- Когда я прибыл в полк, вы говорили совсем другое.

- Когда вы прибыли в полк, он нуждался в твердой руке. Это были всего лишь крестьяне и шахтеры. Отбросы. А мне были нужны солдаты. Вы помогли мне сделать из них солдат. Но клинок нельзя затачивать до того, что он сломается.

- И вы полагаете – что? Что они близки к тому, чтобы сломаться? – я поставил кружку. – Что-то происходит, полковник. Что-то назревает. Я чувствую это.

- Да. Я знаю. И пытаюсь это предотвратить. Я пытаюсь защитить вас, Валемар.

Он потянулся, будто чтобы положить руку мне на плечо, но я отодвинулся. Не люблю, когда меня трогают, даже человек, которого я уважаю.

- Мне не требуется защита.

Полковник снова вздохнул и отвернулся.

- Вы нужны мне, комиссар. Более того, вы нужны мне живым. Запомните то, что я сказал.

Он махнул рукой.

- Вы свободны.

И я вышел из бункера.

Снаружи было тихо. Пушки молчали, и единственным шумом было негромкое бульканье грязи. Я повернулся в одну сторону, потом в другую, испытывая странную неуверенность. За мной следили. Я чувствовал это. Никто из солдат, стоявших на постах у командирского бункера, не смотрел на меня. Но это не означало, что они не могли за мной следить.

Некоторое время я стоял на месте. Грязь у моих ног взбурлила, и на ее поверхность между феррокритовыми плитами всплыли кости, после чего снова погрузились в грязевой суп. Суеверный человек увидел бы в этом дурной знак. Но я не был суеверным.

Я оглянулся на командирский бункер и увидел, что у его входа стоит адъютант полковника и смотрит на меня, держа во рту наркосигарету. Я даже не сразу заметил его. Он кивнул мне, словно мы были приятелями. Я подавил желание выругать его и пошел к траншеям.

Вскоре загрохотали пушки.

Когда я вернулся к своему жилищу, то заметил, что кто-то в нем был.

Замок был взломан. Я и сейчас не знаю, что они искали. Ничего из моей коллекции конфискованных предметов не было украдено. Все уставы, инструкции и документы – всё было на месте. Но дверь была взломана, и в воздухе был странный запах. Запах, напоминавший мне о синих глазах.

Некоторое время я просто сидел, обводя взглядом помещение. Пытаясь найти что-то необычное. Даже малейшие следы могли указать мне на того, кто это сделал. Но ничего необычного не было. Как будто они вломились сюда просто чтобы посмотреть.

Наверное, я чувствовал бы себя не так мерзко, если бы они что-то украли. Тогда их мотивы были бы понятны, и мои ответные действия оправданы. Вместо этого я чувствовал себя так, словно вошел в темный лес и заблудился. Все казалось бессмысленным. Прежняя уверенность рушилась. Даже на полковника нельзя было рассчитывать.

Когда я вышел из своего жилища, солдаты снаружи старались не смотреть на меня. Они сидели, прислонившись к стенам траншей и негромко разговаривали, почти неслышно за грохотом пушек. Они что-то знали. Они могли не знать, что они знали, но все-таки они знали. Они видели, как преступник взломал дверь в мое жилище? Они помогали ему?

Я смотрел на них, держа руку на рукояти пистолета. Пылающее небо отбрасывало длинные тени, затемнявшие обе стороны траншеи, и на мгновение показалось, что у каждого солдата синие глаза, и все они смотрят на меня.

- Какие-то проблемы, комиссар?

Я обернулся, вынимая лазерный пистолет.

Это был тот капитан. Он смотрел на меня с более высокого участка траншеи. Хотя на нем был респиратор, я был уверен, что он улыбается.

- Нет, - сказал я, выпрямляясь.

- Вы уверены? Вы выглядите расстроенным. Возможно, это воздух. Он довольно скверный. Вам стоило бы надеть респиратор. Некрасиво будет, если вы потеряете сознание от яда, накопившегося в легких, не так ли?

Я поднял взгляд на него. Он дразнил меня. Это меня не волновало – разве что тот факт, что он почувствовал себя достаточно смелым для этого. Помня о приказах полковника, я старался сохранять спокойный тон.

- Я приму это к сведению.

Он спустился в мою часть траншеи. Солдаты отодвинулись от него. Трудно сказать, кого они больше боялись – его или меня. Я продолжал держать руку на рукояти пистолета. Он явился сюда один? Тогда он еще больший дурак, чем я думал.

Он посмотрел на мое жилище.

- Это и есть ваша конура? Далековато от остальных. Не совсем по инструкциям, не правда ли?

- Я люблю уединение.

- Уединение, сэр.

Я позволил себе улыбнуться.

- Я люблю уединение.

Он издал звук, который мог быть рычанием или смехом. С респиратором на лице трудно разобрать.

- Он долго покрывал вас, Валемар. Но он не всегда будет рядом.

