Знаете ли вы, что такое работать направщиком?
Ну вас.
Ладно, объясню.
Художник мыслит. Так мыслит, что стены театра разваливаются. Проходит какое-то время. Художник начинает бакланить постановщику. Художнику приходится все сочинять на ходу. «Когда надо?» — Типичный ответ: — «Вчера». Хорошо. «Тут надо дать такой-то свет…» Постановщик вникает. А ты крути прожекторы под потолком, как обезьяна. Постановщик (которого в обиходе называют режиссером) тем временем пытается что-то объяснить, заодно, кстати, и этим актерам. Протирает настолько вдумчиво, что местами и сам начинает врубаться. Те с умом кивают. Вот это да. Концепция. Бедняги ночь не спят — прорабатывают текст, а ведь смысла-то в нем, судя по всему, с гулькин нос, но надо же, во-первых, в собственных глазах выглядеть умными, во-вторых — выглядеть умными в глазах маразматика, памяти которого хватило лишь на зубрежку двух-трех цитат из Немировича-Данченко. Последние десять дней перед премьерой граничат с адом. Куда там Данте. Затраханный донельзя, ты перевешиваешь фонари, а в мозгу ворочается лишь одна мысль: как бы потихоньку мочкануть этого постановщика да и художника заодно, так, чтоб никто не заметил — это, к сожалению, нереально, а жаль. И вот премьера. На лестнице с умным видом тусуются курицы из прессы, загадочно попыхивая сигаретами и мозгуя о том, какую озвиздененную статью напишут. Гений бреда суетится и лижет им задницы.
Синее.
Синее, сапиенсы.
Какой чудесный пейзаж открылся мне с балкона Маргариты. Я любовался синевой.
Чересчур красиво. Ты любишь ли меня? Да, конечно. А ведь лганье все это, шмутц. Завтра ты подаришь себя солдату невозможности, и он скажет тебе, что немного не смог. Ты начнешь объяснять: видишь ли, родной, получилось именно так. Тогда — как мне покажется — солдат скажет про себя: синее и белое не смешиваются.
И созерцал бы дальше — нет, я стал бы главным персонажем — но Маргарита не позволила мне стать им, мне пришлось играть другую роль в ее пьесе. О, как я ошибся! Топору удалось отрубить мне голову, фигурально выражаясь.
Вышло не по кайфу.
— Матвей.
— Да.
— Ты понимаешь.
— Понимаю.
— Матвей! Я люблю тебя.
Угу.
— Но я люблю и его. Мужа.
Интересно, сколько людей внимают подобным бредням? Ну-ну. Послушаем дальше.
— Почему же мы, как ты думаешь, пропадаем? — (Да потому что суки. Я стиснул зубы. Дряни.) — Я объясню, Матвей, — она засуетилась и выдала такую научно-фантастическую гипотезу, что я даже прибалдел. Чего я только не всасывал! Но услышать такое от Марагариты?
— Ведь ты в курсе, — она словно оправдывалась, — что люди исчезают? А вместо них появляются другие.
— Конечно, — проскрипел я. — Чрезвычайно интересно. В пригороде исчезла корова. Да бог с ней, где молоко? Которое ты добываешь, не дергая ей соски, а идя в магазин и покупая его то ли в бутылке, то ли в полиэтиленовом пакете, называемом тетрапак? TetraPak (повело меня) ставит перед собой все более амбициозные задачи в области популяризации экологических идей и их продвижения в массы…
Вот ведь даун! Законченный.
— А почему?
— Почему? — заорал я. — Знаешь, почему средняя продолжительность жизни женщины выше средней продожительности жизни мужчины? А? Потому что мужчины не умеют плакать!
Мне хотелось ей врезать. Она была безжалостна.
Нет, не любила она меня.
Маргарита заплакала. Я добился своего. Подонок?
Через некоторое время я воистину почувствовал себя сволочью. Маргарита, рыдая, являлась укором моему сознанию. А как насчет подсознания, ребята?
