Туман стелился где-то уже на уровне третьего этажа и буквально на глазах опускался ниже. Деньги не жгли карман — нет, теперь я понял, что это метафора.

Маргарита?

От нечего делать я занялся изучением квартиры. И  удивился.

Дверь в другую комнату — не ту, смежную, через которую мы прошли, а в маленькую, отдельную (у нее была трехкомнатная хата), была приоткрыта, и я имел наглость заглянуть туда, а потом и войти. Комната была загромождена шестнадцатимиллиметровыми копиями. Это еще слабо сказано. Бобины были везде. Я чувствовал себя помешанным, шарахаясь от одного яуфа к другому. В верхнем, не задвинутом до конца ящике комода лежали шестисотметровки. В нижних — тоже. Они находились и в утробе второго дивана. Даже на письменнном столе валялись драгоценные тысяча двести метров; я не поленился отмотать ракорд.

Ого. Невероятный раритет — такой, что я просто не мог в это поверить. Янкель дал бы отрубить себе палец за такую копию. Я, однако, тоже был близок к этому.

Не поверив себе, выдернул метра три из бобины, дабы убедиться, что это не какая-нибудь там посапка. Намотал обратно. У меня кружилась голова. Такого не могло быть.

Маргарита, владелица всей этой сокровищницы, спокойно дышала в подушку, моя рука ее уже не интересовала. Да, нужно было убираться.

Голова разваливалась от мыслей.

_{* * *}

Вышел. И опять-таки решил сначала завернуть на базу с грузом, а потом чесать домой. Колокола храма молчали. Матово-рыжие фонари пытались дырявить туман. Лампы боролись с ним — нет, ничего не получалось; далее третьего столба уже ничего нельзя было разглядеть.

Окна квартиры Маргариты на седьмом этаже не могли быть видны, но я все-таки посмотрел в том направлении. Без толку. Да и была ли эта квартира?..

Осталось только тихое шипение газокалильных светильников, безуспешно пытавшихся разогнать мрак. Вот овраг со сброшенным металлоломом — и когда же это было, а? Сам помогал столкнуть ржавый фургон в реку, хохоча за компанию с парочкой интеллектуалов под мухой, подумав, правда, о том, что зря мы загрязняем среду. Ларек. Там до сих пор еще торгуют.

Река, по набережной которой я шел, извивалась, было тихо, разве что шлепанье моих расхлябанных сандалий нарушало покой. Кабак на островке был почему-то закрыт — странно, ведь завтра выходной.

Я свернул на Фестивальную, и в который раз решил добраться до дома слегка кружным путем; это позволяло мне, во-первых, полюбоваться дубами в парке (хотя их даже днем из-за тумана удавалось разглядеть с трудом), во-вторых, завернуть в дежурный магазин, где до позднего часа продавали молочные продукты.

Зашел на чертову базу. Просто кинул аппаратуру в угол, завтра разберусь.

Жара, хрен ее возьми. В помещении было прохладней, чем на улице, как ни странно. Туман был не то что бы влажным, а каким-то — не понять каким: он вполз под рубашку и стал там обустраиваться по-домашнему. По-хозяйски. Чего-то подобного я ожидал. Вышел из фильмотеки, прошел мимо странного желтого строения, и побрел дальше, имея в створе две «точки»; вторая «точка», надо заметить, существовала лишь в моем воображении, так как увидеть ее при таких погодных условиях было невозможно. Улица раздваивалась, ближний путь вел к дому, дальний вел туда же, но с приключениями; чтобы пройти длинной дорогой, было необходимо разуться и перейти вброд улицу-реку. Это была странная улица, пересекающая Фестивальную. Почему мы с Маргаритой не пошли по ней, ведь так было бы короче? Каких-то пятнадцать сантиметров глубины, микровалуны-валунишки (не булыжники!), осклизлые, но не так, чтоб очень — риск поскользнуться и размазать по ним свои драгоценные мозги невелик — страх опережает опасность. Вообще интересный у нас район… А дома́! Дома́ на этой улице! Сколько лет здесь живу, не перестаю удивляться красоте архитектуры. Вот, например, палисаднички. С какой любовью они сделаны! Огорожены (в принципе не люблю какие-то бы ни было ограждения, но здесь делаю исключение) черными невысокими заборами. Куря на балконе, даже как-то неудобно бросить хабарик в эту обитель доброты. И цветочки ведь там растут. Знаете, что меня поражает больше всего? Фантасты придумывают невообразимые миры, сооружают невесть что, а ведь достаточно всего лишь раз здесь прогуляться, и вот он — магический мир с идиотами на поводках — этих существ выгуливают таксы и прочие четвероногие друзья. Согнать таких писателей сюда — забавная картина бы получилась.

