Павел встретил ее в конце августа, прихотливого, разнопогодного месяца. Встретил вечером.
Этот день был особенный — стрекозиный. С утра в город налетела мошкара, вилась повсюду густым черным дымом, обтекала дома.
Должно быть, ее пригнали ветры.
Мошкара была проголодавшаяся, кусачая, со здоровым аппетитом, и горожанам приходилось кисло — отмахивались, чесались, ворчали. Но прилетели стрекозы. Весь день они ловили и ели мошкару.
Тетка выгнала мошкару (и Павла) из дома, напустив горького лиственного чада. Павел ушел на воздух, а там и в центр.
Стрекоз появилось в городе, должно быть, несколько миллионов — улицы шуршали, улицы блестели их крыльями. А в краснотце заката усталые стрекозы все сели и зажгли огоньки на целлофановых своих крылышках.
Здания — белые, глазастые прямоугольники, уличные тумбы, стволы и заборы — все шевелилось крыльями стрекоз.
Павел даже вообразил себе: город захватил их крупный десант — такое стрекозам было дано задание.
Стрекозы прилетели напомнить, что там, за стенами и густыми тополями, живет мускулистый, непокорный мир, сильный своей протяженностью во времени, своими общими законами и соотношениями. Что он — сильнее Города.
Павел ликовал, шел, подпрыгивая. Пора, пора сломать робость. Он должен отразить этот стрекозиный десант, должен показать наславшие его пространства. (Ему живо представились плоскости болотистых лугов.)
Должен, черт побери!
Энергия вошла в него: он вертел головой, глотал памятью краски и очертания. Ему хотелось взять все переливы, все мерцания, удивление прохожих, суету и крики детей, хватающих стрекоз за крылья и уносящих их сохнуть в домашние коллекции.
Но возникал и технический вопрос: чем передать мириады красных крыльев? Какой может быть прием? И другое — как сделать их интересными для других, расшевелить равнодушных, завербовать их?
— Я идиот, я бездарь, — зло ворчал он. А самому хотелось спешить домой, ставить на мольберт давно приготовленный, вызревший холст. Они натянуты на подрамники, грунтованы особенным грунтом — изобретением Никина, ждут его. Холстов ровно шесть штук — 80 на 100. К большим он подойдет позже. Что это будет? И вдруг ему представилось панно (вокзальное?), метров десяти длиной: город, закат, стрекозы… Павел чувствовал: твердеют щеки. Взгляд его был напряжен: он определил цвет вечера — киноварь на солнце, краплак там, где тень.
Можно будет поиграть с дополнительными цветами. Он щурился, искал их.
И вдруг увидел Наташу.
Павел испугался: она ему тенью показалась, мелькнувшим призраком. Шла притуманенная, бледная, в плащике, из тех, синтетических, с мерцанием и переливами. Нехорошие эти цвета — гнева и злобы — усилили его испуг.
И Наташа увидела его. Дальнозоркий Павел схватил подробности: подскочившие вверх ресницы, приоткрывшиеся глаза. Но опустились веки, став черными полосками, а лицо замкнулось. Чужое. Холодное.
Он хотел сунуться в толпу, а Наташа кивнула Павлу.
— Здравствуйте! — сказал он, останавливаясь. — Сколько стрекоз вокруг. К чему бы это?
Наташа мельком увидела Павла и узнала по дрогнувшему в душе.
Павел шел неровным шагом, весь в себе. В толпе резко и без системы двигались его плащик и клетчатая плоская кепка.
Издалека он походил на гриб-тонконог. Такие вырастают на упавших березовых стволах. Он еще и руками взмахивал. И Наташа поняла, что Павел разговаривает с самим собой. Смешно! Наташа остановилась.
«Боже, сердитый! И похож на воробья».
