастерскую оружейника, чтобы установить оптический прицел. Он появлялся в тире, поражая всех меткой стрельбой. Он же, стараясь привлечь к себе внимание, спрашивал запасные части для винтовки в самых неподходящих местах — например, в мебельном магазине. Но заговорщики, подготавливая двойника, допустили ошибку: двойник всюду разъезжал, сидя за рулем автомобиля, а бывший солдат морской пехоты, оказывается, не умел водить машину…

* * *

Прах Джона Кеннеди покоится под гранитной плитой на Арлингтонском кладбище Вашингтона. На плите — имя, даты рождения и смерти.

Неподалеку холмик с белым крестом. Там погребен Роберт Кеннеди.

Брат убитого президента был застрелен 5 июня 1968 года в городе Лос-Анджелесе.

Это произошло после того, как Роберт Кеннеди объявил, что намерен добиваться выдвижения своей кандидатуры на пост президента от демократической партии. Он начал борьбу, сказав, что будет искать новую политику, которая закрыла бы пропасть между белыми и черными, между богатыми и бедными. Он выступил против политики президента Джонсона во Вьетнаме, против расширения войны.

«Бобби» приехал на первичные выборы в Калифорнию, очень важный штат для тех, кто пробивает дорогу к Белому дому. Он сказал своим друзьям:

— Если я проиграю, собирайте чемоданы — и по домам.

Он выиграл. Проба показала, что у него есть шансы добиться президентского кресла.

Роберт Кеннеди вернулся в лос-анджелесский отель «Амбассадор» усталым, но радостным, торжествующим. Его уже ждали здесь микрофон и телекамеры. Он произнес короткую речь, закончив ее словами:

— Вперед в Чикаго, и давайте победим там!

Он верил теперь, что победит на чикагском конвенте демократической партии, который должен был утвердить кандидата в президенты.

В сопровождении ликующих друзей «Бобби» направился из большого бального зала отеля в комнату, где его ждали корреспонденты. Телевизионная передача из «Амбассадора» закончилась, зал выключили. И вдруг…

Зрители, не успевшие отойти от телевизоров, услышали нервные, торопливые возгласы диктора:

— Кеннеди застрелили! Кеннеди застрелили!

Экран засветился снова. Был тот же зал, но теперь полный кричащих, мечущихся людей. Телохранители выламывали руки человеку в белой рубашке. На полу лежал окровавленный Роберт Кеннеди. Его жена Этель не пускала к телу едва не сбивавших друг друга фоторепортеров, крича:

— Прогоните их, они растопчут его!

…Пока в госпитале «Добрый самаритянин» шесть хирургов склонялись над Робертом Кеннеди в тщетной попытке сохранить ему жизнь, был опознан убийца. Им оказался Сир-хан Бишар Сирхан, 24 лет, араб из Палестины, несколько лет назад переселившийся в Америку.

И повторилось то, что было в первые часы после убийства президента Кеннеди, после убийства Мартина Лютера Кинга: убийцу попытались объявить «красным». Мэр Лос-Анджелеса сказал на пресс-конференции, что Сирхан «находился в контакте с коммунистами».

6 июня 1968 года в 1 час 44 минуты сенатор Кеннеди скончался, не приходя в сознание.

Два дня спустя его похоронили на Арлингтонском кладбище рядом с могилой Джона Кеннеди.

Стали вспоминать, что покойный сенатор незадолго до убийства говорил одному журналисту:

— На меня рано или поздно будет совершено покушение… Такова обстановка.

Он сказал другому:

— Каждый день я хожу по острию ножа. Но что я могу поделать? Если они захотят меня убить, их ничто не остановит.

Сенатор не стал разъяснять, кто это «они».

Вспомнили, что незадолго до убийства сенатор Кеннеди говорил: если он займет пост президента, то обязательно установит правду о смерти брата.

Сирхан был объявлен убийцей-одиночкой. Так же как Ли Харви Освальд. Так же как Джеймс Рей, убийца Мартина Лютера Кинга.