Я не стал снимать шузы, все равно дни их сочтены. Вода тихо журчала. На середине улицы меня застиг гадкий шум: по пути — рельсы едва возвышались над водой — тащилась мотриса, слепя противотуманниками. Покой был нарушен; боже, за что мне эти испытания? А камни были таки скользкие. Чуть не навернулся, форсируя преграду. Я уже начал жалеть, что пошел этой дорогой.

На северном берегу мне захотелось постоять и оглядеться. Тишина была в самый раз, не такая, конечно, когда рукоятку фэйдера ставишь на бесконечность. Удивительно: не так уж поздно, а нет никаких городских звуков, только легкий мусор в голове на пределе слышимости — вдвоем этих звуков уже не удалось бы услышать. Я стоял, как пень, и пытался любоваться перспективой улицы, уходящей от меня фронтально. Туман был на редкость густ, и мне приходилось домысливать пейзаж. Тишина уже начала действовать на нервы: треск зажигаемой спички, наверно, заставил бы меня дернуться, как артиста цирка от внезапного хлопка в ладоши униформиста. Откуда ассоциации, впрочем, и куда ведут подобные размышления? Хватит лирики, подумал я, надо как-то добраться до дома. Тем более что завтра у меня, в отличие от всех нормальных людей, рабочий день.

Мозгуя таким образом, я спустился с пригорка и нырнул в дубовую рощу. А ведь хотел пройти с краю. Видимо, ничто не способно убить во мне тягу к аллеям и деревьям. И, разумеется, к небу. Но его теперь редко увидишь — оно почти всегда закрыто белесой пеленой. Туман, упавший после той заварушки на планету, сильно осложнил жизнь людям, но что поделать! Он был везде: поселился, прописался на всем земном шаре и чувствовал себя, надо сказать, комфортно, был практически всюду — невозможно было отыскать такой уголок, куда бы он не заполз. Его наличие, что весьма любопытно, мало повлияло на изобразительные искусства, в частности, на живопись и графику. Художники по-прежнему изображали пейзажи с прозрачными далями; подобные картины оплачивались теперь, как ни странно, даже выше, чем портреты. Настоящее возрождение пережил жанр стиллевена, а портрет потихоньку загнивал — люди почему-то перестали интересоваться собственными физиономиями, что было  таинственно — ведь рядового обывателя не должно интересовать ничего, кроме собственного фэйса, фэйса жены, детей, внуков и прочих хомячков. Эволюция. Мне, правда, сложно судить о ней, ведь она началась до моего рождения. Рассматривать старинные картины — верх наслаждения, ведь в них не было тоски по утраченной линейной перспективе, кою полностью затмила и буквально съела перспектива тональная. Если быть более точным, воздушная перспектива.

Дома́, естественно, не были видны, за исключением желтых трехэтажных строений справа. Маргарита, задумался я. До сих пор мне было даже не очень-то, почти неинтересно вспоминать о ней — мало ли на свете спятивших. Можно придумывать какие угодно классификации, но каждый, приходится повторить избитую истину, сходит с ума по-своему. Марго, конечно, не исключение. Марго? Я поймал себя на том, что уже третий раз мысленно называю ее так.

