Может быть, в этом и заключается ответ? Может быть, поэтому и случилось… то, что случилось. Но я забегаю вперед.

Офицеры ждали меня в командирском бункере. Их было всего трое. В отсутствие капитана круг доверенных лиц еще более сузился. Среди них не было ни одного с синими глазами. Были они предателями-приспособленцами или просто обманутыми дураками, как эта скотина Гомес, о котором никто не будет плакать? Конечно, это было неважно. Преступление есть преступление, а они совершили худшее из преступлений. Они поставили под угрозу существование полка, и эта угроза сохраняется, пока кто-то не остановит их. Пока я не остановлю их.

- Ну, Валемар? - спросил полковник. Он выглядел так, словно уже давно не спал. Когда он говорил, то оглядывал подчиненных живым глазом. – Какие новости?

- Позиции противника в еще худшем состоянии, чем наши. Целые секции траншей поглощены грязевым супом. Кроме того, они находятся дальше, чем мы предполагали. Карты устарели, их нужно обновить.

- Где Дакко? – спросил один из офицеров. Как и полковник, он выглядел усталым. Но не испуганным или нервничавшим. Скорее… смирившимся. Это меня насторожило.

- Мертв.

Наступила тишина. Полковник закрыл живой глаз, его лицо дернулось. Невозможно было понять, хмурится он – или улыбается.

- Как? – спросил он спустя несколько секунд.

- Противник, - ответил я. Это не была ложь. Его действительно убил противник. Не тот, чьи позиции напротив наших, а другой, настоящий.

- Он лжет! – воскликнул один из офицеров. – Как он лгал насчет Гомеса.

- Тихо, Фельц.

- Нет! Дакко был прав. Вы защищаете его, а он грязный убийца. У нас есть доказательства. Мы видели, что он прячет в своем жилище…

Он запнулся, увидев выражение моего лица. Я был прав. Они взломали дверь. Копались в моих вещах.

Я посмотрел на него.

- Это признание?

Он шагнул назад, и его рука скользнула к кобуре. Я выхватил пистолет первым. Но прежде чем я успел выстрелить, полковник ударил меня. Его кулак врезался в мою челюсть, я ударился о стол и упал на пол, пистолет выпал из моей руки. Но не сила удара ошеломила меня, а предательство.

Полковник ударил меня. Он ударил меня, когда я только защищался. И все, что я мог – сидеть на полу и смотреть на него, когда он повернулся к другим.

- Спрячь оружие, Фельц. Или я…

- Он убил Дакко, мы все это знаем! – прорычал другой офицер.

- Мы не знаем. И пока нет явных доказательств, вы будете молчать, - полковник свирепо посмотрел на них, его аугметический глаз сверкал красным. – Моральный дух солдат и так низок, и я не позволю вам ухудшать его необоснованными обвинениями. Это понятно?

Они зароптали. На мгновение я подумал, что они набросятся на него. Они хотели. Я видел это по их глазам. Карие глаза, черные глаза, зеленые глаза. Синих глаз не было. Но капитан успел проделать свою разрушительную работу. Лестью и ложью он совратил их с пути праведности. Как пытался сделать это со мной.

Я знал, что должен убить их. Не прямо здесь, но позже. Казалось, они на какое-то время отступились. Они боялись – не меня, а полковника.

Что-то словно изменилось. Какой-то баланс был нарушен. Если они и имели какое-то преимущество, они его потеряли. Возможно, оно умерло вместе с капитаном. Я до сих пор не знаю.

Полковник отпустил их. И когда они ушли, он улыбнулся. Адъютант принес ему выпивку, и полковник сразу же проглотил ее. Вытерев рот, он заговорил.

- Мы балансируем над краем пропасти, Валемар. В некотором роде нам даже повезло, что Дакко погиб. Он бы толкнул нас в пропасть. У остальных духу не хватит. Теперь, когда его нет, они будут знать свое место.

Я все еще сидел на полу.

- Ну? Вставайте, они ушли.

Я медленно поднялся, все еще не в силах поверить, что он ударил меня, словно я был какой-то собакой. Снова вспомнились слова капитана. Хотя я знал, что это ложь, какая-то часть меня чувствовала, что в этой лжи может быть зерно правды, как бы ни было это отвратительно. Полковник сильно изменился за эти несколько недель.

Я прикоснулся к лицу, и увидел, что пальцы покраснели от крови. Его удар разбил мне щеку.

- Простите эту комедию, - сказал он. – Мне нужно было показать им, что вы у меня на коротком поводке. Понимаете?

- Понимаю.

Я сохранял бесстрастное выражение лица, но внутри весь кипел. И полковник знал это. Я видел это по блеску веселья в его живом глазу. Склонившись, я подобрал свой лазерный пистолет.

