1

Нелл отправилась к миссис Кертис, начальнице Красного Креста. Миссис Кертис держалась любезно и благожелательно. Она наслаждалась собственной значимостью, считая себя прирожденным организатором. В действительности организатор из нее был никудышный, но все расхваливали ее манеры.

– Посмотрим, миссис… ага, Дейр. У вас имеется удостоверение сиделки?

– Да.

– Но вы не принадлежите ни к одному из местных филиалов?

Статус Нелл обсуждался еще некоторое время.

– Ну, посмотрим, что мы можем для вас сделать, – промолвила миссис Кертис. – Сейчас штат госпиталя полностью укомплектован, но кто-то постоянно выбывает. Через два дня после прибытия первого конвоя мы получили семнадцать заявлений об уходе – все от женщин определенного возраста. Им не нравилось, как сестры с ними обращаются. Конечно, сестры бывают грубоваты, да и вообще не жалуют Красный Крест. Но они нарвались на состоятельных женщин, которые не привыкли, когда им указывают. Вы не слишком чувствительны в этом отношении, миссис Дейр?

Нейл ответила, что не имеет ничего против указаний.

– Это хорошо, – одобрила миссис Кертис. – Я сама считаю, что дисциплина необходима. Что бы мы все без нее делали?

Нелл пришло в голову, что миссис Кертис едва ли смирилась бы с дисциплиной, подрывающей ее авторитет. Но она кивнула, делая вид, что слова собеседницы произвели на нее впечатление.

– У меня есть список девушек, которых мы держим в резерве, – продолжала миссис Кертис. – Я добавлю туда ваше имя. Дважды в неделю вы будете посещать амбулаторию при городской больнице и набираться опыта. Им всегда не хватает людей, и они охотно принимают нашу помощь. Потом вы и мисс… – она сверилась со списком, – думаю мисс Гарднер, будете совершать обходы с участковой медсестрой по вторникам и пятницам. Надеюсь, у вас имеется униформа? Тогда все в порядке.

Мисс Гарднер оказалась симпатичной пухленькой девушкой, дочерью мясника на покое. К Нелл она отнеслась дружелюбно, объяснив, что дни обхода – среда и суббота, а не вторник и пятница, «но старуха Кертис вечно все путает», что участковая медсестра очень славная, а вот сестра Маргарет в больнице – настоящая ведьма.

В следующую среду Нелл отправилась в первый обход с участковой медсестрой – суетливой миниатюрной женщиной, перегруженной работой. В конце дня она ласково потрепала Нелл по плечу:

– Я рада, дорогая, что у вас есть голова на плечах. Некоторые девушки, которых ко мне присылают, просто безмозглые. На вид настоящие леди – разумеется, не по происхождению, – а в действительности полуобразованные девицы, которые считают, что в обязанности сиделки входит только поправлять подушки, улыбаться и кормить пациента виноградом. Вы-то сами быстро разберетесь, что к чему.

Ободренная, Нелл явилась в назначенное время в амбулаторный отдел без особого трепета. Ее приняла высокая сухопарая медсестра со злыми глазами.

– Еще одна новенькая явилась, – проворчала она. – Полагаю, вас прислала миссис Кертис? Меня уже тошнит от этой женщины. Я бы тратила меньше времени, делая все сама, чем обучая глупых девчонок, которым кажется, будто они все знают.

– Мне очень жаль, – кротко сказала Нелл.

– Посетят дюжину лекций, получат пару удостоверений и думают, что во всем разбираются, – с горечью добавила сестра Маргарет. – Пациенты уже поступают. Постарайтесь не путаться у меня под ногами.

Собралась типичная группа пациентов. Юноша с покрытыми язвами ногами, девочка, ошпарившая себе ноги, опрокинув чайник, девушка с обломком иглы в пальце и другие страдальцы с «плохими ушами», «плохими ногами» и «плохими руками».

– Умеете спринцевать ухо? – резко осведомилась сестра Маргарет. – Полагаю, нет. Тогда следите за мной.

Нелл повиновалась.

– В следующий раз сможете сделать это сами, – сказала сестра Маргарет. – Снимите повязку с пальца этого мальчика, и пусть он подержит его в горячем растворе борной кислоты, пока я не смогу им заняться.

Нелл нервничала, ощущая себя неуклюжей. Присутствие сестры Маргарет сковывало ее. Ей показалось, что сестра почти сразу же подошла к ней.

– Мы не можем возиться с этим целый день, – заметила она. – Предоставьте это мне. Вы слишком неловки. Промокните теплой водой повязки на ногах у этой девочки и снимите их.

Нелл набрала теплой воды и опустилась на колени возле трехлетней малышки. У нее были сильные ожоги, и бинты прилипли к худеньким ножкам. Нелл осторожно промакивала и снимала повязки, но девочка громко кричала. Эти крики боли и страха окончательно доконали Нелл.

