— Проектор ставить сюда? — задумался я вслух, оглядывая не внушающий доверия стол.

— Да, сюда, а куда же еще?

Почувствовав себя почему-то не в своей тарелке, я начал устанавливать аппаратуру и готовить ее к работе. Повесить экран оказалась для меня весьма-таки сложной задачей. Домой! Как я хотел уйти!

Наконец шестнадцатый-первый был налажен, я крутнул рукоятку. Маргарита уселась (у меня мелькнула мысль, что для нее не существут разницы, где сидеть — то ли в так называемом кинозале, то ли дома в тапках или без оных), закурила, естественнно, и я начал демонстрацию. Поначалу пленка шла хорошо.

Рваные желтые облака. Странно. Ведь это черно-белая фильмокопия? Я моргнул и слегка врезал себе по глазам, так, чтоб всплакнуть. Появилось немного слез.

Кадровое окно уходило — копия была явно высохшей. Только бы не порвалась. Этот сеанс был для меня маленьким адом, репетицией, — репетицией чего? Чего-то глубоко интимного, как смерть? — я молился об одном: чтоб все прошло без сучка без задоринки. Слишком много выпало сегодня на мой вечерок, если называть им вторую половину дня (приходили дряни с тупыми орущими киндерами и требовали от меня мультиков. Целлулоид). Прокрутив довесок, где, кроме титров, почти ничего и не было, если не считать четырех-пяти длинных маловразумительных кадров, претендующих на какой-то непостижимый смысл, я остановил проектор. В комнату упала тяжелая тишина.

Маргарита, не торопясь, докурила гадкую сигарету какого-то явно американского производства. «Пэлл Мэлл», «Л и М», «Мальборо» или что-то в этом духе. Потом закурила еще одну. Какая гадость!

Я стоял у проектора. Мне хотелось домой. Отпу́стите ли вы меня, госпожа? — вертелась в голове мыслишка.

А фильм-то был не дурной, честно говоря. Уж сколько раз я его просмотрел — все чем-то цепляет. Не спрашивайте мнения критиков о качестве кинокартины, если дружите с головой. Да, я знаю: вы читали журнал. Не спрашивайте зрителей. Спросите киномеханика. Он вам никогда не солжет.

Я начал сворачивать аппаратуру. Первым делом — экран, затем в кофр полетели колонки. Тяжело. Поясница стала раскалываться. Усилитель. Слава богу, на маленьких лампах, хотя и весит тоже немало. Где эти ваши транзисторы? Э-эх. Еще говорят, существуют какие-то микросхемы. Для меня это темный лес. Хотя транзисторный усилитель (видел я его) по габаритам, да и по массе, не так уж и сильно отличается от лампового, как ни странно. Когда все несешь на своем горбу, впрочем, даже сто граммов — не такой уж маленький груз. Но покупать аппарат на полупроводниках Янкель даже не собирается — ему-то что, он возит комплект на машине.

Безумно захотелось присесть. Вот, внезапно. И кресло было. Я не позволял себе расслабляться в доме клиента — не потому, что был щепетилен и горд, а потому, что знал по собственному горькому опыту: дальше будет тяжелее. Проволочешь аппаратуру каких-нибудь пятьдесят метров, выйдя из дома, а затем сядешь на поребрик, или что там подвернется, и начнешь ловить такси, а оно чудовищно дорого. Прощай, заработок. Все это вечернее шоу превратится в пшик, дохода хватит лишь на то, чтобы купить два литра кефира и батон. Либо буханку черного, тут уж придется выбирать. Так-то.

Люблю кефир.

А Маргарита любит коньяк. Я куртуазно отнекивался, но из вежливости в конце концов принял угощение. Думал, посошок. Присел. Сиденье слегка провалилось, но, в общем, было приятно. Я побарабанил пальцами по подлокотнику (звук вышел глухим) и задумался о том, что пора бы уйти. Нет. Я сидел.