Утверждения о связях Сирхана с коммунистами оказались злонамеренной выдумкой. Кое-что указывает на его связи с кем-тo другим. Перед покушением Сирхана видели вместе с молодой женщиной в клетчатом платье и неизвестным мужчиной с грубыми чертами лица. До этого убийцу видели в избирательной штаб-квартире Роберта Кеннеди опять-таки в компании, на этот раз с двумя молодыми людьми. После убийства в карманах Сирхана оказался ключ от стоявшей у подъезда отеля машины и кредитки по сто долларов — видимо, он надеялся скрыться, воспользовавшись паникой: ведь сумел же двумя месяцами ранее бежать убийца Мартина Лютера Кинга.

По случайному совпадению убийцу Кинга арестовали в день похорон Роберта Кеннеди. В свое время кто-то помог Джеймсу Рею скрыться из страны, он бежал сначала в Канаду, оттуда в Лисабон, и лишь в Лондоне полицейским показался подозрительным человек спортивного вида, разгуливавший по залу ожидания аэропорта.

Сирхана судили семь месяцев спустя после убийства: процесс откладывали по разным причинам. Он вел себя странно. Адвокаты всячески старались представить его душевнобольным. Когда один из приглашенных знатоков стал расписывать суду болезнь Сирхана, тот спросил адвоката:

— О чем весь этот треп? Неужели речь идет обо мне?

Суд признал Сирхана психически нормальным и приговорил его к смертной казни.

При расследовании причин трех главных политических убийств, совершенных за последние годы в Америке, американские власти больше всего боялись слова «заговор». Во всех случаях правдами и неправдами доказывалось, что убийцы — неуравновешенные одиночки, у них не было сообщников, им никто не помогал, за ними никто не стоял. Да, кое-какие факты могли создать впечатление, будто существовали заговоры, но на самом деле это лишь случайное стечение обстоятельств. Странное, но все-таки случайное стечение…

По этому поводу юрист Марк Лейн, пять лет занимавшийся самостоятельным расследованием убийства президента Кеннеди, сказал:

— Хотите знать, что я думаю? Я думаю, что если бы даже самолет с Джеймсом Реем, убийцей Кинга, упал на лос-анджелесскую тюрьму и оба, Рей и Сирхан, при этом погибли, то и тогда это стали бы называть случайным стечением обстоятельств, неприятным, невероятным, страшным совпадением… ления Банистер и Уорд, а также летчик Ферри были, как доказывал Гаррисон, в числе активных заговорщиков.

Банистер умер якобы от сердечного приступа. Уорд погиб при авиационной катастрофе. Ферри скончался при таинственных обстоятельствах как раз после того, как Гаррисон выписал ордер на его арест.

В суд был вызван один Клей Шоу. Прокурор не смог доказать свои обвинения неопровержимыми фактами. Присяжные вынесли решение о Клее Шоу: «Не виновен». Гаррисон проиграл процесс.

Вот его слова, обращенные к американцам:

— Ради поддержания спокойствия где-то было решено, что вам лучше не знать того, что произошло на самом деле… Было решено, что вам не надо знать о связях Ли Освальда с Центральным разведывательным управлением. Не надо вам знать о том, что ряд лиц, имевших прямое отношение к убийству, состояли на службе у Центрального разведывательного управления. Всего этого вам не следует знать в интересах «национальной безопасности».

Гаррисон напомнил, что в свое время были спрятаны фотографии и рентгеновские снимки вскрытия тела президента, доказывающие, что в него стреляли с разных направлений. На другой день после убийства в Вашингтоне «случайно» сгорела секретная записка об Освальде. Были сожжены записи о ранах президента, сделанные в госпитале Далласа. Ко многим важным документам, связанным с убийством, закрыт доступ в течение семидесяти пяти лет.

— Остается фактом, что скрывают правду, — заключил Гаррисон.

Прокурор Нового Орлеана говорил о связях Освальда с ЦРУ. А генеральный прокурор Техаса признал, что с сентября 1962 года Освальд был платным агентом ФБР…

И вот еще одно темное обстоятельство: за первые пять лет погибло свыше тридцати важных свидетелей убийства в Далласе. Большинство из них ушло из жизни не без вмешательства таинственных сил. Тринадцать были убиты, в том числе три человека, видевшие, как убегал неопознанный убийца президента (не Освальд!), человек, видевший убийцу Типпита, шофер, который вез Освальда к дому.

Известно, что и последний свидетель, который мог знать многое, — Джек Руби — умолк навсегда. Его приговорили к смертной казни. Потом был назначен пересмотр дела… Руби вызвал в Даллас самого судью Уоррена и попросил о переводе в вашингтонскую тюрьму:

— Там я скажу правду, здесь моя жизнь в опасности.