Она внезапно почувствовала себя слабой и больной. Ей не справиться с этой работой. Обернувшись, Нелл поймала злорадный взгляд наблюдающей за ней сестры Маргарет.

«Я так и знала, что ты не выдержишь», – казалось, говорил этот взгляд.

Но это, наоборот, помогло Нелл взять себя в руки. Стиснув зубы, она продолжала работу, стараясь не слушать крики ребенка. Наконец все было кончено. Нелл встала, бледная и дрожащая, чувствуя смертельную усталость.

Сестра Маргарет выглядела разочарованной.

– Все-таки справились? – Она обратилась к матери девочки: – В будущем, миссис Сомерс, советую вам держать чайник подальше от ребенка.

Миссис Сомерс пожаловалась, что не может одновременно находиться в нескольких местах.

После этого Нелл велели наложить припарку на нарывающий палец и помочь сестре делать укол в покрытую язвами ногу. Потом она стояла, наблюдая, как молодой врач извлекает обломок иглы из пальца девушки, прикрикивая на нее, когда та дергалась и отшатывалась:

– Сидите спокойно!

«Эту сторону жизни никогда не видишь, – думала Нелл. – Мы привыкли к добрым докторам, которые говорят: «Боюсь, сейчас будет немножко больно. Пожалуйста, потерпите».

Молодой врач вырвал пару зубов, небрежно швырнув их на пол, затем обработал раздробленную руку.

Нелл понимала, что ему не хватает не опыта, а тактичности, которую пациент всегда ожидает от медиков. Сестра Маргарет угодливо хихикала при любой шутке, которую отпускал ее шеф. На Нелл он не обращал никакого внимания.

Наконец ее время истекло. Облегченно вздохнув, Нелл робко попрощалась с сестрой Маргарет.

– Понравилось? – осведомилась та с ехидной усмешкой.

– Боюсь, что я очень неловкая, – отозвалась Нелл.

– Иначе и быть не могло, – сказала сестра. – Красный Крест только таких и присылает. Ну, – возможно, в следующий раз вы будете менее неуклюжей.

Таким ободряющим был больничный дебют Нелл.

Со временем, однако, все стало казаться не столь ужасным. Сестра Маргарет смягчилась, стала менее агрессивной и даже снисходила до ответов на – вопросы.

– Вы не такая тупая, как остальные, – милостиво признала она.

Нелл, в свою очередь, впечатляло огромное количество квалифицированной работы, которую сестра Маргарет умудрялась проделывать за очень короткий срок. Она стала понимать ее недовольство любителями.

Больше всего удивляло Нелл количество пациентов с «плохими ногами». Она рискнула спросить об этом сестру Маргарет.

– Тут ничего не поделаешь, – ответила сестра. – У большинства из них это наследственное. Дурная кровь. Медицина здесь бессильна.

Нелл также впечатлял стоический героизм бедняков. Они проходили пешком несколько миль, чтобы попасть на прием, терпели жуткую боль и уходили домой без единой жалобы.

То же самое Нелл видела у них дома. Она и Мэри Гарднер часто сопровождали участковую сестру во время обходов. Они мыли прикованных к постели старух, иногда ухаживали за детьми, чьи матери были тяжело больны. В маленьких коттеджах царила невыносимая духота – окна были закупорены почти герметически, а комнаты захламлены безделушками, дорогими сердцу хозяев.

Недели через две они нашли одного старика мертвым в кровати и были вынуждены выносить тело. Нелл чувствовала, что, если бы не бодрая уверенность Мэри Гарднер, она бы не справилась с этой задачей.

– Вы славные девушки, – похвалила их сестра. – Помогаете по-настоящему.

Никогда в жизни Нелл не была так рада горячей ванне и щедрому количеству банной соли.

Она получила две открытки от Вернона, где он сообщал, что жив-здоров и все у него идет великолепно. Нелл писала ему каждый день, рассказывая о своих приключениях и стараясь, чтобы они выглядели как можно забавнее. Вернон отвечал ей из Франции:

«Дорогая Нелл!

У меня все хорошо. Чувствую себя превосходно. Война – отличное приключение, единственная трудность – я скучаю по тебе. Как бы я хотел, чтобы ты избегала этих грязных коттеджей и не возилась с больными! Боюсь, еще чем-нибудь заразишься. Понятия не имею, зачем тебе это нужно. Уверен, что тебе это без надобности. Если можешь, брось это занятие.

Когда мы в тылу, то думаем в основном о еде, а томми[23] не думают ни о чем, кроме чая. За чашку – горячего чая они готовы любого на куски разорвать. Мне поручили цензурировать их письма. Один солдат всегда заканчивает свои послания фразой: «Твой, пока пекло не замерзнет». Я говорю то же самое.

Твой Вернон».