Ближе, ближе она видела сердитое Павлово лицо. Ей сказал на днях Чужанин (встреча была так, случайная), что Павел удрал от нее в художественную муть. Что-то ищет, и, кажется, в нем проклевывается. Она посмеялась — губами — и не спросила, что именно проклевывается в Павле.
Она не испытывала ни горечи, ни досады. Павел был мил, временами даже приятен. Но пресен. Он не мог понять ее отходов в сторону, он был глупенький, замшелый ревнивец. Ископаемый. Как это говорил Лешка? «Ревность — чувство ископаемое. Копни в себе и найдешь».
«А ведь он сбежит от меня». И Наташа стала так, чтобы это было невозможно.
Павел остановился. Повторил:
— Столько стрекоз вокруг. К чему бы это?
— Не знаю, — сказала Наташа. — Здравствуй.
Была она печальна и худа. Да и плащик темнил ее.
Бронзовая нить, сидевшая в красной материи, придавала Наташе что-то ушедшее. Она представилась Павлу старым портретом самой себя. Живым — как умели делать только старые, истовые мастера. Но не было в ней победительности, которую видел Павел в этих портретах.
Наташа подала руку, и Павел пожал шершавые пальцы.
«Что это она сегодня в красном?» — думалось Павлу.
Он забыл, что Наташа любила красные тона, что ткань ей казалась пропитана огнем или теплым, дующим ветром, как из фена при сушке волос.
— Хочешь сердись, хочешь нет, а я буду говорить тебе «ты», — Наташа говорила быстро. Отступила, вглядываясь в него. — Ты изменился. Брови стали гуще, складка между ними: хмуришься? Работаешь, из кожи лезешь, а у тебя не выходит, и ты хмуришься. И глаза выгорели. Раньше зеленые были, травянистые, а теперь серые. И все целишься ими. Думаешь, в точку попадешь, а?
— Пустяки, отцовское… — бормотал Павел, отворачиваясь. Его смущало, что Наташа говорила громко, будто для всех.
— Нет. Глаза именно твои. Сердитый такой. На кого злишься? Знаю-знаю, вы все в гении метите и злитесь, что лоб узковат.
— Глупости, — отвечал Павел, краснея.
Теперь он жалел, что поздоровался с ней. «Будет меня поджаривать. Уйду-ка».
Но она была так печальна и хороша, даже похудевшая, осунувшаяся. Именно такой. И чернота подглазий красила ее, а тоненькие морщинки у глаз жалобили. И Павел обрадовался — все старое, обжигающее кончено между ними. Вот и хорошо. Она еще позлится, еще поковыряет его и уйдет. А там когда еще увидятся…
— Пройдемся, — сказала Наташа.
Но было нехорошо идти молча, нужен занимательный разговор, ничего больного не трогающий. Павел начал — о погоде, о вечере, а там сами в разговор влезли сегодняшние стрекозы, город, лес…
Он хотел остановиться и не мог. Он намолчался, стрекозиное нашествие ошеломило его. Хотелось и похвастать новыми мыслями, тем, что он открыл для себя.
Но слова шли, казалось ему, серые. Да и глупо было раскалываться перед ней, молчать надо, молчать. И Павел говорил-говорил.
Наташа и слушала, и не слушала его. Смысл? Сколько было ей сказано слов — и прошли, оставив раздражение или обиду и лишь изредка радость. Но тихий, пришептывающий голос Павла нес в себе странноватую музыку. В его словах молоточками стучала настойчивость, слышался тихий звон металла: «Вперед, вперед, вперед…» Ах, не все ли равно, что за мысли у Павла, умные или путаные. Этот обиженный ею человек не давал себе покоя, колотился в стену, больше того, пробивал ее, потому что рвался к другому. Он — жил.
«Господи, — думала она. — Теперь мне не нужно многого. Хочу быть как все женщины, хочу умной жизни, интересов, боренья вместе».