Устал я, братцы. Устал. Виски вспотели. Потянулся к карману брюк, дабы вынуть носовой платок и вытереть пот, но вспомнил, что до последнего времени не заставал себя за подобной привычкой. Украдкой смахнул пот рукавом.

Маргарита явно хотела что-то сказать и не решалась. Мне было непонятно, как помочь ей, хотя все мои силы уходили на это. Мыслишки раскалывали черепок. Мне вспомнилось, как с одним придурком на шикарной по тем временам «восьмидесятой» мы выехали за город и заблудились. Виноват был я, неверно указав дорогу. Не представлял себе, как это выведет водилу из себя. Он чуть не чокнулся от горя. Крюк в каких-то десять километров был ему ножом в сердце. Или еще куда-то. Ведь, понимаешь ли, сколько бензина сожгли! А шины-то новые, и покрытие новое, шершавое, еще не укатанное. Мне захотелось дать ему по морде. На кой ты купил тачку, чтобы ездить на ней или причитать о никчемности бытия? Вот такой я.

— Хочу спать, — Маргарита со стуком потянула край дивана-раскладушки, на котором до сих пор сидела. В мою задницу впились осы. А может быть, клещи. Вкупе с этими явлениями было нелегко поставить рюмку на столик (она налила-таки еще, добрая). Я для порядка прокашлялся. Явно было пора уходить.

В прихожей я нагрузил на себя все это проклятое барахло, вышел из дома, не глядя на привратницу, кое-как доплелся до базы на Фестивальной, скинул ношу и пополз на хату.

Это было только началом моих странных, весьма странных отношений с Маргаритой.

_{* * *}

Она просто зачастила к нам. Меня это стало утомлять. Брать с нее деньги уже казалось какой-то несусветной пошлостью. Но Маргарита всегда втискивала в мою руку сто пядьдесят с мелочью. Мне оставалось только нажимать омерзительные кнопки на чекопечатающем аппарате, отрывать змейку ленты — я не удосуживался данное делать часто, да кому это нужно? — налоговая не придет; а кто ее знает, может, и придет — неразорванные чеки, бывало, спускались до пола. Но ради Маргариты, когда знал, что она посетит наше безымянное заведение — вот глупость! — я даже заряжал новый рулончик. Янкель ныл, но я лихо отмазывался: «Посмотри, — говорил я, — как неровно намотан рулон, он явно выходит за габариты гнезда. Мне, знаешь ли, плевать, как ты понимаешь, что́ не пропечаталось — то не пропечаталось, ведь в памяти этой тухлой пародии на твой мозг кое-что сохранилось. Вообще-то, все». — Янкель разумно кивал, его лицо, как всегда, выражало умеренную скорбь. — «Однако расскажи-ка это мытарям. Понравится им такая история?» — шеф обещал привезти новую ленту, воз и застревал, как ныне, там («Ой, забыл!»), мне приходилось выкидывать змею, уснувшую в пароксизме наслаждения, на рабочий стол, и вручную регулировать тягу. Машинка попискивала похабным образом, но работала.

Маргарита ходила к нам и действительно спасала в некотором роде кассу. Однако этого было мало. В конце концов дурдом сказался на моей зарплате, и весьма резко. Янкель, конечно, только разводил руками. Вся эта лажа мне не нравилась. Тупил. Я, уже будучи предателем, в третий раз наведывался в «Багровый закат», интересуясь, не освободилась ли там вакансия. Марфа Петровна, виновато глядя в пол, бормотала: «Да, нелегкие времена, Матвей. Ставки пока нет. Хотя Наташа вроде бы собирается в декрет. А черт ее знает, Наташу, — Марфа Петровна обратила на меня взор, ее глаза мигали, словно лампочки на новогодней елке, — пойдет она в декрет или нет! От кого она залетела? И залетела ли вообще?»