Уоррен отказался выполнить просьбу. Когда верховный судья уходил из камеры, Руби крикнул ему вслед:

— Теперь вы меня больше никогда не увидите, я уверен!

Вскоре Руби умер: нерадивые врачи слишком поздно обнаружили у него рак…

Люди, не верящие в фанатиков-одиночек, создали «Комитет по расследованию убийства Джона Фитцджеральда Кеннеди, Мартина Лютера Кинга и Роберта Кеннеди» — во всех трех убийствах слишком много общего для того, чтобы это общее было случайным.

Комитет обратился к Ричарду Спрэгу, крупнейшему специалисту по электронно-вычислительным операциям, с просьбой подвергнуть анализу все фотодокументы, связанные с преступлением в Далласе. Любительский фильм коммерсанта Запрудера стал главным, но далеко не единственным свидетелем обвинения: в тот день снимали многие. Были запрограммированы также чертежи, результаты экспертиз пробной стрельбы, свидетельства очевидцев.

И вот главные выводы Спрэга после обработки огромного материала электронно-вычислительными машинами.

Стрелков было трое или четверо. Один укрывался на зеленом холме с колоннадой и палисадником. Он стрелял первым, спереди, и ранил президента в горло. Второй выстрел сделал сзади другой стрелок, находящийся не на складе учебников, а в соседнем здании «Даллас Тексас билдинг». Его пуля поразила Кеннеди в спину. Третьей пулей, посланной со склада учебников, был ранен губернатор Коннэли. Четвертая пуля — на этот раз снова стрелял человек, засевший в «Даллас Тексас билдинг», — не достигла цели, стрелявший промахнулся. Пятая, посланная со склада учебников, попала президенту в голову, и эту пулю почти догнала (разница — всего восемнадцатая доля секунды) шестая: стрелял с близкого расстояния человек у колоннады, когда машина президента почти поравнялась с ним. Последняя пуля попала в правую часть головы.

Спрэг считает, что президент Кеннеди стал жертвой заговора, в котором прямо и косвенно должно было участвовать до пятидесяти человек, в том числе чины полиции и агенты ЦРУ.

* * *

Убийства, убийства, убийства…

«Преступление века», убийства обыкновенные, политические, сенсационные, поражающие жестокостью. Молодой американец Спек задушил, зарезал в Чикаго восемь медицинских сестер. Студент Уитмэн из Остина, столицы Техаса, убил мать, потом жену, облюбовал здание повыше, по дороге туда убил еще двух женщин и ребенка, а затем, устроившись на удобной снайперской позиции, застрелил десять случайных прохожих. Несколько маньяков из банды «сатаны Мэнсона», в том числе девицы, забравшись на виллу киноактрисы Шарон Тейт, «просто так» зверски убили хозяйку и ее гостей. Сьюзен Аткинс, участвовавшая в убийстве, получила от крупного издательства 80 тысяч долларов за подробное описание, «как все было», как кричали убиваемые, как молили о пощаде. Главарь банды Мэнсон, исполнитель сомнительных песенок, заключил выгодный контракт на выпуск пластинок: ведь интересно услышать голос самого «сатаны»!

В стране действуют знаменитая «Коза ностра», гигантский синдикат преступников, объединяющий около двухсот тысяч гангстеров. Его доходы колоссальны. Это, если так можно выразиться, крупнейшее в мире уголовно-финансовое предприятие. «Коза ностра» занимается не только бандитизмом, но содержит притоны запрещенных азартных игр, торгует наркотиками, а также… дает деньги крупнейшим промышленным и торговым фирмам, получая часть прибыли.

Но когда комиссия сената задумала выяснить, что же представляет собой сегодня «средний американский убийца», то им оказался вовсе не гангстер. Вот полученный после изучения многих уголовных дел портрет преступника: «Вас убивает человек, которого вы знаете. Обычно ему около 34 лет. Время преступления — чаще всего субботний вечер. В большинстве случаев убийца предпочитает пистолет… В 74 процентах преступлений убийца и жертва были друзьями, родственниками, знакомыми, супругами. Только 13 процентов убийств произошло при свершении других преступлений».

Такова Америка, которая убивает.

Вечный огонь горит у могилы убитого президента. А жизнь идет своим чередом.

