Путь был нелегким. Чем ближе мы подходили к вражеским позициям, тем менее стабильной становилась земля. Было даже хуже, чем в предыдущих выходах на разведку. Покинутые траншеи были почти поглощены грязью, над корчащейся, словно в мучениях, землей висела густая завеса ядовитого тумана. Снова мне пришлось надеть респиратор, и его линзы быстро запотели от испарений. Мы двигались по колено в грязи, она кипела и пузырилась вокруг, даже сквозь форму обжигая своими брызгами.

Пути, которыми я ходил раньше, теперь пропали, и нам пришлось искать новую тропу. Вскоре после того, как мы покинули наши траншеи, вдобавок ко всем злоключениям начался дождь. Он был словно смоляной и вонял горелой резиной, оставляя черные потеки на шинели и респираторе капитана и собираясь блестящими лужицами на поверхности грязи.

Часто нам приходилось останавливаться, чтобы не попасть под грязевые оползни и не быть унесенными потоками грязи, или просто чтобы очистить линзы респираторов от черных брызг. Мы взбирались на холмы феррокритовых обломков и пробирались сквозь лощины проволочных заграждений.

Можете мне не верить, но была в этом некая красота. Это было суровое место, но такие условия способствуют укреплению дисциплины. Капитан, однако, не был со мной согласен.

- Чем скорее мы покинем это место, тем лучше, - произнес он, его голос вырывался из-под респиратора резким хрипом. Мы как раз подошли к вражеским позициям настолько, что стали видны передовые укрепления противника. Я снова был поражен тем, как знакомо они выглядят. – Нам не следовало прилетать сюда.

- Трусость наказуема смертью, - сказал я. Я не смотрел на капитана, но чувствовал его взгляд на себе.

- Это не трусость. Это факт. Вы хоть знаете, что мы здесь делаем?

Я не стал утруждать себя ответом. Долг солдата состоит в том, чтобы исполнять приказы. Мы получили приказ направиться сюда. Капитан знал это – или должен был знать.

- Готов спорить, вы даже не задавались этим вопросом, - продолжал капитан. Он запыхался – было трудно идти по глубокой грязи и говорить, но это его не останавливало. Я был удивлен этой неожиданной разговорчивостью. Вероятно, он пытался усыпить мою бдительность, и я решил его не слушать. Если мое молчание и беспокоило его, он никак этого не проявил.

- Нет, только не вы. Только не Валемар, верный пес полковника. Я знал, что вы будете проблемой, как только вы появились в полку. Мы слышали всякое. И мы все знаем, почему полковник просил назначить вас. Он был напуган.

Я остановился. Грязь доходила почти до пояса, и я медленно повернулся, держа руку под шинелью, мои пальцы крепче сжали рукоять штыка.

- Полковник не напуган. Ничего подобного, - сказал я.

Капитан фыркнул.

- Конечно же он напуган. Он боится потерять лицо, потерять свой пост, быть обвиненным во всем этом бардаке. И еще он боится нас.

Помолчав, капитан добавил:

- И вас он тоже боится.

Вопреки своему намерению, я не смог удержаться от вопроса:

- Что вы имеете в виду?

- А вы как думаете? – он прошел мимо меня, и я едва не заколол его. Но что-то в его словах задело меня. Я смотрел, как он идет по грязи, спотыкаясь и ругаясь. И я пошел за ним.

Мы подбирались к позициям противника. Ближе и ближе. Мимо разбитых редутов и разорванных проволочных заграждений. Их позиции, как и наши, серьезно пострадали. Я не видел трупов. Не видел даже костей. Никаких следов врага, кроме грохота пушек и пылающего неба над головой.

Капитан остановился и оперся о разбитую феррокритовую плиту, тяжело дыша. Грязь колыхалась вокруг нас волнами, словно вода на ветру.

Капитан тихо рассмеялся.

- Я знал…

На мгновение я подумал, что он сошел с ума.

- Что?

- Оглянитесь вокруг, Валемар. Что вы видите?

- Позиции противника.

- Да, но… что вы видите?

- Противника, - повторил я.

Он уставился на меня, словно это я был сумасшедшим, и, покачав головой, повел руками вокруг.

- Эти стройматериалы… Они того же образца, что использует Департаменто Муниторум. Пушки, которые мы слышим? Они наши.

Он явно сошел с ума. Бредил.

- Очевидно, это все украдено, - сказал я. – Мятежники.

- Какие мятежники?! На такой планете, как эта? – он шагнул ко мне, и я отступил назад. Оглянувшись, я понял, что мы оказались в развалинах бункера. Крыши не было, но над поверхностью грязи все еще выступали остатки стен.

- Я знал. Я знал, что он скрывает что-то, жирный ублюдок.

- Кто?

- Брамвелл. Полковник, - он посмотрел на меня. – Вы хоть имя его знаете?

- Не по уставу обращаться к старшему офицеру по имени.

Капитан фыркнул.

- Вы понимаете, о чем я говорю, Валемар?

- Комиссар, - поправил я.

