Он рухнул с испуганным стоном, прозвучавшим почти как вздох. Словно он не мог поверить в происходящее. Да и многие ли ожидают умереть в туалете?

Я держал его за подбородок, пока он истекал кровью, как свинья на бойне. Я смотрел, как его глаза становятся из синих карими, когда он умер. Я заметил, сколько времени это заняло. Несколько секунд. Я вытер штык о его рукав и, обыскав труп, обнаружил обычный хлам, большую часть которого взял с собой. Позже я намеревался рассмотреть его вещи подробнее, узнать, не хранят ли они каких-либо тайн.

Однако до этого так и не дошло.

Потом я был слишком занят. Выскользнуть из туалета незаметно было очень просто, никто не обратил внимания. Когда стреляли пушки, все смотрели в сторону врага.

Так же удачно все было и во второй раз, и в третий. В обоих случаях я выслеживал своих жертв часами и заставал их в одиночестве, всегда так, чтобы их смерть совпадала со временем обстрела. В обоих случаях их глаза изменялись. У третьей жертвы я попытался вырезать глаза до того, как они изменились, но окровавленные глазные яблоки стали коричневыми в моих руках. После этого я решил провести новый эксперимент. Мне нужно было допросить одного из них.

Но я знал, что для этого мне потребуется уединение.

- Разведка? – спросил полковник, глядя на меня своим немигающим красным глазом. Командирский бункер, как всегда, был полон паразитов в форме. За недели своих наблюдений я привык презирать их. Незаметно наблюдая за ними, я видел тысячи нарушений дисциплины, и малых, и больших. Я знал, что все они мрази и подонки до последнего. Я уже начал желать, чтобы горячий дождь скорее затопил траншеи и все живое в них. Все больше я приходил к заключению, что полк уже не спасти.

Как я сказал, новый эксперимент я решил провести после третьей жертвы. Она была сержантом. Я думал – надеялся – что эта зараза, проклятие, как ее ни назови, не затронет офицеров, кроме, возможно, капитана. Но моя надежда была тщетной. Зараза распространялась. Повсюду я видел синие глаза. В столовой, в убежищах. В дожде.

Спустя несколько дней после третьего убийства, я понял, что грохот пушек выявляет их. В моменты затишья они хорошо прятались. Но как только начинали стрелять пушки, мне легко было обнаруживать их. Отчасти я подозревал, что это может быть некий сигнал, возможно, в схеме ведения огня, или, вероятно, это звук заставляет их проявляться. Как бы то ни было, я сформулировал новый план. Он требовал большой храбрости и хладнокровия, а этими качествами я обладаю в избытке. И снова я не хвастаюсь, ибо без них невозможно быть комиссаром.

- Мы в тупиковой ситуации, - сказал я, оглядывая собравшихся в бункере. – Если мы не можем наступать без приказа, то как минимум мы могли бы попытаться более точно выяснить положение позиций противника. Найти потенциально слабое место в его обороне – на всякий случай.

- Вы настолько заскучали, комиссар? – спросил он. Но я уже знал, что он согласится. Он считал это умным решением, хотя и не понимал моих истинных мотивов. Разведкой часто пренебрегают во многих кампаниях. Слишком многие командиры полагаются на грубую силу, чтобы добиться победы. Нанести удар по врагу – это хорошо. Но еще лучше нанести удар в то место, где он причинит врагу наибольший ущерб – и в наиболее подходящее время.

- Честно говоря, да, - ответил я. Среди офицеров послышались смешки. – Так как я не могу исполнять свой долг как раньше, то буду исполнять его иным образом. Я намереваюсь выйти на ничейную землю между нашими позициями и противником, и посмотреть, что там.

- Один? – спросил капитан. Некоторое время он вел себя тихо. Я знал, что он следит за мной, но также я знал, что его шпионы в полку не сообщают ему обо мне ничего. Они считали меня дураком – тупым и лишенным воображения. Они не могли представить, чтобы я снял знаки своей власти, чтобы охотиться за своими жертвами. По крайней мере, я надеялся на это.

- Желательно не один. Но я пойму, если никто не захочет пойти.

Снова смешки. Капитан нахмурился и посмотрел на своих товарищей. Полковник тоже, хотя, вероятно, по другим причинам. Следующий момент был самым опасным, и я вздохнул, прежде чем продолжать.

- Так как я вне цепи командования, это заявление с моей стороны лишь формальность. В любом случае я намереваюсь отправиться на разведку, так как считаю это аспектом своего долга. Я буду оберегать полк так или иначе.

- А если вас убьют? – спросил полковник.

- Тогда вы попросите прислать нового комиссара. Соответствующие документы в моем жилом бункере, - сказав это, я посмотрел на капитана, и увидел, что он прищурил глаза.

Полковник покачал головой.