Пришлось встряхнуться и продолжить путь. Ага, Джазовый — всего метров сто, затем проспект Миттерана — этот перекресток пересекаем наискосок, затем дворами — и вот я почти уже дома. Надо только завернуть в павильон за кефиром. Сегодня работает новый продавец. Продавщица, работавшая до него, не стремилась задавать лишние вопросы — просто вынимала из холодильника то, что мне нужно. Он же путался, нервничал и явно страдал от этого. Я молчал. Самая разумная тактика. Куда спешить? Я уже почти на месте. И Маргарита на своем месте тоже, она спит.

Продавец, переставляя в холодильнике бутылки с молоком, изрядно хмурил лоб. Видимо, что-то не сходилось. Я ждал.

Человек, промычав «Минуту… Сейчас», бросился к прилавку, пододвинул к себе массивный калькулятор (старый масляный с полузамкнутым циклом, я знал эту модель) и начал что-то на нем клацать. Да, однозначно у него сильный несходняк в кассе, подумал я, раз он на клиента обращает ноль внимания. Я уже подумывал о том, чтобы уйти и попить дома чаю вместо кефира, когда внезапно у труженика все сошлось. От восторга он чуть было не грохнул машиной о столешницу. «Что вам угодно?», «Слушаю вас» — что-либо подобное, уже сформировавшееся в мозгу продавца, просилось наружу, однако мне удалось опередить слугу Меркурия и, таким образом, я избавил его от нелепого наслаждения.

_{* * *}

Я всегда любил синее и белое. Нет, не голубое. Только недалекие существа могут считать смесь синего и белого голубым. Синее с белым никогда не микшируется. Допустим, вы кинете шарик окрашенного мороженого в стакан молока — убогое зрелище: увы, вам не удастся добиться цели, если она даже когда-либо была. Нет, не получится.

Сегодня было удивительно синее небо; начиналось какое-то действо, претендующее на загадочность, но я знал все сюжетные ходы синевы, обмануть меня было невозможно. Окно распахнуто, и прохладный ветер изящно нежит твои вспотевшие плечи, спускается потихоньку и ласково, как любимая, проводит по пояснице, бесстыдно залезает тебе в трусы (о, не в обтяжку, нет, ведь ты мачо, и твои семейники похожи на авангардный продукт модного художника) — он опускается все ниже, и ты начинаешь задумываться о том, что́, собственно, привело тебя сюда, в эту пародию на небоскреб с видом на кладбище и полусгнивший залив. Нехотя поднимающееся солнце лениво освещает дружную тройку пятиэтажек, невзрачную кирпичную школу, в которой через час-другой глуповато зазвенит звонок, призывая малолетних идиотов прикидываться великовозрастными идиотами. Становится жарко — настолько быстро, настолько, что ты даже не успеваешь понять, что к чему — не успеваешь оценить пейзаж: этот несчастный, практически единственный магазин на весь микрорайон, пока еще закрытый, одинокого пенсионера, увешанного орденами, припершегося сдуру в эту рань за квасом, да девицу с умеренно стройными ногами, которая зачем-то вышла — явно не за продуктами, а просто так, прогуляться. Синее спорит с белым: сама природа, кажется, поляризует небо, а ведь линзы в очках тебе не удастся повернуть, как захочешь; таким образом, думаешь ты, поляроидные очки — бессмыслица.

Синее и белое, невесомые шарики пломбира в вязкой синеве. Я продолжаю созерцать театр неба. Этот день на удивление ясен; наверно, сто́ит послушать радио — там наверняка одно из жестко дрессированных животных заявит, что за последние столько-то там лет ничего подобного не наблюдалось. Через час, а может, и всего лишь через полчаса наступит депрессия, обычная депрессия, вызванная туманом. Снова закроются, будто стыдясь, ларьки и забегаловки на суровую северную сиесту — в тишине ты будешь, словно помешанный, глотать пастью сырой воздух, захлебываясь им, как рыба на берегу.