В тусклом освещении бункера полковник в своей грязной форме был как никогда похож на животное. В это мгновение я ненавидел его. Я ненавидел их всех. Но его больше всего. По крайней мере, насчет него капитан оказался прав. Полковник сломался – обстоятельства брали свое. Даже сильнейший дух может быть сломлен. Но в своем падении он потянет за собой весь полк.

И в этот момент я понял, кем он был. Он был свиньей, подрывающей изгородь и угрожающей обрушить ее. В нашем долгом сидении на позициях он обленился и опустился, и враг – не тот, что напротив нас – использовал слабость его духа.

- Вы уверены, что понимаете? – спросил полковник. Я удивленно посмотрел на него. Он смотрел не на меня, а на мой пистолет. Я не спрятал его в кобуру. Проглотив комок в горле, я, чувствуя странную неуверенность, убрал оружие.

- Вы же знаете, я не смогу защищать вас все время, - продолжал полковник. Его голос был мягким. Спокойным. – Вы храните контрабанду в своем жилище. Если солдаты узнают об этом…

- Храню контрабанду? – эти слова оставили мерзкий привкус. Что он имел в виду? Я конфисковал контрабанду, но она не была моя. Я не хранил ее. Она просто была там.

Он отвернулся.

- Мне не нужна защита, - сказал я. – Тем более защита от них.

- Я знаю, что вам было нелегко, Валемар. Нам всем пришлось нелегко…

- Комиссар Валемар, - сказал я.

Он продолжал, словно не слышал меня.

- Но это скоро закончится.

Его аугметический глаз повернулся ко мне, линза горела багровым. Я уже стал ненавидеть этот глаз. Я начал думать, что же он в действительности видел. Можно ли верить тому, что он видел? Машины, как и люди, уязвимы к порче – мусорный код может осквернить самые благословенные механизмы. Я подумал о всей этой аугметике в голове полковника, о его все более неряшливом поведении, и задумался, был ли он все еще прежним человеком. Или уже кем-то другим.

- На какое-то время это должно прекратиться, - сказал полковник. – Дакко был последним. Больше никаких убийств. Пока не закончится эта проклятая кампания.

Снаружи снова загремели пушки. Грохот разрывов сотряс бункер, зазвенели кружки на столе, и зашуршали пикт-снимки и карты на стенах. Тени танцевали, и в них я видел такие вещи, которые человек не должен видеть. В грохоте орудий мне послышалось хрюканье свиней. Эти звуки слились в моей голове, обрушившись на меня. Я смотрел на полковника, видел, что его губы шевелятся, но не слышал его. Слышал только грохот.

Какого цвета был его живой глаз? В тот момент я не мог вспомнить. И невозможно было разглядеть его в тусклом освещении бункера, где красное сияние его аугметического глаза окрашивало все в кровавый оттенок.

Он все еще говорил, но я уже не слушал его. Я принял решение, хотя тогда еще не вполне понимал это. Я позволил всему этому зайти слишком далеко. Боясь за себя, я не исполнил свой долг и подвел полк. Что-то следовало сделать, и я был тем, кто обязан это сделать. Это была моя ответственность. Мой долг.

Тогда я понял, что это слабость полковника позволила инфекции распространиться. Из-за его некомпетентности полк был запятнан скверной. Его, не моей. Капитан был по-своему прав.

В своих мыслях я уже видел, как мой выстрел поражает его в эту ненавистную красную линзу. Быстро. Чисто. Я чувствовал на своем плече руку Бога-Императора, направляющую меня.

Позже я думал, как полковник увидел, что я собираюсь сделать. Был ли у него свой дух-хранитель? Или, может быть, его аугметика обнаружила и рассчитала мои движения, когда моя рука лишь дернулась. Как бы то ни было, он узнал. Он увидел.

И тогда он ударил меня. Сильно. Сильнее, чем раньше. С такой силой, что выбил воздух из моих легких, и я отлетел назад, и, хрипя, врезался в стену. Я не успел выхватить пистолет, как полковник отшвырнул стол и бросился на меня. Кружка с холодным рекафом ударила меня в висок, и я упал на одно колено, голова раскалывалась от боли.

Его большие руки схватили меня за горло и вздернули на ноги. Я помню, что был удивлен его силой. Он хорошо скрывал ее. Он ударил меня о стену раз, два, и стал душить, а я тщетно пытался оторвать его руки от своего горла. Его аугметический глаз злобно уставился на меня, красный и яростный.

- Ты с ума сошел? – прорычал он. – Ты окончательно потерял разум? Я пытаюсь помочь тебе, дурак.

И тогда я увидел его глаз. Его живой глаз, словно ярко-синий мрамор. Как у свиней. Как у того вопившего идиота. Как у капитана. Оба глаза, красный и синий, злобно смотрели на меня.

Мой пистолет все еще был в кобуре. Я пытался найти дыхание, чтобы ответить ему, но не мог. Я хотел проклясть его. Сказать ему, что это он сумасшедший, а не я. Что они все сумасшедшие.