- Конечно, вы правы. Я не могу остановить вас. Возьмите с собой одного из солдат. Капитан, назначьте добровольца.

- Я пойду, - сказал капитан, и мое сердце подпрыгнуло в груди. Я знал, что он считает это вызовом. Такие как он любят вызов. Но полковник махнул рукой.

- Нет. Вы нужны мне здесь. Пошлите кого-то из нижних чинов.

Я бросил взгляд на полковника, подумав, не заподозрил ли он что-то в моем плане. Может быть, он беспокоился, что если мы с капитаном отправимся на разведку вдвоем, то назад вернется только один из нас. Или, может быть, он боялся за меня.

- Любая помощь приветствуется, - сказал я.

- Я найду кого-нибудь… желающего, - произнес капитан. И на мгновение, только на секунду, мне показалось, что его глаза сверкнули синим блеском. Я сохранял бесстрастное выражение лица, несмотря на наполнявшую меня радость. Как я и надеялся, они проглотили наживку.

- Пусть этот доброволец возьмет с собой продовольствие. Мы можем отсутствовать несколько дней.

- Тогда решено, - сказал полковник. – Все свободны. Кроме вас, Валемар.

Я даже не стал его поправлять, мой разум был полностью сосредоточен на предстоящей задаче. Он жестом пригласил меня сесть, но я остался стоять. По инструкциям комиссар должен был стоять в присутствии полкового командира, чтобы подчеркнуть свою независимость от цепи командования.

Адъютант принес полковнику стакан с вином. Я даже не слышал, как он вошел. Я всегда удивлялся, как они понимали друг друга без слов. Возможно, это просто привычка. Полковник сразу выпил вино, и адъютант налил ему еще.

- Отличное вино, - сказал полковник, допивая второй стакан более медленно. – Не желаете выпить?

- Я при исполнении служебных обязанностей.

- А если бы я приказал вам?

Я не ответил ничего. Разговор зашел на незнакомую территорию.

Полковник вздохнул.

- Возможно, это и к лучшему. Это последнее, что осталось. У нас всё заканчивается. Даже вино, - он посмотрел на меня. – Иногда вы разочаровываете меня, Валемар.

Эти слова больно укололи меня, и, наверное, я вздрогнул.

- Прошу прощения, полковник, если я когда-либо… - начал я, но он отмахнулся.

- Извинения – признак слабости. Вы подвергаете себя ненужной опасности. У меня есть более важные дела для вас, чем разведка, с которой справился бы любой солдат.

- Тогда почему бы не послать их?

- Потому что мы и так обладаем всей необходимой информацией, комиссар. Командование приказало нам удерживать эти позиции. И пока мы не получим других приказов, именно это мы и будем выполнять, - его красный глаз с жужжанием повернулся ко мне. – Но ведь вы это не ради разведки затеяли, не так ли?

Я хотел сказать ему правду. Но я знал, что он мне не поверит.

- Не понимаю, что вы имеете в виду, сэр.

Полковник помолчал. И когда он наконец заговорил, в его голосе звучало сожаление. Мне это не понравилось.

- Нет. Может быть, и нет. Иногда я думаю, что очень плохо использовал вас, Валемар. Комиссар. А иногда думаю, что, возможно, я получил именно то, что хотел. Наши предшественники погубили бы полк. Такие люди, как Дакко, разложили бы его. Но мы с вами сделали его сильным, не так ли?

- Я исполнял свой долг, полковник. Как и вы.

Полковник издал звук, который, вероятно, был смехом. Я иногда забывал, что мы оба были чужими для этого полка, иномирцами. Полковник запросил назначение нового комиссара в полк вскоре после того, как сам вступил в командование. Я так и не узнал, что случилось с его предшественником. Да это было и не так уж важно. Полк принадлежал тому, кто им командует. Ему. Нам.

- Да, мы исполняли свой долг. И продолжим его исполнять, - он посмотрел на меня через край своего стакана. – Будьте осторожны, комиссар. Дакко не замедлит всадить вам нож в спину, если посчитает, что ему это сойдет с рук.

С этими неутешительными словами он отпустил меня. В первый раз мы открыто говорили о таких вещах. Были и другие вроде Дакко. Другие офицеры, которые не могли приспособиться к новому положению дел в полку. Я исполнял свой долг, как приказал полковник, и мы очищали пространство для новых офицеров. Таких, которые были бы более восприимчивы к образу мыслей полковника. Но в этот раз он впервые предупреждал меня об опасности со стороны недовольных. Тогда я понял, что он гораздо более обеспокоен, чем я предполагал сначала. Могу только догадываться, что именно поэтому он публично отчитал меня раньше.

Потом я подумал, не видит ли полковник то же, что и я. Может быть, так он пытается сказать мне, что знает о происходящем, но его положение не позволяет ему действовать? Что он одобряет мои действия? Я надеялся, что это так. С его помощью будет легче спасти полк.