Однажды утром Нелл позвонила миссис Кертис:

– Есть вакантное место больничной прислуги, мисс Дейр. Работа во второй половине дня. Будьте в госпитале в половине третьего.

Ратушу Уилтсбери превратили в госпиталь. Большое новое здание выходило фасадом на соборную площадь – высокий шпиль собора отбрасывал на него тень. У парадного входа Нелл приветствовал красивый парень в военной форме с медалями и на деревянной ноге.

– Не в ту дверь, мисс. Персонал проходит через склад. Скаут вам покажет.

Юный скаут проводил Нелл вниз по лестнице, через мрачный склеп, где пожилая леди в униформе Красного Креста восседала в окружении кип больничных халатов, ежась от холода и кутаясь в несколько шалей; они прошли по выложенным каменными плитками коридорам в темное подвальное помещение, где ее приняла сестра-хозяйка мисс Кертен – высокая худощавая леди с лицом мечтательной герцогини и очаровательными манерами.

Нелл объяснили ее обязанности, которые были достаточно просты, хотя и включали тяжелую работу. Нужно вымыть несколько коридоров и лестниц, потом подать чай сестрам и убрать за ними. После этого чай пьет прислуга. Та же рутина повторяется во время ужина.

Нелл освоилась достаточно скоро. Трудно было только воевать с кухарками и обеспечивать медсестер нужным сортом чая.

Сиделки из Красного Креста усаживались за стол голодные как волки, и последним трем обычно не хватало еды. Приходилось обращаться через переговорную трубу на кухню за добавкой и получать сердитый отказ. Было подано достаточное количества хлеба с маслом – по три куска для каждой сестры. Значит, кто-то съел больше положенного. Сиделки громко протестовали, называя друг друга по фамилиям и прозвищам.

– Я не брала твой хлеб, Джоунс… Они всегда присылают меньше, чем нужно… Кэтфорд должна поесть – у нее через полчаса операция… Поторопись, Толстушка, нам еще халаты стирать.

Профессиональные медсестры за столом в другом конце комнаты вели себя совсем по-другому. Разговоры здесь велись вполголоса. Перед каждой сестрой стоял маленький коричневый чайник. В обязанности Нелл входило знать, насколько крепкий чай подавать каждой из них. Подать медсестре водянистый чай означало навсегда лишиться ее милости.

Шепот не прекращался ни на секунду:

– Я говорила ей, что хирургическим пациентам нужно уделять внимание прежде всего… Просто передала ей замечание… Представляете, она забыла приготовить полотенце для доктора…

Фраза «я передала замечание» повторялась снова и снова. Нелл начинала к ней привыкать. Когда она приближалась к столу, шепот становился тише, а сестры с подозрением смотрели на нее. Их разговоры были конфиденциальными и велись с необычайным достоинством. С таким же достоинством они предлагали друг другу чай:

– Хотите моего, сестра Уэстхейвн? У меня в чайнике еще много… Не передадите ли вы мне сахар, сестра Карр? Большое спасибо…

Нелл только начала привыкать к больничной атмосфере – вражде, зависти, интригам, сотне подводных течений, – когда одна из сиделок заболела, и ее перевели в палату.

Ей нужно было обслуживать двенадцать коек, в основном с хирургическими больными. Ее напарницей была Глэдис Поттс – смышленая, но ленивая хохотушка. Палата находилась на попечении сестры Уэстхейвн – тощей особы с вечно недовольной физиономией. При виде ее Нелл упала духом, но позже поздравила себя с удачей. Работать под руководством сестры Уэстхейвн оказалось куда приятнее, чем под чьим-либо другим началом.

Всего в больнице было пять медсестер. Сестра Карр, добродушная толстушка, пользовалась симпатиями мужчин-пациентов, с которыми смеялась и шутила, хотя перевязки делала наспех. Помощниц из Красного Креста она именовала «милочками» и покровительственно их поглаживала, что не мешало ей сваливать на них собственную небрежность. Быть под ее началом не хотелось никому.

Сестра Барнс ненавидела добровольных помощниц и не скрывала этого, распекая их с утра до ночи. «Я отучу их думать, будто они все знают», – постоянно твердила она. При этом сестра Барнс знала свое дело, и, несмотря на ее острый язык, некоторым девушкам нравилось с ней работать.

Сестра Данлоп была доброй, благодушной и чрезвычайно ленивой. Она пила чай ведрами и старалась работать как можно меньше.

Сестра Норрис походила на медсестру из пьесы. Она отличалась безукоризненной компетентностью, подкрашивала губы и покрикивала на подчиненных.

Сестра Уэстхейвн пока что была лучшей в госпитале. К работе она относилась с энтузиазмом и умела разбираться в своих помощницах. Если они подавали надежды, то она держалась с ними дружелюбно, а если нет, то их жизни нельзя было позавидовать.

На четвертый день сестра Уэстхейвн сказала Нелл:

– Сначала я подумала, что вы немногого стоите. Но теперь вижу, что ошибалась.