Говорят, озарения часто приходят в моменты сильнейшего стресса. Когда тебя душит твой командир, я думаю, это достаточно сильный стресс.

Оно было таким ясным. Таким ужасно, чудовищно ясным.

Как я и боялся, что-то распространялось среди них. Некая заразная био-чума, или миметическое колдовство. Вот что это было. Уловка врага, или что-то в воздухе этого мира. Откуда бы оно ни взялось, оно пожирало полк, словно раковая опухоль, убивало его тело и душу. И здесь был его источник, хотя я убеждал себя в обратном. Полковник впустил его, и оно распространялось.

Поэтому Бог-Император послал меня к нему. Чтобы помочь ему. Чтобы помочь им всем. Был лишь один способ остановить это. Лишь один способ спасти полк.

Пока полковник душил меня, я все-таки сумел выхватить лазерный пистолет. Уткнув ствол под его толстые подбородки, я выстрелил, и лазерный луч сжег его мозг. Его руки конвульсивно сжались, и я едва не потерял сознание. Но потом его хватка ослабела, и он пошатнулся, издав звук, которого я прежде не слышал. Из его открытого рта и механизмов аугметики пошел дым. Красный глаз потускнел, и его сияние сжалось в одну точку, прежде чем совсем погаснуть.

Он упал, расколов стол своей тяжестью, и замер неподвижно. Больше не полковник. Приговор был приведен в исполнение. Держась руками за горло, я оттолкнулся от стены. Мое сердце колотилось, словно собираясь сломать ребра, и я чувствовал себя так, будто весь разваливаюсь. Я смотрел на него, пытаясь примирить себя с действительностью.

Это было необходимо. Я должен был это сделать. Ради блага полка. Но легче от этого не было. Я не чувствовал удовлетворения, как тогда, когда казнил других. Напротив, я чувствовал себя отвратительно. Теперь я знал. Знал, что боролся не просто с разложением и потерей дисциплины, а с чем-то куда более коварным. Возможно, люди, которых я убил, были не просто трусами, уклонявшимися от исполнения долга, а… больными. Даже капитан, хотя я его и ненавидел.

Я отбросил эти чувства. Все приговоры были вынесены справедливо. Никто не мог упрекнуть меня за мои действия. Мое единственное преступление состояло в том, что я до конца не замечал, насколько далеко все зашло.

Это был мой долг.

И я намеревался исполнить его.

От этой чумы было лишь одно лекарство. Ее следовало выжечь. Чтобы предотвратить ее распространение, требовалось уничтожить всех зараженных. Убивать их одного за другим было тщетной затеей. Неизвестно, насколько распространилась эта инфекция. Полк был заражен, и чтобы остановить чуму, требовались решительные меры.

Был только один известный мне способ сделать это. Но чтобы прибегнуть к нему, необходимо было пройти по траншеям в тыл. Я не стал прятать труп полковника. Только убийцы прячут доказательства своих деяний. Да и едва ли в бункере можно было спрятать тело так, чтобы его не нашли. Как невозможно было выйти из бункера без риска быть обнаруженным.

Я все еще сожалею, что оставил его там. Когда-то он был хорошим человеком. Он дал мне цель – полк, который я мог назвать своим. Это было самое доброе дело, которое кто-то когда-либо сделал для меня. А я отплатил за это, убив его. Я не раскаиваюсь в этом, потому что это было необходимо, и он уже не был тем человеком, которого я знал. Но даже я не настолько бессердечен, чтобы забыть то, что было раньше.

Когда я вышел из командирского бункера, то увидел, что траншеи охвачены хаосом. Грохот разрывов, жар, паника – все это обрушилось на людей в ограниченном пространстве траншей. Я слышал, как булькает поднимающаяся грязь, и понял, что земля стала особенно нестабильной. Но все это было только мне на руку. Чем дольше они не понимают, что происходит, тем лучше. Я знал, что не могу доверять никому. Скверна в полку проникла слишком глубоко. Даже не зараженные могут быть соучастниками. А если даже и нет, то разве они поймут? Способны ли они осознать священную необходимость, которая движет мной?

Я знал, что надеяться на это не стоит.

Пробираясь сквозь царившее вокруг смятение, я направился к укрепленному бункеру, расположенному за передовой линией траншей. В нем хранились боеприпасы и аккумуляторы для лазганов. Другие бункеры были лишь квадратными коробками из феррокрита, а этот был крепостью.

Перед входом на постах стояли часовые. Здесь всегда стояли часовые и ходили люди, несмотря на грохот орудий и пылающие небеса. Курьеры несли сообщения, сервиторы катили тележки с боеприпасами – непрерывный поток свидетелей. Но я в тот момент уже не думал об этом.

Как я и подозревал, часовые были заражены. Они встретили мой взгляд синими глазами, небрежно отсалютовав. Больше они даже не трудились притворяться.

- Я должен проверить бункер, - сказал я.