Проплыло раскаленное вечернее облачко, и загорелись огни на столбах. Будто прыгали друг за другом желтые и голубые блошки. Смеркалось. Побежали фары машин, и люди стали неразличимо таинственными.
Лицо Наташи было отрешенно. Павел понял — она не слушала его. Выходит — мысли его остались целиком при нем, будто и не говорил. Это хорошо. А теперь нужно уходить, прощаться и уходить. Он подал ей руку.
«Он уйдет, — испугалась Наташа. — Я буду одна».
— Ну, — сказал Павел. — Прощай. Мне сюда!
Наташа держала, не пуская его руку. «Промолчать?.. Да за что это?.. Я скажу, он поймет: он любил». Ей стало жаль себя — до проступанья слез. Она заговорила.
Она говорила Павлу, что раньше лгала и жизнь ее наказала.
А чем, спрашивается, она хуже других? Разве она не имеет права на счастье?
— Павел, я устала, устала! Мне страшно идти домой. Я так устала от Володьки.
Она мяла, тискала его руку. Ее неожиданный, резкий страх стал входить в Павла. Он напрягся и смотрел в сумерки суженными глазами.
— Это клещ, красивый клещ. Ты спросишь, почему я терплю? Но ты не можешь этого знать, не можешь чувствовать. (У Павла немели губы.) А Мишка, его советчик… Маленький, жирный, всегда конфетки в кармане. Они оплели меня, Паша, у меня и ножки запутались, и крылья несвободны. Я каждым волоском привязана к какому-то невидимому колышку.
Наташа заплакала, не стесняясь, громко, и кто-то посветил ей фонариком в лицо.
— Ну, будет, будет, — Павел гладил ее руку. Он зяб спиной. Ему было мучительно (сон, дикий сон!) слушать эту женщину, ставшую его связью, его мостом к непонятному ему миру. И жаль себя, и жалко Наташу. Да, она запуталась.
Но не было злой радости, а лишь тупая усталость, даже захотелось сесть. Он ощутил — наваливается на него неопределенного вида тяжесть и отстраниться он не может.
А Наташа встала ближе, свет от фонаря вычерчивал скулу и блестящий круглый глаз.
— Для него я баба. И он так самоуверен. Ну, мне возвращаться на мою каторгу. Ах, не хочу туда, не хочу. Там душно, нехорошо, гадко.
— Знаю. Он бывший уголовник.
— Никто и ничего не знает. Он какой-то бешеный. Тебе не понять, а это такое кипенье злобы. Скрытой от всех — как пожар в торфе. А лицо? На себя не похож. Я думаю, что… что… Нет, он не тронет, я глупости говорю. Если бы ты его только знал. Если бы я его знала, Паша. Ох, мне надо идти. Быстрей!
…Павел проводил ее до автобуса.
На остановке она смотрела на него со странными морщинками в углах рта.
— Ты смотришь на меня как на сопляка, — сказал он.
— Признайся, ты боишься… Как вы слабы, современные мужчины! Когда надо просто ударить, вы подаете заявление в милицию. Трудно вас уважать, трудно. Ну, будет, будет, мы опять поссоримся.
Она вскочила в автобус. Павел смотрел, как она ходила внутри. Потом стоял, глядел на беганье огней, на мелькающие силуэты прохожих.
Дома пахло Володькиным табаком и уксусом. Мухи ели неприбранный хлеб, и в тарелке лежали остатки помидоров — крупно и грубо нарезанные, похожие на мясо.
…Сидя у зеркала и убирая волосы на ночь, она думала о Павле.
Он был глупым, смешным ребенком, был талантливым ребенком, нуждающимся в любви. Ясно, он пропадет в городе среди Чужаниных и Володек. Еще думалось — для долгой жизни ей нужно жить семьей, кружком, быть центром семейного вращения. Но кто будет вращаться? Владимир?
— Ты что копаешься? — спросил тот и потянулся на кушетке.
Профиль его был высвечен ярко, складки лица вырезались четко и резко. Чеканенное мужское лицо.