Город Даллас процветает по-прежнему. В 1970 году он все еще сохранял первенство среди городов Америки по количеству убийств. Трагедия не забыта. В местном музее восковых фигур можно увидеть всех ее главных действующих лиц, включая Освальда и Руби, причем на фигуре последнего надет его подлинный костюм.

За один доллар разрешается осмотреть комнату на Бекли-авеню, которую снимал Освальд. Его письма мать и вдова давно распродали, перессорившись при дележе денег. Марина Освальд предъявила иск, требуя, чтобы ей оплатили стоимость вещей покойного мужа, изъятых как вещественные доказательства, в том числе винтовки с оптическим прицелом и пистолета. Суд, принимая во внимание страсть богатых американцев к коллекционированию и их готовность выложить за «сувениры» огромные деньги, постановил выплатить предприимчивой вдове несколько десятков тысяч долларов. Ведь получил же Сирхан, убийца Роберта Кеннеди, пятнадцать тысяч долларов за одно интервью для телевидения.

А другие участники драмы в Далласе — что они, что с ними?

Линдон Джонсон оставил пост президента весьма богатым человеком, обладателем пятнадцати миллионов долларов. До конца своих дней он будет получать две пенсии: как бывший президент и как бывший сенатор. Это больше ста тысяч долларов в год. В родном Техасе он создал «музей Джонсона» с копией своего кабинета в Белом доме и любовно собранной коллекцией из двухсот пятидесяти тысяч фотографий, на которых запечатлен он, Линдон Джонсон. В окна кабинета бывший президент распорядился вставить пуленепробиваемые стекла. С помощью профессора и двух бывших сотрудников Белого дома Джонсон пишет мемуары. Право на издание он продал одной издательской фирме за полтора миллиона долларов.

Губернатор Коннэли давно залечил рану, полученную в Далласе. Новое «ранение» ему нанесла в 1971 году печать, напомнившая о некрасивой истории: бывший губернатор получил в свое время почти четверть миллиона долларов от техасской нефтяной фирмы Ричардсона. Известно, что нефтяные короли не бросают деньги зазря, просто так.

Новая рана оказалась, однако, еще менее опасной, чем старая: в правительстве Никсона Коннэли занял пост министра финансов.

Вдова покойного президента Кеннеди, очаровательная Жаклин, неожиданно для всех вторично вышла замуж. Ее мужем стал один из богатейших людей мира, греческий «мистер Миллиард» Аристотель Онассис.

Америка была возмущена и разочарована этой свадьбой. Ведь Онассису седьмой десяток, он годится «Джекки» в отцы! У этого старого и чудовищно богатого иностранца грубая, мрачная наружность злодея из телевизионного фильма. В деловом мире его называют пиратом. Огромное состояние он нажил спекуляциями, за которые, между прочим, однажды был арестован в Нью-Йорке.

Став госпожой Онассис, «первая вдова Америки» поселилась на собственном острове, купленном новым мужем. Она катается на яхте, настоящем плавучем дворце, где ванны из мрамора, краны из чистого золота, а камин отделан драгоценной ляпис-лазурью. За салатом или свежей земляникой она может посылать личный самолет.

Говорили, что «первая вдова Америки» покинула страну, разочаровавшись в ней. Другие намекали, что это не брак, а союз ради больших денег. Писали и спорили по поводу свадьбы много и долго. А меня лично больше всего поразила маленькая газетная заметка: «Миссис Жаклин Кеннеди (ныне Онассис) не понравился свитер, который подарил ей ее муж Джон Кеннеди на рождество десять лет назад. Она отправила свитер в магазин вместе с письмом, в котором потребовала вернуть ей 17 долларов. Письмо оказалось намного ценнее свитера: на состоявшемся в Нью-Йорке аукционе оно было куплено за 200 с лишним долларов».

Такова Америка…

Америка, где уживаются поразительный размах и унизительная мелочность. Америка, которая благополучно отправляет космонавтов на Луну и в которой человек, гуляющий по Центральному парку самого большого города, не уверен в благополучном возвращении домой. Америка, где короли гангстеров устраивают пресс-конференции, а сторонники мира оказываются за решеткой. Америка сложная, противоречивая, где много отталкивающего и много поучительного, — Америка, которую нужно знать, чтобы понять сегодняшний день капиталистического мира, у которого нет будущего, достойного Человека.