Я помнил Наташу — на курсах учились в одной группе и стажировались вместе, здесь же. В «Багровом закате» она и прижилась. Я же практически случайным образом попал к Янкелю. Наташа, по моим понятиям, блюла мораль. Какова ее судьба? Хорошо, если ей придется няньчить детей. Двух. А лучше трех.

Врубил аллертность, взглянул на тупые плакаты, обещающие райские наслаждения и почесал, пробормотав слова прощания. Марфа Петровна квохтала: «Ну куда же ты, Матвейчик, давай хотя бы чаю попьем! У меня есть хороший!»

Пересекая проезжую, думал о Маргарите. Меня чуть не сбил какой-то дурной «Ауди». Вот еще радость, подумал я. Слушай, значит. По латыни это, базарят, так.

Перебрался на другую сторону улицы.

Оглянулся. Марфа Петровна, надо думать, пошла парить мозги Наташе. Надеюсь, они пришли к консенсусу.

Тропинка (нет, не аллея, а тропинка) вела меня на Кеплера. Я туда хотел. И не хотел. Видимо, мне нечего было сказать Маргарите. Или много чего сказать. Пришлось свернуть вбок. Направо.

Плюхнулся на скамейку и стал созерцать домишко, спаленный бомжами. Неудачно я расположился — совсем неподалеку находилась «пятая», и я, блин, дождался. Илона — ну надо же, какая встреча! — некоторое время смотрела на меня, потом кивнула сама себе блондиночным, на фиг, хвостиком, и изрекла:

— Все бухаешь?

Руки похлопали по карманам комбинезона в поисках сигарет. Нашлись. Чирк.

— М-да-а, — романтично прищурившись (так ей казалось), заявила Илона.

— Вот тебе, — не менее романтично заявил я, показывая кукиш. Показать традиционный американский жест мне то ли не хватило воспитания, то ли чувства юмора.

Илона, хихикнув, бросила недокуренную сигарету и свалила к своей чокнутой работе — спасать кого угодно от смерти, разве что только не своего бывшего мужа.

Я давно не пил. На хрен мне было пить, если меня ждала Маргарита! В последнем я был уверен.

_{* * *}

На работу я просто начал забивать. Все больше и больше я прислушивался к рассказам Марго, а они не давали скучать.

— Матвей… — она опрокинула стопарь. Вот алкоголичка.

Терпеть не могу подобных предисловий. Кто-то из этих великих психологов сказал: самый сладчайший звук для слуха человеческого — это звук его имени. Чушь собачья.

— Что же делать-то… Что делать… — Маргарита надумала поползать по дивану в поисках зажигалки. Я вынул свое заранее припасенное быстрое пламя. Заготовленное специально для Маргариты.

Мразь. Не хватало мне еще одной алкашки. Фуфло. Дура.

— Теперь-то… — она затягивалась, не озабочиваясь тем, чтобы стряхнуть пепел куда следует. Не-ет, хватит с меня, лучше поехать в парк и фотографировать собственные ноги.

Я знаю, о чем говорю. Пытался вытряхнуть одну идиотку из этого дерьма. Она была возлюбленной, скажем так. С пьющими мужиками еще можно иметь дело. У них бывают просветления. С пьющими бабами — нет. Все, закрыли тему.

— Маргарита, — пробакланил я.

— Мне тяжело.

— Угу. Понимаю. Мне тоже тяжело.

— Нет, Матвей, — она сломала сигарету, ткнув ей в найденную пепельницу; выглядело это немного театрально, — нет. Ничего ты не понимаешь.

— Ладно, — я встал. — Пойду, что ль.

В этот момент я чувствовал себя гордой проституткой. А что, причины были. Во второй вечер, когда я снова приволок аппаратуру с той же копией, Маргарита под конец заснула, даже всхрапнула слегонца. Только я намеревался на цыпочках выскользнуть, как она повелела подойти к ней (а что я? я был в образе) и взять ее за руку. Что, ошарашило? Меня тоже. Весь майонез был в том, что она обещала мне заплатить. Больше обычного. Чуть не рехнулся, держа ее за руку и думая о том, какой же я грязный парнишка.