Ах, какие были их первые встречи, когда он был нетерпелив, в глазах усмешка и скольжение огней, и блеск их отовсюду, с каждого дерева, с каждой волны. А еще страх, восхитительный, сладостный страх; он принадлежал к странному, неведомому ей миру. В него хотелось войти, его хотелось с криком отбросить. Здесь годилось только антикварное слово «грех» в бабушкином, в нафталинном его значении.
Да, он был чудно хорош — когда-то, но — ушел от нее, стал другим. И сейчас лежал в ее постели чужой, грубый, до боли красивый мужчина и смотрел на нее наглыми глазами.
Он отодвинулся к стене, и она легла. Твердое его тело пахло сеном тех луговых — сборных — трав, что перележали неубранными. Такой запах трав она знала по работам в колхозах, на сенокосе.
— Ты другая сегодня, — сказал Володька. — Будто рыба. — Он охватил ее руку и сдавил пальцами. Не руки, клещи… Она вырвала руку и повернулась к нему спиной. Жарко, тесно. «Завтра же куплю себе раскладушку».
— Что значит — другая? — сказала она.
— Чую, виляешь. Смотри, заведешь лягаша, выкину отсюда, как кутенка! Я — не Пашка.
— Спать, спать… Я устала смертельно… (Ей была страшна его догадливость.)
— Говорю это, чтобы знала наперед. Теперь сиди тихо — ты вся моя, аж до последней кастрюли.
Он засмеялся резким смехом и потянулся, доставая со стула сигареты, и она задохнулась на мгновенье под его тяжестью. Потом обычным голосом и как всегда бессвязно он рассказал ей свой день. Киношка, покупка овощей на зиму, приход Михаила, его идея о расширении жилплощади. До трех комнат. Можно будет и Михаила подселить, он полезен.
— Должны нам дать, должны. Мишка говорит, твоя работа такая, обязательно дадут.
…Он был с ней нежней обычного. Пришла их ночь. Редки теперь были эти ночи, о которых она не рискнула бы сказать подруге, даже самой близкой. Они, чужие, стали одним и совершили полет в черноту, нырнули в бездну а затем вернулись обратно. И, ненавидя и любя, она прижималась, и снова полет. И она падает-падает, и ей сладко. Но Владимир стряхнул это с себя, как купавшаяся собака воду, сел и закурил.
Он курил и рассуждал о зиме, о солке огурцов к выпивке, о Михаиле, опять ловко обманувшем врачей.
Наташа зябла плечами. Странные, жалкие, страшные люди! Уходящие. Таких в будущее не пустят, нет.
Павел щелкнул выключателем, осветил комнату. Свет был услужливый, быстрый. Павел впервые радостно удивился ему. Еще удобству и доброте старого кресла, широкого стола и лампы с железным абажуром. Это было его одиночество, но хорошо устроенное, чтобы работать. Павел пил вечерний чай («Хорошо, один»), сел к столу и поворочал бумаги просто так. («Хорошо, один».)
Разобрал постель и лег в нее, жестко-прохладную. Вытянулся: «Хорошо, один». Взял Катю и Наташу и поставил их рядом — такие они разные. «Кати я, слава богу, не стою», — сказал себе и подумал, что и без нее хорошо. И — заснул. Но тотчас ему приснились лес и Наташа — убегающей.
Он проснулся: Наташа стояла в темном углу, манила пальцем. Исчезла. Павел подозвал Джека и зарылся пальцами в его шерсть. Это успокоило: шерсть такая шелковистая и сухая.
— Никого нам с тобой не надо, — сказал он Джеку и сел на постели. Но тотчас же встал, так беспокойно было ему.
Босой, закутавшись в одеяло, он стал расхаживать по комнате. (Тетка еще не ложилась, читала в кухне толстую какую-то книгу.) Бродя, Павел думал о завтрашней работе. Он озяб и заставил себя делать гимнастику. Затем включил настольную лампочку, сел и стал писать дневник.