Нелл возвращалась домой на седьмом небе от – счастья.

Мало-помалу она приспособилась к больничному порядку. Поначалу зрелище раненых причиняло Нелл мучительную боль. Первые перевязки ей едва удавалось выдержать. Но постепенно кровь, раны, страдания стали повседневным делом.

Нелл пользовалась популярностью у пациентов. В часы отдыха после чая она писала для них письма, приносила с полки в углу палаты книги поинтереснее, слушала рассказы об их семьях и возлюбленных и старалась вместе с другими сестрами оберегать их от жестокостей и глупостей, часто проявляемых претендующими на доброту.

В приемные часы к раненым стекались потоком пожилые леди. Они садились у кроватей и изо всех сил старались «подбодрить наших храбрых солдат». На непременный вопрос: «Полагаю, вы хотите вернуться на фронт?» – давался стереотипный ответ: «Да, мэм».

Иногда устраивали концерты. Некоторые были – хорошо организованы и пользовались успехом. – Другие метко охарактеризовала сиделка Филлис – Дикон:

– Тем, которые уверены, что умеют петь, но которым не разрешали это делать их семьи, наконец-то представился шанс.

Приходили и священники. Нелл казалось, что она еще никогда не видела столько духовных лиц. Некоторые были полны искреннего сочувствия и понимания, знали, что нужно говорить, и не слишком подчеркивали религиозный аспект своей деятельности. Но попадались и другие.

– Сиделка!

Нелл, только что получившая замечание от медсестры, что койки стоят неровно, и спешно исправлявшая этот недостаток, прервала свое занятие:

– Да?

– Не могли бы вы помыть меня?

Нелл удивилась необычной просьбе:

– Но до половины восьмого еще далеко.

– Пастор сейчас придет меня конфирмовать.

Нелл сжалилась над раненым, и преподобный каноник Эджертон застал своего новообращенного отделенным от него ширмой и тазами с водой.

– Спасибо, сиделка, – хрипло поблагодарил раненый, – вы очень добры.

Мытье – бесконечное мытье. Нужно мыть пациентов, мыть полы и ежечасно отстирывать клеенки.

При этом ни на секунду нельзя забывать об аккуратности.

– Сиделка, посмотрите на ваши койки. На девятой свешиваются простыни. Вторая сдвинута в сторону. Что подумает доктор?

Доктор, доктор, доктор… Утром, днем и вечером. Доктор был богом. Для простой сиделки из Красного Креста обратиться к доктору означало едва ли не оскорбление его величества и было чревато суровым нагоняем от сестры. Некоторые девушки из Уилтсбери совершали эту оплошность по неведению – они давно знали здешних врачей и относились к ним как к обычным человеческим существам. Но вскоре им давали понять, что они повинны в смертном грехе «высовывания». Однажды таким образом «высунулась» Мэри Гарднер. Доктор попросил ножницы, и она протянула ему свои. Сестра подробно объяснила ей, в чем состоит ее преступление:

– Я не говорю, что вы не должны были предлагать свои ножницы. Но вам следовало спросить у меня шепотом: «Эти ножницы подойдут, сестра?» Я бы взяла их у вас и передала доктору. Против этого никто бы не возражал.

От навязчивого употребления слова «доктор» можно было взбеситься. Сестра использовала его в каждой фразе, даже разговаривая с врачом:

– Да, доктор… Не думаю, доктор… Прошу прощения, доктор?.. Сиделка, приготовьте полотенце для рук доктора…

Приходилось стоять, как вешалка, с полотенцем наготове. Вытерев свои бесценные руки, доктор бросал полотенце на пол, откуда следовало его безропотно поднимать. В обязанности сиделки входило лить воду на руки доктору, подавать ему мыло, а потом выслушивать команду:

– Откройте дверь для доктора.

– Боюсь, нам до конца жизни не избавиться от этого чувства, – сердито говорила Филлис Дикон. – Я уже никогда не смогу относиться к врачам по-другому. Когда самый захудалый докторишка придет обедать, я буду машинально бежать к двери и придерживать ее для него.

В госпитале господствовала атмосфера франкмасонства – классовые различия остались в прошлом. Дочь священника, дочь мясника, миссис Мэнфред – жена торговца мануфактурой, Филлис Дикон – дочь баронета, все называли друг друга по фамилиям и разделяли интерес к тому, что будет на ужин и хватит ли еды на всех. Не обходилось и без жульничества. Хохотушку Глэдис Поттс поймали на том, что она бежит в столовую пораньше, чтобы ухватить лишний кусок хлеба с маслом или дополнительную порцию риса.

– Знаете, – сказала Филлис Дикон, – теперь я сочувствую слугам. Все считают, что они слишком много думают о еде, а мы здесь сами стали такими же. Просто на другие радости рассчитывать не приходится. Я чуть не плакала, когда вчера вечером мне не досталось яичницы.