Я даже не стал поправлять его.

- Это угроза, капитан?

- А это важно? Вы все равно ничего не сделаете. Он надел на вас намордник.

- Вы скоро увидите, что у меня еще есть зубы, - я постучал пальцами по рукояти пистолета. Капитан взглянул на него, потом снова на меня, и потянулся к своему пистолету.

- Вы не посмеете, - он говорил тихо и без высокомерия.

- Это вопрос не смелости, а долга.

- Если вы убьете меня, то не доживете до конца дня.

Я посмотрел на пылающее небо. Ядовитые облака, казалось, приняли форму знакомого силуэта, и я ощутил чувство умиротворенности. Глубоко вздохнув, я опустил взгляд.

- Мы все живем у времени в долгу, капитан.

- Некоторые больше, чем другие, - сказал он.

Нарочито медленно он шагнул назад. Я не расслаблялся.

- Посмотрите на себя. Бешеный пес полковника. Сколько трупов он похоронил для вас? Сколько вы похоронили для него?

- Я исполняю приказы. Как и вы.

Капитан фыркнул.

- У нас нет ничего общего.

Он отвернулся, словно приглашая застрелить его. Меня провоцировали. Приказы полковника были ясны. Но когда капитан стал подниматься на более высокий участок траншеи, он оглянулся на меня, и во вспышке разрыва его глаза сверкнули синим, прежде чем он отвернулся.

Я знал, что Бог-Император говорит со мной. Что это Он указал мне на врага. Настоящего врага – не того, который за ничейной землей, а того, который у меня за спиной. Внутренний враг есть самый опасный, как часто напоминают наставления.

В полку готовится заговор. Капитан практически признался в этом. Но я не знал, что с этим делать. Мое обучение не готовило меня к работе следователя. Если комиссар находил проблему, он устранял ее. Нет человека – нет проблемы. Так было всегда. Но теперь я не мог решить проблему этим способом – из-за полковника.

Я был вынужден импровизировать и меньше рисковать. Я последовал совету полковника. Все же я был хорошим солдатом, и понимал, что он прав, хотя мне мучительно это признавать даже сейчас. Мне следовало быть более осторожным. Более внимательным. Важнее было выяснить, что происходит, чем пытаться карать каждое нарушение, как ни была мне неприятна эта мысль. Особенно если за мной следили. Возможно, они искали способ дискредитировать меня. Спровоцировать. Возможно, именно об этом полковник пытался предупредить меня.

И я ждал. И наблюдал. Я наблюдал за людьми, как когда-то наблюдал за птицами и крысами. Я следил за ними, когда они собирались вместе, и слушал, как они говорят, наблюдал, как они едят и пьют. Наблюдал их особенности и повадки, как у птиц, за которыми я охотился в детстве.

День за днем. Неделю за неделей.

Так продолжалось.

У всего есть свои характерные особенности. Случайностей не бывает. Свои особенности есть у стрельбы вражеских пушек, и у наших. Та же последовательность ведения огня снова и снова, осознают это расчеты орудий или нет. Свои особенности были и у глаз. И когда я наблюдал за ними, я понял, что и они наблюдают за мной. Изучают меня, как я изучал их. Мы прятались у всех на виду, я в траншеях, а они – в телах людей.

И с каждым днем их становилось все больше. Их численность росла, а наша уменьшалась. Они шептались в углах, ставили под сомнение наши цели и решения полковника. Они говорили о поражении и о смерти. О сдаче. Орды синеглазых дьяволов, проникающих в наши ряды и ослабляющих нас. И только я мог видеть их.

Повсюду было одно и то же. Трещины в стене. И со временем эти трещины становились все больше.

Но хотя я видел их, я не мог их опознать. Это звучит бессмысленно, я знаю. Но, тем не менее, это правда. В одно мгновение у человека могли быть синие глаза, в следующее уже карие. Я видел их краем глаза или мельком, когда они поворачивали за угол траншеи или прятались в убежище. Только среди рядовых солдат. Среди офицеров их не было. Пока не было.

Кроме того капитана. Он был одним из них. Я не сомневался в этом. Но он старался держаться подальше от меня. Возможно, он понял, что я знаю его тайну. Возможно, он просто побаивался меня после нашей встречи в траншее. Часто я замечал, как он следил за мной издалека. Иногда это был не он, а те, которых я знал как его сообщников.

Иногда это были просто солдаты. Они следили за мной своими неестественными глазами.

Чем же они были? Я и сейчас не знаю. Оставались ли они людьми? Или это была просто маскировка? Я слышал истории о скверне, о чуме неверия, но это было что-то более коварное. Более точное. Возможно, не колдовство, а некое оружие. Яд, распространявший по траншеям скверну инакомыслия. Возможно, он был в воздухе, или в воде.

Я размышлял над этими вопросами целыми днями. Неделями. Я так часто прокручивал их в голове, что уже терял представление, о чем же я думал, пока снова не замечал очередной взгляд синих глаз, смотревших на меня из-под защитных линз.

