Треск грейфера. Экран. Скинутые на пол туфли, стильные очки сняты — она любила смотреть на экран так. Почти светлое платье с бледными розами, коса — довольно странный стиль, граничащий с пошлостью. Меня это слегка напрягало.

Копии в последнее время были относительно неплохие, второй категории (везет! — обычно третья). Первой у нас не бывало в принципе. Захудалый кинопрокат. Фильмотека.

Цветные тоже были редкостью. В основном я показывал и выдавал в прокат черно-белые. Работа не бей лежачего. Босс иногда приходил, забирал выручку и что-то говорил. Я отвечал. Бизнес был явно обречен: кино интересовало людей все меньше. По крайней мере, такое кино, которое мы с ним демонстрировали. Начальник был тот еще старпер, хотя и моложе меня на год или два. Да ладно.

Маргарита чувствовала себя здесь, как дома, и мне это было приятно. Если б не она — мне в любом случае рано или поздно пришлось бы уволиться, потому что я уже начинал чувствовать себя в этом месте лишним. Решил держаться до последнего. Я соблюдаю правила. Да в общем-то, правило одно. Если приходит хотя бы один зритель, сеанс должен состояться. Это вбил мне в башку босс. Я поначалу с ним спорил, говорил о выгоде. Что ж, как бы там ни было — он платит мне за смену четыреста пятьдесят фантиков, а на транспорт мне тратиться не нужно, ибо я живу недалеко, хожу пешком. Деньги, конечно, смешные, зато я имею кайф, который удается понять немногим. Левак? Да, бывает. Но вовсе не так часто, как вы можете подумать. Примерно раз в квартал, не чаще. Вы думали, я бабки лопатой гребу. Ничего подобного. Случаются, конечно, эксклюзивные киносеансы, когда я навьючиваю на себя эту чертову киноустановку и прусь, как слон, за тридевять земель, дабы потешить какую-нибудь сволочь. За это дают денег, но вовсе не столько, сколько вам кажется. Конечно, изрядно больше, чем за смену, но прикиньте, сколько уходит на транспорт, смазку потеющих мускулов, и, главное, — на компенсацию морального ущерба. О хамстве распространяться не буду. В общем, все не так весело, как может показаться на первый взгляд.

…Она стала постоянной клиенткой. Мне начинало казаться: ей все равно, что я кручу — то ли авангард десятых-двадцатых, то ли идеологическую муть тридцатых-сороковых. Она приходила чуть ли не каждый день, занимала место — всегда второе в первом ряду, чтоб положить на левое сиденье свои бабские побрякушки, и наслаждалась. Со временем я тоже начал наслаждаться. Нет, конечно, я любил кино и раньше. Но с Маргаритой я стал каким-то фанатиком. Заряжал пленку — со временем это стало выглядеть чем-то эротичным; огибая ей барабаны, сие действо я рассматривал как некую разновидность интимного акта, такие вот дела. Для Маргариты, конечно, этот нюанс оставался тайной за семью печатями — она просто смотрела на движущиеся картинки. Поворачивал пакетник, тут-то все и начиналось.

Зал. Залом называл мой шеф убогую комнатенку, где с относительным комфортом могли разместиться человек пятнадцать-двадцать. Никакой аппаратной не было — проектор заслонен чисто символическим экраном с двумя дырками: сделано по моей инициативе. Зал?

Почему бы ей, думал я долго, полгода по крайней мере, не смотреть нипковизор? Ведь он недорого стоит — ну не так, чтоб недорого, но накопить на него можно. Не считаю чужих денег, о нет. Просто бабло, потраченное на билеты, можно было бы потратить с бо́льшим толком, так мне кажется. Что ж, мое мнение, не более того. Нет, она зачем-то приходила (и приходит) в этот крохотный кинозал — молчит, только протягивает деньжата на билет, всегда без сдачи — потом проходит и садится на свое место. Королева. Можно подумать, у нас тут какой-то гранд-отель.

Не поймешь.

Однажды у меня порвалась пленка. Слыхал, за такое увольняют. Хлестнуло «молоко»  шеф, слава богу, отсутствовал. Маргарита легко бы могла настучать на меня — ведь согласно нелепому кодексу, который придумал мой умник (он так эту писульку и назвал, пижон: именно кодексом, а не какими-то там правилами), я сам подошел к ней после сеанса с книжкой и предложил сделать запись. Перо было наготове. Марго, надо отдать ей должное, сделала вид, что знать ничего не знает, отвернулась, и все. Сердце стучало, как бешеное. Я возвратился к установке и стал перематывать пленку. Тогда, после обрыва, зрительница, внаглую куря, развалилась на сиденье (креслом называть это было бы глупо) и продолжила просмотр, как только я снова включил проектор. Ей было по хрену! Ее не интересовало ничего, кроме фильма. Демонстрации фильма? Меня? Не знаю.