В форточку летели садовые моли. Джек взобрался на стул к окну и хапал их на лету. Павлу слышалось это хапанье и неумолчное громыхание далекой машины. Была она то близко, то далеко, и он попытался разобраться в улицах, где она проходила. Не смог.
— А запишу-ка я впечатления этой ночи.
Он хотел писать о Джеке и машине, но начеркал абрис Наташи — зеленым шариком. Глаза и волосы сделал красные. М-да, ведьма, но прельстительна. Синим шариком он вывел: «Наташа, Наташа! Что мне с тобой делать?»
Зажмурился — теперь Наташа ему чудилась целующейся. Полузакрыты ее глаза.
…В час ночи пришла тетка. Стояла, смотрела на него.
— Может, тебя с уголька обрызнуть?
— Ладно, ладно, уходи.
— Опять привораживает, стерва. Ишь, нос заострился. Вас сегодня видели.
— Врач?
— Делов-то ему за тобой смотреть. Никин видел и мне рассказал. Ну, как вы решили? Втроем жить?
Павел молчал.
— Ей всех вас нужно. Один молод и красив, второй много зарабатывает. Не баба, а султан турецкий! Так и надо вашего брата! Ты сам-то как ее понимаешь? А если тот узнает? Он те запросто по шее накостыляет.
Павел погасил свет, и тетка ушла. Зато опять пришла Наташа. Павел отгонял ее рассуждениями.
«Но все же, что нам делать со стрекозами? Нужен прием, но какой?.. Крутое сочетание переднего плана с задним, словом, нечто японское?..»
— Джек, — сказал в темноту Павел.
Пес тотчас полез с нежностями, он долго не успокаивался. Наконец припал к ногам, лег, грея их. «Но как расшевелить людей? Теперь их много в городе, море. И когда они наконец устремятся к природному, это будет тоже стихия, тоже сила».
— Я кстати придусь им, кстати, — сказал себе Павел. — А пока буду работать, выискивать темы, лечиться.
Он еще походил и лег — постель была холодной. Укрылся одеялом с головой — согревался.
— Города, стихия, — бормотал он. (Наташа не уходила.)
— …Ох, тяжело, ох, смутно, — вздыхала тетка на кухне.
Джеку тоже не спалось: он сидел рядом с кроватью, положив морду на подушку, и бил хвостом.
— Такое дело, пес, она несчастна.
Павел видел свою обязанность помочь Наташе и даже заставить ее быть счастливой. «Заставить». Особенная сладость в этом слове.
— Она все сделает для меня, — громко сказал он, чтобы услышала тетка.
— Ох, не спеши, ох, подумай! — говорила та из кухни.
В конце концов Павел заснул, а Джек влез к нему на постель. Потихоньку. Тетка нашла их утром спящих рядом. Собака лежала на спине, держала голову на подушке.
— Сиротинки, — умилилась тетка. — Спят себе и бед не чуют.
В одиннадцать утра Павел позвонил Наташе.
— Если ты хочешь, мы поженимся после моей операции.
— Спасибо, милый, — сказала Наташа. — Дай я поцелую. — И чмокнула два раза в телефонную трубку.
Кладя трубку, Наташа ощутила себя кругом виноватой Как-то Павел провел свой вечер? Мучился, воевал с обидами Но позвонил. Значит, чувство его сильное, непреодолимое. И вызвала его она.
«Я была тоненьким зеленым деревцем, — думала она. — Потом росла, росла (она быстро, лукаво засмеялась), и сейчас во мне возраст молодой сосны. А лет через сорок я стану старая, и будет у меня куча внуков — тихих, в Павла и бедовых — моей крови. Я буду старым деревом: в тени его станут расти молодые деревца. Но это буду я, все я мои будут зеленые листики».