И тогда я вспоминал, и все начиналось снова.

Единственное, в чем я был уверен – что это исчезало после смерти. Это я понял еще тогда, когда убил солдата, напавшего на меня в убежище. Его глаза перестали быть синими. И то, что овладело им, покинуло его в тот момент, когда я всадил в него штык.

Чтобы удостовериться, я убил еще одного. Незаметно, чтобы не вызывать подозрений. Разумеется, я подождал, пока заметил очевидное нарушение дисциплины с его стороны. Я не убийца.

Это было нетрудно. Я хорошо выбрал момент. Снова грохотали пушки и небо горело. Траншеи снова изгибались и деформировались, и солдаты разошлись по своим постам после того, как зазвучал сигнал тревоги. Кроме одного, который направился в отхожее место. С определенной точки зрения это можно рассматривать как трусость перед лицом врага. Какая польза от солдата, если он не может контролировать свой организм в бою?

Я последовал за ним. Он так и не заметил меня. Я позаботился об этом. Я уже не носил черную шинель и фуражку. Эти знаки моей власти я оставил в своем бункере, и носил обычную форму, запачканную грязью, как у всех, и респиратор. Это было неудобно, но ради блага полка можно пойти на такие жертвы. Этого требует Бог-Император.

На каждом участке траншей было отведено место под туалет. В основном это были просто канавы в грязи, стенки которых укреплялись листами металла. Вдоль канав стояли скамьи, и все сооружение было отделено от траншеи брезентом. Грязевой суп пожирал все, что в него попадало, и не было особой необходимости их чистить, хотя я часто назначал чистку туалетов как наказание.

Я последовал за ним, откинул брезент, и подождал, пока он начнет. Так проще. Если он и заметил меня, то ничего не сказал. Возможно, он подумал, что я пытаюсь спрятаться, или ему просто было все равно. Солдаты быстро учатся не задавать вопросов друг другу. Особенно в туалете.

Я присел у входа и из-за брезента наблюдал за траншеей. Вдоль стен траншеи плясали тени, тонкие и будто дразнящие. Я видел, как они извивались в момент грохота разрывов. То, как они двигались и извивались, напоминало мне о чем-то, но о чем именно – я не мог сказать. Я только понял, что это зрелище заставляет меня чувствовать себя словно больным, и быстро отвернулся.

Моя жертва, кряхтя, что-то напевала, и этот мотив действовал на меня усыпляюще. Они все напевали это – какую-то пастушескую песенку с их родного мира. Все они были крестьяне или дети крестьян. Даже не знаю, почему кто-то решил, что из них могут выйти хорошие солдаты.

Хороший солдат должен быть быстрым и жестким, и обладать привычкой к насилию. Я думаю, что лучшие солдаты получаются из жителей городов-ульев. В темных туннелях и узких улицах вырастают жестокие бойцы. Но крестьяне обладают определенным деревенским прагматизмом, хотя он не всегда очевиден. Те и другие одинаково хорошо умирают. В конце концов, в этом и состоит их предназначение – умереть за Бога-Императора. Стать стеной плоти и благочестия, окружая Его владения и отгоняя тьму долгой ночи. Это и мое предназначение тоже, и оно воистину славно.

Умереть во имя Его – разве есть большее счастье для человека, я спрашиваю вас?

Если только убивать во имя Его.

Снаружи грохотали пушки. Их и наши. Словно бьющиеся сердца сражавшихся гигантов. Я подумал, когда же противник наконец устанет от этой игры. Когда же он начнет наступать прямо под огонь наших орудий. Или он ждет чего-то еще?

Именно об этом я начал размышлять где-то глубоко в лабиринтах своей паранойи. То, на что я наткнулся, отнюдь не было ни с чем не связанной случайностью, но являлось частью некоего крупномасштабного вражеского плана. Явных доказательств этого не было, кроме того, что я это чувствовал, но комиссар должен доверять своим инстинктам. А мои инстинкты просто кричали, предупреждая меня, что этот заговор имеет более глубокие корни, чем я думал.

В конце концов, поэтому я решил начать свои эксперименты.

Мне нужно было понять их. Узнать о них всё. Тот солдат в туалете был лишь первым.

Я подождал, пока он закончит. Когда он вздохнул и начал вставать, надевая штаны, я бросился на него. Я был вооружен штыком – тем, который я забрал себе в коллекцию. Это был отличный клинок – легкий, острый. Он выполнил свою задачу с похвальной эффективностью. Я вскрыл его от паха до глотки, как я вскрывал птиц в детстве. Хотя по виду и не скажешь, но человеческое тело, в сущности, мешок с водой, кислотами, желчью и кровью. И все это выливается, если резать достаточно глубоко. И чтобы не перепачкаться в этом, надо быть ловким, особенно в замкнутом пространстве. К счастью, я знал эти тонкости.