«Багровый закат». Вот заведение — на соседней улице, которое без затей убило наш бизнес. Герр Янкель попросту не врубился, что они нам вовсе не конкуренты — надо было развивать прокат, аренду копий, а он попытался соорудить кинозал для просмотра очень заморочистого кино. Поначалу зрители приходили. Мне приходилось демонстрировать такое, что у самого заходил ум за разум. Качество и количество. Вот философия. Касса, однако, пустела.

Сколько я ему ни говорил — бесполезно. У нас другая специфика, мол. Мы даем полтора-два часа кайфа за умеренную плату (это поначалу она была умеренной) прямо в вашем доме. Странно, что Янкель не просек возможности бизнеса с выездами: второй комплект лежал, собранный, в углу так называемого кинозала и только ждал, чтобы его пустили в ход. О, босс его  любил. Настолько, что почти не позволял мне даже прикоснуться к этому металлу. Уж кто-кто, а я с этими железками дело имел, и понимал, что́ у них к чему. Но он, конечно, считал себя знатоком, а меня попросту лохом. В результате два черных старомодных кофра, большой и поменьше, пылились, и только два или три раза в год (я имею в виду выезда́, организованные Янкелем), с жуткими матами погружались в начальнический пикап, затем, спустя несколько часов, с еще более страшными ругательствами водружались обратно. Поскольку за помощь в погрузке и разгрузке (практически только этим и ограничивалась моя работа на выездах) Янкель накидывал чуток фантиков, я терпел. Хоть и скрипел зубами. Так что «прикорм» (термин босса) одной клиентки решал, по его мнению, если не все, то многое. Я очень скептически относился к этой радужной иллюзии и не мог поверить в то, что одна-единственная клиентка спасет наше дельце. Абсурд! Янкель зарядил такую цену за просмотр, что я чуть не спятил. А оказался прав-то он, но только поначалу. Зритель потянулся, первое время сидели чуть ли не друг у друга на коленках, были использованы все табуретки и ящики; я уж, грешным делом, подумывал, как пустить в дело стульчак унитаза, который нам приходилось делить с какой-то непонятной конторой, где работали одни только женщины, непрестанно что-то считая и думая при этом, что они с помощью Всевышнего обрабатывают какие-то невероятные количества информации. Такая вот работка.

Смотря на погасший экран и суча ножками, Маргарита испытывала некое удовольствие. Я заметил это. Что за дурацкая привычка, подумал я, немного зависеть от некоего оптического прибора.

Ей было хорошо, тем не менее. Чего нельзя было сказать обо мне в этот день. Настроение было так себе. Мне пришлось, как всегда, возиться с барабанами и прочим. Сегодня это не радовало. Занимаясь сим, я даже не сразу понял, что́ она говорит. Хотела выезд! «Хорошо, — пробормотал я, и стал озираться в поисках необходимых мелочей. — Вы в курсе, сколько это сто́ит?»

«В курсе, — очки были уже надеты. — Можете смеяться: я копила на это удовольствие долго. Соизволите ли вы удовлетворить мою потребность?»

Я обулся и упаковал копию в яуф. Две части почти по 600, еще довесок. Должно хватить надолго.

«Итак…» — я пытался казаться самому себе умным.

«Итак, — подхватила Маргарита, — я покупаю вашу услугу. Все, что мне нужно — это чтобы вы принесли фильмокопию с этой штукой (довольно небрежный жест в сторону многострадального волшебного фонаря) и продемонстрировали ее мне. Насколько я поняла, у вас в прейскуранте есть что-то подобное, верно?»

Глянул на часы. До окончания смены оставалось около пятнадцати минут. Клиентов больше не предвиделось — все копии были возвращены, за новыми наверняка никто не придет. Так что мог уйти с чистой совестью. Вопрос заключался в следующем: надо ли было проводить сумму через кассу или же положить эту денежку в карман. Необходимо заметить, что аренда фильмокопии, тем более с услугами киномеханика, была не такой уж малой. Несколько подобных сеансов — вот и моя месячная зарплата. Нельзя сказать, что я любил демонстрировать фильмы жирным идиоткам — однако иногда приходилось. Просто приходилось, и все. Деньги, как известно, не пахнут.

Боролся с совестью я недолго. Мы вышли.

Солнце садилось в ватное марево — как всегда по вечерам, туман сгустился. И это при том, что было очень тепло, почти жарко. Сфокусировался настолько, что, протяни руку, и пальцы начнут выглядеть невразумительно. Его слой был сравнительно тонок, и это позволяло видеть, хоть и с трудом, размытый диск светила. Нам нужно было идти направо, затем свернуть направо еще один раз — так я понял по словам Маргариты; дальше — во двор. Не проще было бы доехать на дизельке? Увы, нет. Городская мотриса из-за отвратительной видимости ползла как улитка, маршрут ее был нелеп до безобразия. Вопрос ушел в вакуум. Миновав убогие, но уютные домишки Фестивальной улицы, мы прошли по Джазовому переулку, прямиком ведущему к Кеплера, 36 — дома, где жила Маргарита.