— Дурак, ты ничего не понял. Ты, хренов знаток физики, что-то там соображаешь в этом долбаном пространстве, но ни черта не понимаешь во времени. Пространство и время неразделимы — это суть. — Мне стало нехорошо: что-то в этом роде совсем недавно приходило в мою голову. Deja vu! Это вам не старую «Технику — молодежи» читать. Я уселся поудобней. — Почему ты, сволочь такая, не обратил внимания на данные? Почему нас больше?
— Чем кого?
— Чем вас!
— В смысле?
— Вас!
— Не понял! Кого — вас?
— Нас! Нас, пойми, убогий, женщин!
А-а, женская логика…
Я призадумался и начал вертеть в мозгах статистику.
Так ведь и правда, подавляющее большинство всех этих таинственных появлений касается женщин, как ни крути. Они приходят ниоткуда; еще куда интересней процесс исчезновения. Была баба — а вот нет ее!
— Что же ты хочешь этим сказать? — насторожился я.
— Этого в двух словах не объяснишь! Вот представь, любишь ты…
А чего и представлять было? Перебил:
— Люблю тебя. У меня фантазии не хватает. Бедноваты мозги. Я люблю тебя. Твои потные трусишки, точнее, то, что скрывается под ними, запах твоих подмышек, твои руки и ноги, пальчики на них, каждый в отдельности, а их, оказывается, ровно двадцать, в какой системе ни считай, эти ноготки на мизинчиках — и если идти по возрастающему — раз, два, три, четыре, пять! — они похожи, как близнецы, и вот большой. О! Их два! Считай меня фетишистом! Я очень люблю твои пальчики! Если бы в этом несчастном мире их не было б — тогда на фиг этот мир, я бы просто не стал в нем рождаться!
— Я от тебя уйду.
— А говоришь, что меня любишь?
— Да. Люблю.
Закусить губу и обидеться. Но нет.
— Фантомы, — мне подурнело, — сволочные фантомы. Ведь, вас, самочек, нет. Ты — иллюзия. Вы все — иллюзии. Но, мля, какие иллюзии! — я для ума попыхтел сигаретой. — Призраки паршивые. Стой, — чувствуя, что Маргарита пытается мне возразить, я пресек попытку в зародыше. — Да ты послушай меня, безумная! Таким, как ты, попросту нельзя верить! («Почему?») Да потому, что вы умеете только лгать, хамить и предавать!
— Я тебя предала?
— Еще предашь!
— Да ведь нельзя инкриминировать…
— О, ага, какие ты словечки знаешь. До чего же приятно пообщаться с сапиенсом. Точнее, с самкой сапиенса.
Маргарита закурила.
— А ты сама-то веришь? В то, что говоришь? — Маргарита молчала. — Веришь? — ко мне тихонько подкрадывалась истерика. — Нет, конечно. А зачем же ты лжешь? — я замахал руками, видя, что Маргарита собирается мне возразить. — Да, ты лжешь. Вся твоя дурацкая любовь ни черта не сто́ит!
— Почему?
— Да потому, что ты ничего не можешь. Как, кстати, и все вы. Только слова! Заметь: мы встречаемся (тьфу, слово-то какое — встречаемся!) не со вчерашнего дня. А ты ведь не в состоянии прийти ко мне и вымыть блюдце, запачканное жареным яйцом. Брезгуешь! Что, не так?! Ключи ведь у тебя есть. Да так всегда. Твари. Дурные, дурные гнусные твари!
Дальше. Дальше, Маргарита! Знаешь, если честно, хватит с меня. Хватит! Твои слова не стоят ничего. Маргарита, на фиг, — я настолько приблизился к ней с горящей сигаретой, что она испугалась и отдернулась на подушку, — ну скажи что-нибудь путное, и хватит лепетать на тему, что мы живем в эдаком мире и все такое прочее. Как вы меня достали.
Запал иссяк. Мне не возражали, а спор с самим собой был абсурдом.
Маргарита стала заплетать косу. Ага, пора. Разве что сходить на кухню, глотнуть остывшего чаю, посетить туалет, надеть те же самые сандалии и почесать на хауз.