Она заснула мгновенно. Я тут же включился в игру и стал ее рассматривать.

Имел на это право. Мне было заплачено, я мог делать, что угодно. М-да, логика...

Немного крупноватый нос. Глаза красивые. Чуть не рассмеялся — как можно судить об этом, когда человек спит? Хм-м, однако. Пребывал в полной уверенности: у Маргариты красивые глаза. Но ведь я просто не обратил на них внимания, как это всегда происходит со мной: глядя на нового собеседника, мне всегда удается до мельчайших подробностей запомнить черты его лица, каждую морщинку, каждый мускул, но глаза Маргариты — да я ведь цвета их ни за что не смогу вспомнить. Видимо, я попросту не успел обдумать мысль о цвете глаз. Мое подсознание механически зафиксировало увиденное, а сознание было занято в это время чем-то другим — то ли пустопорожним диалогом, то ли подсчетом этажей на индикаторе. Да ерунда. Не могло этого быть. От моего донельзя убитого сознания вряд ли укрылось что-нибудь, то самое, что могло бы на подсознание повлиять. Сознание и подсознание едины — мысль, внезапно посетившая, показалась мне невероятно оригинальной. Я вспотел. Лицо Маргариты тоже было мокрым. Я вглядывался в него при свете крошечного тусклого бра и ломал голову, пот ли это, или слезы, или я вообще нахожусь в дурдоме. А ведь для этого были предпосылки.

Тогда мне казалось, а сейчас кажется в еще большей степени: что-то в этом мире устроено не так. И сильно не так. Раньше ведь такого не было, правда? Взять хотя бы гравитационные ямы. На самом деле их следовало, скорее всего, окрестить антигравитационными, но с легкой руки какого-то журналиста-недоучки их стали называть гравитационными. В одну из таких ерундовин я и попал, шагая за Маргаритой в тот, первый, вечер. На секунду-другую это облегчило мой труд. Сила тяжести в подобных местах никогда не падала до 0 g, только уменьшалась — в самых критических случаях — до одной тысячной или около того. Первая чудовищная антигравитационная аномалия возникла в Мали, захватив площадь около восьмидесяти тысяч квадратных километров. Прелесть ситуации заключалась только в одном: аномалия не распространялась более, чем на два с половиной — три метра вверх. Располагайся граница значительно выше — мы, пожалуй, ни о чем не говорили б, поскольку атмосфера с содержащимся в ней драгоценным кислородом попросту рассеялась бы в космосе. Вторая по величине аномалия захватила немаленький таки кусочек Западной Сибири, третья покарала за какие-то грехи Индию.

Маргарита вздрогнула; я, будто заразившись, сделал то же самое. Нет, держать ее руку не было больше никаких сил. Мне приспичило выйти.

Рыдать крану на кухне долго не позволил — просто наполнил чашку и выпил.

Аномалии подразделяются на два типа, стационарные и динамические. Стационарные я описал. Динамическая могла возникнуть где угодно, хоть на твоей кухне. Ничего забавного в этом нет.

Но поначалу было здорово. Особая радость была доставлена, конечно, детям. Да и мамаш чудовищно грела нелепая, в сущности, идейка, что каждая из них эдак за здорово живешь может скинуть десяток-другой килограммов, а то и поболее. Кретинки.

Было и еще кое-что, и, прямо скажем, осознание этого факта мне нисколько душу не грело.

Маргарита опять слегка дернулась. До чего ж я нетривально стал проводить вечера. Подойдя к окну, заглянул в щель между шторами. Темнота и туман. Верхушку пятнадцатиэтажного дома напротив (таких небоскребов  уже сколько лет не строят) не было никакой возможности разглядеть из-за дымки. Что же она сказала перед тем, как вырубиться? Кажется, что-то важное.