- Даже вы не можете быть настолько слепы, - прорычал он. Его глаза сверкнули за линзами респиратора. Я понял его намерение. Он пытался посеять сомнение в моем разуме. Сломить мою волю. Запутать меня.

- Посмотрите вокруг! Посмотрите же, проклятье!

И, против воли, я все же оглянулся вокруг. И тогда я увидел кости, едва заметные, обернутые в лохмотья обмундирования. Образец формы я не узнал, но он был все же знакомым.

Капитан снова рассмеялся.

- Все это время мы сражались с другим полком. Кто-то послал нас не на тот участок фронта. Кто-то совершил ошибку, и полковник знает это. Но если он об этом сообщит – всю вину за ошибку возложат на него. Так уж это устроено. Поэтому он и не хочет связываться с командованием. Поэтому он и не приказывает наступать. И вот мы сидим здесь. Мы сидим и… - его плечи поникли – … и сидим.

На мгновение мне было почти жаль его.

Но лишь на мгновение.

- Ты лжешь, - сказал я. – Полковник – хороший человек. Он хочет лучшего для полка. Поэтому он послал меня сюда.

Капитан посмотрел на меня. Несмотря на респиратор, я чувствовал, что он хмурится.

- Он послал нас сюда, чтобы внушить нам страх Бога-Императора, потому, что он боится, что солдаты будут слушать нас, а не его.

- Как должны бы.

Капитан снова фыркнул.

- Это вы так думаете.

- Неподчинение прямому приказу старшего офицера есть основание для смертного приговора.

- Готов спорить, вы много раз использовали это как повод для казни. Ведь вы убили Гомеса, не так ли?

- Гомес был дураком.

- Он был одним из самых храбрых солдат в полку.

- Неужели? – я искренне удивился. – Если это так, то дела в полку куда хуже, чем я думал.

Капитан держал руку на кобуре пистолета, но не решался вынимать его. Я наблюдал за ним. Наблюдал за его глазами, которые становились то синими, то карими. Я думал, что же это значит. Знает ли он об этом? Хоть кто-то из них знает?

- Ты просто животное.

- Мы все животные, - сказал я, держа руку под шинелью, на рукояти штыка. Я мог выхватить его мгновенно. Но подозревал, что он достанет пистолет из кобуры быстрее. – Единственное, что отделяет нас от зверей – наше чувство долга. Я знаю свой долг – а ты?

- Ты убийца.

- Я – воплощенный гнев Бога-Императора. А ты не человек.

Он изумленно посмотрел на меня.

- Что…?

- Я не знаю, что ты такое… Колдун, мутант, ксенос или что-то еще. Но я вижу знак ереси на тебе, - я указал на свои глаза. - Как видел его на остальных

- Остальных… - его глаза расширились. – Сколько же ты убил?

- Явно недостаточно. Сколько вас здесь? Сколько человек из полка поражены этим? – я выстреливал слова будто пули, пытаясь вывести его из равновесия. Единственным моим преимуществом было наше уединение. Он не мог стрелять, не привлекая внимание. Мы не видели противника, но оба знали, что он поблизости.

- Поражены…? Ты с ума сошел? Ты меня не слушаешь?

- Я не слушаю еретиков или ксеносов.

- Ты безумец. Я думал, что ты просто глуп. Или упрям. Но ты… ты действительно сошел с ума.

Он вытащил лазерный пистолет. Прекрасное оружие. Рукоять украшена жемчужинами, с золотой насечкой. Оружие богатого человека. Они все были богаты, офицеры. Захолустная знать, искавшая славы на далеких полях сражений. Или нет? Что бы это ни было, оно всегда было в них? Или это что-то другое, что нашло плодородную почву в их испорченных душах? Эти вопросы пронеслись в моей голове, когда я глядел на ствол его пистолета.

- Я не безумец. Я просто вижу яснее, чем тебе хотелось бы. Когда ты понял, что я заметил? – я нахмурился. – В чем ваша цель? Вы служите врагу?

- Слушай, Валемар… - начал он. Но его глаза были синими. Ярко-синими. – О чем ты говоришь? Я только что сказал тебе, здесь нет врага…

- Комиссар, - сказал я и нанес удар. Ребром ладони я ударил по стволу пистолета, выбив его из руки капитана в тот момент, когда он выстрелил. Вой лазерного выстрела громко прозвучал в траншее. Я всадил штык ему в живот. Его глаза вылезли из орбит, он вцепился в меня. Его кулак ударил меня по виску, оглушив на мгновение. Он рванулся прочь от меня, прижимая руку к ране в животе.

Поднявшись, я последовал за ним. Я не спешил. Он пытался подобрать свое оружие, но грязь уже поглотила его. Я не слышал ни сирен, ни криков – никакой тревоги со стороны вражеских позиций. Я не тратил время на размышления об этом. Такие тайны сейчас только отвлекают от самого важного. Мой настоящий враг был передо мной, и я хотел получить от него ответы.