– Они не должны готовить яичницу, – сердито отозвалась Мэри Гарднер. – Яйца нужно подавать отдельно, сваренными вкрутую. Яичница предоставляет слишком много шансов тем, кто не особенно щепетилен.

И она многозначительно посмотрела на Глэдис Поттс, которая тут же отошла, нервно хихикнув.

– Эта девица – лентяйка, – заявила Филлис – Дикон. – Всегда отлынивает от работы и подлизывается к сестрам. Правда, на Уэстхейвн это не действует – она справедливая. А вот Карр сразу размякает и дает ей работу полегче.

Маленькая Поттс не пользовалась уважением. Чтобы заставить ее выполнять неприятную работу, предпринимались отчаянные усилия, но она все равно умудрялась увиливать. Только изобретательная Дикон была ей под стать.

Соперничество существовало и между врачами. Естественно, каждый хотел проводить наиболее интересные операции. Распределение пациентов по палатам пробуждало всплеск чувств.

Нелл вскоре стала разбираться в докторах и особенностях их характеров. Доктор Лэнг – высокий, неопрятный, сутулый, с длинными нервными пальцами – был лучшим хирургом. Он обладал острым языком и был безжалостен к пациентам, но все сестры его обожали.

Доктор Уилбрэхем – модный практикующий врач в Уилтсбери. Этот румяный полный мужчина был в высшей степени добродушен, когда дела шли хорошо, но при малейших неприятностях начинал вести себя как испорченный ребенок. Когда он уставал или сердился, то грубил всем подряд, и Нелл терпеть его не могла.

Доктор Медоус был тихим и скромным врачом общей практики. Он не стремился, как другие, оперировать и уделял много внимания каждому больному. С добровольными помощницами всегда был вежлив и никогда не бросал полотенца на пол.

Доктора Бери не считали хорошим врачом, хотя сам он не сомневался, что знает абсолютно все. Ему всегда хотелось применять новейшие методы, но не хватало терпения продолжать их использовать дольше чем два дня. Если кто-то из его пациентов умирал, обычно говорили: «Чего еще можно ожидать от доктора Бери?»

Самым молодым был доктор Кин, вернувшийся домой с фронта после ранения. Недавний студент, он тем не менее был преисполнен сознания собственной значимости. После проведенной операции он снисходил до объяснений ее важности девушкам из Красного Креста. «Я думала, что оперировал доктор Лэнг, а не доктор Кин», – сказала как-то Нелл сестре Уэстхейвн, которая мрачно ответила: «Доктор Кин держал ногу – вот и все».

Сначала операции были для Нелл форменным кошмаром. На первой из них пол закачался у нее под ногами, и ей пришлось выйти в коридор. Она едва осмеливалась взглянуть в глаза сестре, но та неожиданно проявила доброту:

– Это от недостатка воздуха и запаха эфира. Постепенно вы привыкнете.

В следующий раз Нелл снова стало дурно, но она осталась в операционной, в третий раз ее только слегка тошнило, а в четвертый исчезла даже тошнота.

Пару раз ей пришлось помогать санитарке убирать помещение после тяжелой операции. Все кругом было залито кровью, как на бойне. Санитарке было всего восемнадцать.

– Как только я пришла, мне пришлось убирать здесь после ампутации ноги, – призналась она Нелл. – Сестра ушла, и я сама относила несчастную ногу в печь. В жизни не забуду этот ужас.

По выходным Нелл ходила пить чай с друзьями. Пожилые леди расхваливали ее вовсю.

– Надеюсь, вы не работаете по воскресеньям, дорогая? Неужели работаете? Это неправильно. В воскресенье нужно отдыхать.

Нелл вежливо возражала, что солдат нужно мыть и кормить по воскресеньям так же, как и по другим дням. Старые леди соглашались, но, по-видимому, продолжали считать, что график работ следует организовать лучше. Их также беспокоило, что Нелл приходится возвращаться домой одной среди ночи.

С другими было еще тяжелее.

– Мне говорили, что больничные сестры всеми командуют. Ни за что бы не стала терпеть такое. Я готова оказывать любую помощь во время этой жуткой войны, но не могу мириться с наглостью. Так я и сказала миссис Кертис, и она согласилась, что мне лучше не работать в госпитале.

Этим дамам Нелл не отвечала вовсе.

В это время Англию будоражили слухи о русских. Многие утверждали, будто сами их видели, потом уточняли – русских видела троюродная сестра их кухарки, что практически то же самое.

Старая леди, пришедшая в госпиталь, отвела Нелл в сторону.

– Не верьте этим россказням, дорогая, – сказала она ей. – Хотя доля правды в слухах есть.

Нелл вопросительно посмотрела на нее.

– Яйца! – громко прошептала старая леди. – Русские прислали нам семь миллионов яиц, чтобы спасти нас от голода.