Синее. Мне кажется, что я стою не на седьмом, а на двадцать пятом этаже — так красиво зрелище. Маргарита что-то готовит на кухне. Пики дальних башен все еще видны — а ведь до них, если верить карте, почти четыре километра.

Синее. Тумана не будет? Яичница, чай. Туман начнет трогать меня своими нежными мохнатыми лапками только тогда, когда я пересеку проспект — до дома останется совсем ничего — что ж, приду и лягу, посмотрев перед этим на то, как исчезют в мареве один за другим здания, прокручу в голове события сегодняшего дня — Маргарита прежде всего, утренняя Маргарита, Маргарита, такая добрая и заботливая, что, если честно, хочется блевать, Маргарита, которая завтра наверняка придет и сунет в мой потный кулак замызганные фантики, а потом добавит звонких монет, и мне придется сделать вид, что брать их не стыдно, потому что моя подруга обеспечена; в отличие от меня, у нее откуда-то есть деньги — мне только придется повернуть пакетник и попытаться словить дурной кайф, примерно такой же, который я словил, придя по старой памяти в «Багровый закат» на День работника МВД. Маргарита, конечно, предаст меня. Не верю я во все эти слова.

На празднике, если его можно так назвать, я был пьян изряднейше. Этого мало — я не постеснялся припереться в зал (не ломиться в аппаратную умишка, как ни странно, хватило), занять, похоже, единственное свободное местечко рядом с левым проходом и, напустив на себя суровый вид, изобразить знатока. Сие получилось. Люди в форме пели. На удивление акустика была неплоха. Не иначе, аппаратурку Марфа Петровна какую-никакую прикупила. Стерва. Говорил же ей, что все это никуда не годится, так дальше не пойдет. Денег, видишь ли, нет!

Человечек в кителе, явно пытаясь подражать известной эстрадной звезде тысяча девятьсот семьдесят какого-то года, пытался убедить публику, что, мол, продолжается бой. Колонки орали. Из портала высунулся ведущий и, не зная, чем заняться, начал аплодировать сам себе. Урод безмозглый. Зал завелся. Аплодисменты чуть было не заглушили фронтальные, но тут эмвэдэшник-музыкант (вот школа) что-то гаркнул в микрофон и шум стих. Я нервно глотнул из двухлитровой бутылки «Крепкого», стыдливо отворачиваясь влево. Справа сидели зрители, мне было в некоторой степени неудобно предаваться разврату. А что, собственно? Могу я себе устроить маленький праздник, не все же жрать икру, как свинье?

Если б этот форматированный умник закончил на этом выступление (боже, как я хочу тишины, вы не представляете, какая это пытка — слушать каждый день ту или иную фонограмму) — у меня бы сохранились самые наипрекраснейшие впечатления от концерта. Но он снова запел. Как назло, не было никаких электроглюков. Акустические системы даже и не думали хрипеть, микрофон подозрительно точно отрабатывал свою АЧХ, ребята-электрончики трудились на славу, совершая отточенные p-n переходы в транзисторах, слаженно двигались, будто спортсмены на стадионе. Певец в погонах вокалировал. Меркьюри хренов. Еще немного, подумал я, и ведь чокнусь в конце концов. Надо бы сваливать, а то ведь не ровен час, все кончится не очень весело. В левом проходе стусовались густо загримированные девицы, готовясь к выходу. В рассеянном свете прожекторов, отраженном от сцены (вот зараза Марфа, подумал я, все-таки она их купила) красотки выглядели довольно-таки непрезентабельно. М-да, киношку сначала превратили в какое-то подобие дома культуры, а теперь это просто вертеп. Я посмотрел, как самочки с визгом ломанулись на сцену и, сделав последний глоток, ушел. Театр! Я поймал себя на мысли о том, что сколько же я, энтузиаст, занимался подобным искусством — лез за каким-то чертом на самый верх, рискуя здоровьем, дабы только осветить лицо твари — ситуация интересовала исключительно постановщика и жалкого существа, возомнившей себя Джульеттой.