«Мы отлично изображаем охотника и жертву», подумал я, пробираясь сквозь лес развалин, где вместо сучьев была ржавая арматура, а вместо мха – колючая проволока. Воздух звенел вокруг нас, горячий и полный напряжения. Не раз мне казалось, что я слышу, будто еще кто-то двигается сквозь руины вместе с нами, но я ничего не видел. Позже я думал, что, наверное, действительно не я один участвовал в этой охоте. Возможно, сам Бог-Император вел меня тогда, как и прежде.

Капитан был храбр, стоит отдать ему должное. Человек или ксенос, он не поддался страху, который, несомненно, испытывал. Но одна храбрость не заменит силу духа. Не заменит веру. Я служил силе, более великой, чем что-либо еще в галактике. И эту силу нельзя отрицать.

Следующий удар штыка пришелся ему в спину. Я целился в почки, так меня учили. Он закашлялся и прислонился к стене траншеи. Я колол снова и снова – чистые удары. Быстрые. Но недостаточные, чтобы убить. Он был большим, и лилось много крови. Как из свиньи. И, как свинья, он визжал, когда я забивал его.

Забивал – подходящее слово для того, что я сделал. Я не горжусь этим, но я не притворщик, и не буду скрывать, что тогда потерял контроль над собой. Я ненавидел его – клянусь Богом-Императором, как я его ненавидел! И я позволил ненависти управлять собой, забыв о дисциплине и чувстве долга.

Снова и снова я вгонял штык в его мягкую плоть. Наверное, я смеялся. Он пришел сюда, думая запутать меня, увести от света Императора. Или, если это не получится, убить. А вместо этого я убью его. Как убью их всех.

Наконец, он рухнул в грязь, хрипя и содрогаясь в конвульсиях. Охряную поверхность грязевого супа украсили кровавые завитки. Он пытался уползти, но грязь держала его. Я склонился над ним, схватив его за волосы.

- Теперь они точно услышат нас, - прошептал я.

И, словно по команде, зазвучала сирена – знакомый звенящий вой, как и у нас. Я услышал голоса в отдалении, и заметил, как мелькают лучи света.

- Как думаешь, они идут помочь тебе? Или убьют нас обоих?

В действительности я не собирался это выяснять, и перевернул его на спину. Его лицо было бледным, взгляд затуманен. Он цеплялся за меня, пытаясь что-то сказать. Его синие глаза, скользнув по мне, устремили взор куда-то мимо, словно видели что-то еще. Я понял, что со слишком большим энтузиазмом исполнял свой долг. Склонившись к нему, я схватил его за толстый подбородок.

- Говори – что ты такое? Каковы ваши намерения?

Но в этот момент его синие глаза снова стали карими, и лицо обмякло. Мне подумалось, что в эти последние секунды жизни, когда он казался другим, словно некое бремя свалилось с его плеч. Как будто мой штык, забрав его жизнь, освободил его душу.

Мне хотелось бы думать, что он принял это как акт милосердия. Что он увидел, как Бог-Император, стоявший за моим плечом, приветствует его возвращение к человечеству. Теперь я знаю, что смерть неким образом освобождала их, хотя как именно – не могу объяснить. Думаю, что поэтому Бог-Император показал мне, как распознавать этих зараженных. Он избрал меня Своим орудием, и я мог лишь следовать тем путем, что Он указал мне.

Голоса становились громче. Вражеские часовые приближались, и не стоило тратить здесь время. Я оставил труп там, где они могли найти его.

Когда я направился в обратный путь, пушки снова начали стрелять.

Мне было над чем подумать, когда я вернулся к нашим позициям. Но времени на размышления у меня не оказалось. Полк был в таком тревожном, напряженном состоянии, какого я раньше не видел. Словно какой-то незримый сигнал прошел по траншеям.

Взгляды преследовали меня. Респираторы на лицах подергивались, когда я проходил мимо, и никто не приветствовал меня ни единым словом. Меня вообще редко приветствовали, но в этот раз было по-другому. В их глазах была такая враждебность, какой прежде не было – по крайней мере, если и была, то не настолько. Словно они знали о том, что произошло, и по своей обычной глупости винили во всем меня.

Когда я шел к докладом к полковнику, небо снова горело, и впереди и позади меня слышался злобный ропот. Я счел необходимым держать руку на кобуре с пистолетом. Мелькнула мысль, не могла ли моя вылазка встревожить противника настолько, что он собрался атаковать. Но прежде чем думать об этом, я решил сначала доложить полковнику. В конце концов, какая разница, если они решили атаковать? Я знал свой долг, и этого было достаточно. Противника следовало уничтожить. Не стоило тратить время на размышления об этом.

Я считаю, если и был в людях вроде полковника какой-то недостаток, то излишняя склонность к размышлениям. Они позволяли себе слишком много думать. Невежество есть сила. Размышляя, человек начинает представлять себе возможности развития событий, и, думая о них, может вообразить и возможность поражения. А думая о поражении, человек может счесть его неизбежным и сдаться этой неизбежности. Воистину верно было написано: «зачем человеку думать, если у него есть вера в Бога-Императора?»