Конечно, я взял с собой штык из коллекции. Он хорошо послужил мне в моем расследовании, и я привык к нему. Как и я, это было оружие простое и функциональное. Послушное и смертоносное. Кроме того, его было легко спрятать.

Капитан прислал мне солдата по имени Гомес. Высокий и мускулистый, он возвышался надо мной. Он едва говорил, лишь поприветствовав меня.

Я знал имя Гомеса лишь потому, что был уверен – он убил другого солдата за карточной игрой, хотя я не нашел явных доказательств. Такое преступление наказывалось смертью, и Гомес знал это, поэтому он хорошо постарался замести следы.

Я часто думал, какими средствами капитан убедил его пойти. Возможно, деньгами. Для громил вроде Гомеса часто этого бывает достаточно. Как бы то ни было, когда я увидел его, то сразу понял, что он непременно попытается меня убить.

Мы шли по траншеям, пробираясь к внешним, самым отдаленным позициям. Там они уже начали превращаться в труднопроходимые овраги, полные бурлящей грязи, в которой тонули разбитые бункеры. Земля была мягкой и неровной, и не раз нам приходилось ждать, пока она перестанет двигаться, прежде чем мы могли идти дальше. Воздух был полон испарений, воняющих горячей грязью и чем-то непонятным. Мне пришлось надеть респиратор и пару толстых перчаток. Несмотря на эту защиту, я чувствовал жар, исходящий от деформировавшихся стен покинутых траншей.

По пути мы видели, как они изменялись. Стены траншей принимали новую форму, дно поднималось или уходило еще глубже, унося нас в одно мгновение вниз, в следующее снова наверх.

Мы пробирались по жидкой слякоти, доходившей до колен, и спотыкались на засохшей грязи. Гейзеры пара вырывались в воздух, когда грязевой суп приходил в движение, и не раз я, оглядываясь назад, терял из виду Гомеса. Но он всегда появлялся снова, шагая по моему следу с неторопливой решимостью.

Мы шли по полям мертвецов. Жар и ядовитые вещества жутко искажали останки, придавая им странный и пугающий вид – в бурлящей грязи росли костяные цветы, тянувшие к огненным небесам свои лепестки, словно покрытые глазурью из костного мозга. Колючие заросли из шлака и костей свисали со стен траншей на нашем пути, будто тяжелый занавес, и несколько раз нам приходилось прорубать путь сквозь них. Жар становился все сильнее, и я страшно потел в своей шинели. Я знал, что и Гомес, должно быть, страдает не меньше, но он ничего не сказал.

Гомес попытается убить меня. Я знал это так же твердо, как свое имя. И одно это давало мне все необходимые оправдания для того, что я намеревался сделать. Как минимум это оправдывало мое дальнейшее расследование, что бы там ни говорил полковник.

Вражеские позиции были отнюдь не близко. Я воображал, что они видны из наших траншей невооруженным глазом, но в действительности мы не могли видеть их. За туманом, испарениями и грязью они были лишь размытой линией где-то на горизонте. Нам понадобилось почти три дня, чтобы приблизиться и разглядеть их передовые позиции, и даже тогда там мало что можно было увидеть. Лишь траншеи и импровизированные укрепления, очень похожие на наши.

Увидев их в первый раз, я невольно подумал, вдруг они – это наши. Вы понимаете, что я имею в виду. Бюрократия Империума огромна и медлительна, и могут происходить ошибки. Так полки могут получить приказ захватить мир, который уже захвачен, и никакие протесты не убедят высоких начальников, что это ошибка. Они видят только цифры, а не людей. В этом и разница между ними и такими людьми как полковник.

И когда эти еретические мысли мелькнули на краю моего сознания, я подумал, может быть, поэтому полковник в последнее время казался таким усталым и нерешительным. Может быть, он знал – а он почти наверняка должен был знать – что нам противостоят не ксеносы и не предатели, а такие же слуги Бога-Императора. Возможно, поэтому он так не хотел наступать. Возможно, он надеялся, что эта ошибка будет замечена его начальниками, прежде чем станет слишком поздно.

Но, конечно, такие мысли смешны. Да, люди склонны ошибаться, но Бог-Император никогда не ошибается. И Он не направил бы нас на этот адский мир, если бы мы не были нужны здесь. Я полагал, что мы были направлены сюда по важной причине. Что я здесь по важной причине. И я был прав.

За эти три дня я хорошо узнал Гомеса. Не лично, но такие люди, как он, для меня вроде открытой книги. Он был свирепым громилой – скорее всего бандитом до службы в полку. Это объясняло его кровожадную сущность. Но он был хитер. Он прятал от меня свои глаза. Никогда не смотрел на меня прямо. Я не мог выявить у него синие глаза, как ни пытался. Каждый раз, когда я смотрел на него, он отворачивался.