Пока мы шли, туман немного рассеялся. Прогрохотала мотриса, хоть и не  близко от нас; я, клянусь, ощутил тепло — даже жар двигателя, и сладковатую вонь выхлопных газов. Заходящее солнце слегка приоткрыло свой лик сквозь облака, которые нарисовали некоторую фактуру. Хорошо было бы заснять эту мутную красоту на пластинку, помозговал я. Но тащиться сюда со студийным широкоформатником было бы долго, да и заморочно.

Навсегда запомнил этот пейзаж: Маргарита, тающая в тумане, солнце, слабо сквозь него светящее, желтые стены трехэтажек, платаны, и я, ковыляющий вслед. Она шла, не оборачиваясь (знала, что волокусь за ней). Туман поглощал звук. Не было слышно ничего, кроме негромких ударов каблуков об асфальт, приглушенного боя церковного колокола и едва слышного дребезжанья то и дело уже совсем далеко проезжающего поезда.

Повернули. Кирпичная «точка» осталась позади. Я начал уставать. Шутка ли, больше тридцати килограммов. Акустические системы, впрочем, заменены на более легкие — смешные, теперь уже не те. Ни ростом, ни силой природа меня не обидела, но то и дело мне приходилось останавливаться и вытирать пот. Жара, влажность и смог. Что-нибудь бы одно! Хотя мороз при таком содержании аш-два-о в атмосфере тоже не подарок: идешь по улице, харкая, и делаешь вид, что не простужен. Липкая дымка обволакивает тебя, прикидываясь дешевой засахарившейся сгущенкой. Не обращая внимания на нее, то есть пытаясь не делать этого, ты добредаешь до остановки. Ждешь. Наконец появляется трехвагонное чудовище, эрзац-синкансен. Позволяешь ему себя поглотить и едешь долго, очень долго. Настолько, что появляется ощущение, будто у кондукторов началась другая смена. На заданный в третий раз вопрос, есть ли у тебя проездной документ, возникает желание усомниться в собственной вменяемости и снова его купить, билет. Так, для порядка. Кондукторы — люди сумасшедшие. Ты ездишь в хомячковозе, но слава богу, тебе не приходится делать это чаще, чем два раза в месяц — надобно время от времени появляться в центре и заниматься некоторой дурью с бумагами.

Кажется, подошли. Это тоже была «точка». Вот радость: рядом отделение милиции, как-то я там весело прокуковал всю ночь, отмечая некий праздник. Да, был как раз день моего рождения. Приятели загадочным образом испарились, и наступившее утро я встречал с суровым лейтенантом. Или капитаном? Сик транзит глория мунди.

Осталось немного: втащить оборудование в кабину лифта, нажать, куда надо, выгрузить аппаратуру, внести ее в квартиру, смонтировать, дать сеанс и уйти, звеня в кармане звонкою монетою. Потом переться домой, либо брести обратно на Фестивальную. Нет. До дома короче, но завтра утром опять придется тащиться с грузом. Можно было бы даже проехаться на устройстве, приводимом в движение силой разума великого Рудольфа, хоть и вышел бы тот еще крюк.

Подъезд был каким-то нестандартным. Маргарите долго пришлось дергать рычажок, говорить всякую чушь в нутро переговорной трубки, именуемой сознанием консьержки (ключа от двери парадной почему-то не было). Наконец нас впустили. Снова возникли нелепые вопросы — судя по всему, почтеннная дама только приступила к своим обязанностям и свято чтила инструкцию. Я устал потеть. В кабине лифта Маргарита несколько изменилась в лице, как всегда меняются в лифте — так бывает всегда, ведь люди — всего лишь картонные марионетки, не марионетки даже, а разве что жалкое подобие плоских существ. Видал я таких. Да на той же Кеплера был когда-то магазин, магазин игрушек, вот праздник для четырехлетнего ребенка. Как здорово было! Всякие шевелящиеся медведи с ключами в задах меня мало интересовали — в витрине красовался театр, театр двумерных кукол.

Плоские создания ходили по улицам, жили какой-то своей загадочной жизнью: тетеньки в клетчатых платьях катали коляски с воплотившимися зародышами, мужички в темно-сером — все, как на подбор, в кепках, — широко шагали, не уставая, к какой-то цели. Мне чем-то полюбился этот чокнутый город. Все думаю: как бы вернуться туда.

Мы вышли на лестничню площадку. Дверь лифта жутковато ухнула. Маргарита оглянулась — нет ли кошки. Кошка жила на лестнице, Маргарита ее подкармливала. Путешествие, однако, меня уже изрядно утомило, я хотел только одного — провернуть сеанс и смыться.

Войдя, Маргарита сразу скинула обувь («У меня можно ходить босиком!») и повела меня по таинственным глубинам квартиры. Да, тут было на что посмотреть. Если бы был свет. Удивительно: ее квартира, которую никак нельзя было назвать старой, выглядела как типичная сталинка — не четыре метра, конечно, потолки, но и не два с половиной. Я бы слегка присвистнул, если б умел свистеть.