Обо всем этом Нелл писала Вернону. Ей его очень не хватало. Письма Вернона были очень краткими. Ему по-прежнему не нравилось, что Нелл работает в госпитале, – он снова убеждал ее уехать в Лондон и по возможности жить в свое удовольствие.

Мужчины – странные существа, думала Нелл. Они ничего не понимают. Ей не хотелось быть одной из тех женщин, основная забота которых – сохранить привлекательность для любимого человека. Как быстро люди перестают понимать друг друга, когда занимаются каждый лишь своими делами! Она не может делить с Верноном его жизнь, а он не в состоянии понять ее заботы.

Первая боль расставания, когда Нелл не сомневалась, что Вернона убьют, уже миновала. Прошло пять месяцев, а его даже не ранили. Значит, все будет в порядке.

Через пять месяцев после отъезда Вернон телеграфировал, что получил отпуск. Сердце Нелл от возбуждения едва не перестало биться. Она побежала к сестре-хозяйке и договорилась об освобождении от работы на этот период.

Нелл поехала в Лондон, чувствуя себя неуютно в обычной одежде, а не в больничной униформе. Неужели она увидит Вернона?

2

Это произошло! Поезд с отпускниками прибыл и высадил пассажиров. Нелл увидела Вернона и бросилась к нему. Оба не могли произнести ни слова. Он до боли стиснул ее руку, а она осознала, какой испытывала за него страх…

Пять дней пролетели как один миг. Это походило на странное безумное сновидение. Они обожали друг друга, но в некоторых отношениях, казалось, стали чужими. Когда Нелл начинала говорить о возвращении во Францию, на фронт, Вернон бесцеремонно прерывал ее, заявляя, что все в порядке, и отказываясь принимать ее страхи всерьез.

– Ради бога, Нелл, не будь сентиментальной. Ужасно возвращаться домой и видеть вокруг унылые лица. И не болтай чушь о наших храбрых солдатах, жертвующих своими жизнями. Меня от этого тошнит. Давай лучше купим билеты на еще одно шоу.

Такое равнодушие тревожило Нелл. Разве можно относиться ко всему так легкомысленно? Когда Вернон спрашивал Нелл о ее занятиях, она могла только рассказывать больничные новости. Это ему не нравилось, и он снова умолял ее уйти оттуда.

– Мне ненавистна даже мысль о том, что ты выполняешь такую грязную работу!

Нелл чувствовала обиду, но упрекала себя в том, что не может его убедить. А главное – они снова вместе! Больше ничего не имеет значения.

Вернон и Нелл великолепно проводили время: днем ходили по магазинам, а вечером – на шоу или танцы. Они побывали в салоне парижских мод и смотрели, как юные грациозные принцессы проплывают мимо в облаках шифона. Вернон выбрал самое дорогое платье. Они чувствовали себя легкомысленно-порочными, но невероятно счастливыми, когда Нелл надела вечером обновку.

Потом Нелл сказала Вернону, что ему следует съездить к матери, и он яростно взбунтовался:

– Не хочу, дорогая! Не желаю терять ни минуты нашего драгоценного времени.

Нелл продолжала настаивать, говоря, что Майра расстроится и обидится, если не увидит сына.

В итоге Вернон нанес краткий визит в Бирмингем. Мать хлопотала над ним, обильно поливала его «слезами радости и гордости» и повела к Бейтам. Он вернулся преисполненный сознанием собственной добродетели.

– Какая ты жестокая, Нелл! Мы потеряли целый день! Господи, меня чуть не утопили в слезах!

Ему сразу же стало стыдно своих слов. Почему он не может больше любить свою мать? Почему она всегда его так раздражает?

Вернон обнял Нелл.

– Я не то хотел сказать. Хорошо, что ты заставила меня поехать. Ты такая добрая, Нелл, – никогда не думаешь о себе. Как чудесно снова быть с тобой!

Она снова надела французское платье, и они отправились обедать, чувствуя себя образцовыми детьми, заслужившими награду.

Обед уже подходил к концу, когда Нелл увидела, что лицо Вернона внезапно стало напряженным и обеспокоенным.

– Что случилось?

– Ничего, – быстро ответил он.

Но она обернулась и увидела Джейн, сидевшую за маленьким столиком у стены.

На какое-то мгновение в груди у Нелл похолодело. Потом она беспечно сказала:

– Да ведь это Джейн! Пойдем поговорим с ней.

– Не хочу! – Нелл слегка удивила горячность его голоса. Он заметил это и быстро добавил: – Наверно, я глуп, но сейчас мне не нужен никто, кроме тебя. Ты уже закончила? Тогда пошли. Не хочу опаздывать на спектакль.

Они оплатили счет и ушли. Джейн кивнула им, и Нелл помахала ей рукой. В театр они прибыли за несколько минут до начала пьесы.