Нет, все, конечно, было не так просто. Я чувствовал себя не лучше, чем птичья тушка в кулинарии. Впрочем, что она может чувствовать? Мне хотелось сказать что-нибудь умное напоследок, что-то эдакое завернуть. Но лишь спросил:
— А почему мы ссоримся?
И ушел.
Через несколько дней вернулся, и мы продожили. Синё — в витрине дома — до́ма, примыкающего перпендикулярно к жилищу — «точке» Маргариты. Рядом располагался лабаз. Хозтовары, господи, как это тривиально. Я тонул в синеве.
За стеклом ходили какие-то люди. Люди ли? Они перемещали предметы, это было какой-то феерией, сути которой создания не понимали, да это и не входило в их задачу. Синее, все синее. Было приятно. Щемило только как-то. Марианна. Она погибла самым нелепым образом, вот так же, похоже, любуясь в стекле небом — а тут вот какая история: не справился с управлением, замечательная формулировка. Да, бывает так: стои́т человек на тротуаре аж метрах в двух или даже более от проезжей части, покуривает себе сигаретку, смотрит в небо, слушает соловьев. На тебе! Некий безмозглый мерзавец делает странный маневр, водитель автобуса, дабы избежать столкновения, психоделически порачивает руль — и вот вам результат: всего-то полдесятка трупиков. Обычное дело, скажет любой патологоанатом, видали мы еще и не такой фарш. Хорошо, наверно, им быть, патологоанатомом. А если бы в жертвах оказалась его любимая? Ладно, хватит спекулировать.
Я любил Марианну. Как я ее любил! О, вашу мать, я был готов порвать этот дебильный мир на части. Чем все кончилось? Полной хренью. Но перед этим вышла еще одна галиматья.
Мой друг Костя тоже ее любил, вот какая засада. Самое забавное — да, теперь остается только смеяться, подобно придурку — это нисколько не помешало нашей дружбе. Мы договорились — никто не навязывал решения друг другу — пусть выбирает сама. Нам было по семнадцать. Знаете, что учудила эта умница? Она возомнила, что, в конце концов, надо бы распрощаться с этой несчастной девственностью, и скаталась на юг. Юг! Где и подарила невинность какому-то любителю северных подруг. Я скис, когда узнал об этом. Костян тоже. Надо отдать ему должное — он все-таки продолжал ее любить. Простил. А я, как последня сволочь, начал квасить. Это было, конечно, совсем не то, что происходило потом: тогда хватало чекушки водки, даже ее было трудно одолеть.
Затем эта история с автобусом.
Да какого черта мы живем именно так, а не иначе?
Ладненько, что-то я разнервничался.
В общем, нажрался.
Нажрался этим миром. Я не хочу его понимать. Да и не пойму никогда. Могу только любить Маргариту. Все остальное — чушь собачья.
Маргарита умничала. Я внимал. Прикинь, говорила она, загадочно затягиваясь полузаграничной (американские подорожали) сигаретой, это никчемный мир. Возразить я не мог — не умел лгать. Как жить?
В нем? В этом мире? Удивила, да?
Однако не по-христиански как-то обгаживать свой мир. Не такая уж это и ботва. Что, нет?
— Почему мы не ездим на трамваях? Почему ты считаешь нормой передвигаться по узкоколейке, ширина которой — семьсот пятьдесят миллиметров? — Откуда она это узнала? — Нормальная ширина колеи тысяча пятьсот с чем-то миллиметров. — Получать подобную информацию от женщины казалось чем-то запредельным. — Раньше ходили трамваи. На вылетных линиях — с прожекторами.
Да отколе у нее, черт возьми, эти сведения?
Проклятье, мы ссорились. Ссорились, как последние придурки. Взглянув последний раз на небо, я собрался и опять ушел.
Потом она телеграфировала.
Не люблю эти послания.
Не люблю.