Позже, когда Нелл снимала платье, Вернон неожиданно спросил:

– Как ты думаешь, я когда-нибудь смогу опять сочинять музыку?

– Конечно. Почему нет?

– Не знаю. Просто мне вряд ли захочется снова это делать.

Нелл удивленно посмотрела на него. Вернон сидел на стуле, задумчиво глядя перед собой.

– Я думала, музыка – единственное, что тебя интересует.

– «Интересует»! Это слово ничего не объясняет. Она не интересует, а держит мертвой хваткой и преследует тебя, словно лицо, которое ты хотел бы забыть…

– Не надо, Вернон…

Она опустилась на колени рядом с ним, и он прижал ее к себе:

– Нелл, дорогая, кроме тебя, ничего не имеет значения. Поцелуй меня…

Но Вернон вскоре снова заговорил о музыке:

– Знаешь, пушки создают музыкальный рисунок. Я говорю не о звуке, который мы слышим, а о рисунке, который звук создает в пространстве. Наверно, это чепуха, но я знаю, что имею в виду. Если бы этот рисунок можно было ухватить…

Нелл отодвинулась от него. Казалось, соперница бросила ей вызов. Она втайне боялась музыки Вернона, хотя никогда в этом не признавалась.

Однако ночью Нелл торжествовала. Вернон – долго не выпускал ее из объятий, покрывая поцелуями.

А когда Нелл заснула, Вернон еще долго лежал, глядя в темноту и видя перед собой лицо Джейн и очертания ее фигуры в зеленом атласном платье на фоне алого занавеса в ресторане.

– Ну ее к черту! – пробормотал он, прекрасно зная, что ему будет нелегко избавиться от Джейн.

Лучше бы он никогда ее не видел!

Утром Вернон забыл о Джейн. Это был последний день его отпуска, который прошел до обидного – быстро.

3

Это походило на сон. Теперь сон подошел к концу. Нелл вернулась в госпиталь. Ей казалось, что она никогда оттуда и не уходила. Она отчаянно ждала письма Вернона. Наконец оно пришло – куда менее сдержанное, чем обычно, как будто цензуру отменили. Нелл носила его на груди, и химический карандаш оставлял следы у нее на коже. Она написала об этом Вернону.

Жизнь продолжалась как обычно. Доктор Лэнг отправился на фронт, и его заменил пожилой врач с бородой, который благодарил каждый раз, когда ему подавали полотенце или помогали снимать халат. Большинство коек пустовало, и свободного времени стало больше, но Нелл тяготило вынужденное безделье.

Однажды, к ее удивлению и радости, к ней пришел Себастьян. Он приехал домой на побывку и навестил Нелл по просьбе Вернона.

– Значит, ты видел его?

Себастьян кивнул – его воинская часть заняла место той, где служил Вернон.

– С ним все в порядке?

– Конечно!

Что-то в его голосе встревожило Нелл. Она стала допытываться. Себастьян озадаченно нахмурился:

– Это трудно объяснить, Нелл. Вернон всегда был необычным парнем – не любит смотреть фактам в лицо. – Он быстро продолжал, предупредив негодующее возражение Нелл: – Я имею в виду не то, что ты думаешь. Вернон не трус. Вряд ли этот везунчик знает, что такое страх. Я ему завидую. Но дело не в том. Ты ведь понимаешь, какова жизнь на войне – грязь, кровь и, что хуже всего, почти постоянный грохот. Если это действует мне на нервы, представляешь, каково Вернону?

– Да, но что значит «не любит смотреть в лицо фактам»?

– Только то, что он не признает их существования. Вернон боится протестовать, поэтому делает вид, будто нет поводов для протеста. Если бы он признал, как признаю я, что война – грязное, кровавое занятие, то с ним было бы все в порядке. Но это как старая история с роялем – он ни на что не желает смотреть прямо. Какой смысл говорить, что «этого нет», когда это есть? И с Верноном всегда так. Он в отличном настроении, всем доволен – но это неестественно. Я боюсь за него, сам не знаю почему. Знаю лишь одно – нет ничего хуже, чем утешать себя сказками. Вернон музыкант, и у него нервы музыканта. Плохо то, что он ничего не знает о самом себе и никогда не знал.

Нелл выглядела встревоженной.

– Как ты думаешь, Себастьян, что с ним случится?

– Возможно, ничего. Больше всего я бы хотел, чтобы его легко ранили и чтобы он вернулся туда, где с ним будут нянчиться.

– Как бы я этого хотела!

– Бедная старушка Нелл! Вам обоим приходится нелегко. Хорошо, что у меня нет жены.

– А если бы у тебя была жена, ты бы хотел, чтобы она работала в госпитале, или предпочел, чтобы она ничего не делала?

– Каждый должен работать рано или поздно. По-моему, лучше начинать как можно скорее.

– Вернону не нравится, что я этим занимаюсь.

– Это опять-таки его страусиная натура плюс реакционный дух, который он унаследовал и от которого никогда полностью не избавится. Рано или поздно ему придется столкнуться с фактом, что женщины работают, но он не признает этого до последнего момента.

Нелл вздохнула:

– Как все сложно!

– Еще бы. А я только сильнее тебя расстроил. Поверь, я очень люблю Вернона – он мой единственный настоящий друг. Я надеялся, что если поделюсь с тобой своими мыслями, ты убедишь его… ну, не притворяться – хотя бы перед тобой. Но возможно, с тобой он более откровенен?

Нелл покачала головой:

– Вернон только отпускает шутки насчет войны.

Себастьян присвистнул.

– Ну, тогда постарайся вытянуть из него все в следующий раз.

– Тебе не кажется, что ему было бы легче откровенно говорить с Джейн? – неожиданно спросила Нелл.

– С Джейн? – Себастьян выглядел смущенным. – Не знаю. Может быть. Смотря по обстоятельствам.

– Значит, тебе так кажется! Почему? В ней больше сочувствия?

– Господи, конечно нет! Джейн не столько сочувствует, сколько провоцирует. С ней ты раздражаешься и начинаешь говорить правду. Она заставляет оценить самого себя со всеми недостатками. Никто лучше Джейн не умеет сбрасывать с неба на землю.

– По-твоему, она обладает сильным влиянием на Вернона?

– Я бы так не сказал. Да и в любом случае это не важно. Джейн работает в Сербии – отплыла туда две недели назад.

– О! – Нелл облегченно вздохнула и улыбнулась.

Она сразу почувствовала себя счастливее.

4

«Дорогая Нелл!

Ты снишься мне каждую ночь. Иногда ты ласкова со мной, а иногда холодна и сурова. Ты ведь не можешь быть такой, верно? Дорогая, смоется ли когда-нибудь химический карандаш?

Я не верю, Нелл, что меня убьют, но, даже если это случится, какая разница? У нас ведь было так много счастья! А ты всегда думай обо мне как о живом и любящем тебя. Я знаю, что буду продолжать тебя любить и после смерти. Это единственное, что никогда не умрет во мне. Я люблю тебя… люблю… люблю…»

Вернон еще никогда не писал ей так нежно и страстно. Она спрятала письмо в обычное место.

В тот день в больнице Нелл была рассеянной и все забывала. Пациенты это заметили и поддразнивали ее.

– Что-то наша сиделка размечталась!

Нелл отшучивалась в ответ.

Как чудесно быть любимой! Сестра Уэстхейвн была в дурном настроении, а сиделка Поттс – ленивее, чем обычно, но все это не имело никакого значения.

Даже монументальная сестра Дженкинс, пришедшая на ночное дежурство и, как всегда, настроенная уныло-мрачно, не могла испортить Нелл настроение.

– Ах! – вздыхала сестра Дженкинс, расправляя манжеты и передвигая три двойных подбородка вдоль воротника, словно стараясь уменьшить их вес. – Больной на третьей койке еще жив? Удивительно. Я не думала, что он протянет до вечера. Ну, завтра бедняга отойдет. – Сестра Дженкинс всегда уверяла, что ее пациенты завтра «отойдут», и, если ее пророчество не сбывалось, это не прибавляло ей оптимизма. – Не нравится мне, как выглядит больной на восемнадцатой койке, – последняя операция была более чем бесполезна. На восьмой койке тоже следует ожидать ухудшения – я говорила доктору, но он не стал меня слушать. А вам, сиделка, – добавила она с внезапной резкостью, – нечего тут болтаться. Если рабочее время кончилось, надо уходить.

Нелл воспользовалась нелюбезным разрешением удалиться, хорошо понимая, что, если бы она сама ушла, сестра Дженкинс тут же стала бы выражать недовольство: «И чего она так спешит? Даже на пару минут задержаться не может!»

До дома было минут двадцать ходу. Нелл наслаждалась прогулкой в ясную звездную ночь. Если бы только Вернон шел рядом с ней!

Она бесшумно вошла в дом, открыв дверь своим ключом. Ее хозяйка всегда ложилась рано. На подносе в холле лежал оранжевый конверт.

Нелл сразу поняла, что в нем… Она убеждала – себя, что ничего страшного не могло произойти, что Вернон только ранен, но знала, что это не так.

Ей сразу припомнился отрывок письма, полученного утром: «Я не верю, Нелл, что меня убьют, но, даже если это случится, какая разница? У нас ведь было так много счастья!»

Вернон еще никогда не писал ей такого. Должно быть, он знал. Чувствительные люди иногда предвидят будущее.

Нелл долго стояла, держа в руке конверт. Вернон – ее любимый, ее муж…

Наконец она вскрыла телеграмму, где с глубоким прискорбием извещалось, что лейтенант Вернон Дейр погиб в бою.