Внезапно застучавший аппарат насилует тебя хуже всего. Это самое поганое, что только можно вообразить, представить и поиметь в этой или какой пойми жизни. Любовь? Ну. Сколько раз себе говорил: не врубай телеграф — иначе будут проблемы. Мало? Видимо, да.
Выруби телеграф. Выкинь его. Раб. Жалкий раб. Несчастный урод, пассивный, торгующий собой, может быть когда-нибудь тебе станет стыдно. Дешевка.
Люблю я тебя, Маргарита.
Она тоже любила меня, так, наверно, получается. О, как банально. Она любила. Письма писала даже. Вот, например, одно… м-м… Нет, цитировать вряд ли нужно.
— На вылетных? — я хохотал с термина.
Я ее любил. Любил ее, целовал, носил на руках по квартире. Маргариточка моя. Ты моя задничка, попка несчастная. Люблю тебя, люблю.
А Маргарита несла всякую хрень. Мол, нет ничего бесконечного. И рано или поздно все это кончится, когда-нибудь ты пройдешь вечером в тумане мимо храма один — меня не будет. Ведь мы исчезающие.
Какие слезы.
Так что бы это значило — исчезающие? Вот что.
— Я тебе уже говорила. Мы просто перемещаемся.
Оригинально.
— Знаешь, как бы это назвать? — Маргарита сощурилась, дым попал ей в глаз. — Сказать, что это была прошлая жизнь? Ты не поверишь.
Не поверил.
— Я была пилотом. В той жизни (Маргарита сделала ударение на слове «той») мы достигли Марса. И управляла кораблем я, а не пиндосы какие-нибудь, как их принято называть в вашей так называемой массовой культуре. Вообще после тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года у вас все пошло не в ту степь. Ха! Брежнев сделал роковую ошибку. Не в политике, нет. До этого года кибернетика, как мы с тобой понимаем этот термин (я поежился), развивалась независимо от американцев. Стоп! — заорала она, видя, что я собираюсь ей возразить. — Что сказал этот дурень? Американы, мол, шарят в вопросе покруче, и надо попросту копировать эти системы! Это не то, что геморрой, это — полная катастрофа! А разработки ваши? Все похерили на корню, придурки. Ну вот, у нас все было не так. «Битлз»…
— А «Битлз»-то причем? — изумился я.
— Язык! Ты понимаешь — язык! У вас они пели по-английски. У нас, правда, тоже… Если бы ваш Боярский был так же популярен в мире, как «Битлз», то все заговорили бы по-русски.
— Ага, — засуетился я, — если «Песняры» были бы покруче «Роллинг Стоунз», тогда, выходит, все бы заговорили по-белорусски?
— Грубо говоря, да.
— Э… что-то не убедила.
Маргарита жахнула рюмку. Я присоединился.
— Культура, на фиг — да что это такое? — спросила Маргарита.
Задумался.
— Лабуда какая-то, — проворчал я.
— Вот и я так думаю. Культура — это не только совокупность знаний, информации. Есть правила типа не пукать, например. Ты можешь дать определение культуры?
— Нет, — признался я честно. — Ладно, мы договорились: культура — лажа.
— Умник. Культура — это система запретов. Список, реестр. И все.
Меня перло. Впервые в жизни я нашел женщину умнее себя. Это было круто.
Получается так, что они исчезают. А мы не исчезаем. Мы остаемся. И пашем, как проклятые. Зарабатываем деньги, чтобы прокормить левых детей, читаем после этого статистику, ложимся спать, скинув надоевшие тапки; все это для того, чтобы, проснувшись чудесным, блин, завтрашним утром, надевши эти долбаные тапки опять, сходить в туалет, потом торопливо что-то сожрать — разумеется, ни у кого из этих так называемых современных интеллектуалок не зародится в башочке мысль, что надо бы покормить мужа — и почесать. Вечером же почесать обратно. Уродцы, дрессированные суслики. Баба, увы, вагина, не более того. Им, понятное дело, дико не нравится эта мысль. А вот впадать в доморощенную философию и рассуждать об отвлеченных категориях мы ой как любим.