1

Она медленно оторвала взгляд от огней гавани и взглянула ему в лицо. Глаза ее секунду-две были широко раскрыты, взгляд казался отсутствующим. Он почувствовал, каких усилий ей стоило вернуться к действительности. Мысли ее были далеко.

Он увидел также, как она молода, и неожиданно ощутил к ней жалость. Молода не только по возрасту (ей было не более двадцати трех – двадцати четырех лет), но и в смысле зрелости. Будто готовый распуститься бутон был застигнут морозом да так и остался нерасцветшим. Он не увянет, а просто со временем упадет на землю, так и не раскрывшись. Девушка выглядела как потерявшийся ребенок. Луэллин отметил также, что она очень хороша. Мужчины всегда будут восхищаться ее красотой, стремиться помочь ей, защитить ее, заботиться о ней. Но повезет им или нет, будет зависеть от ее благосклонности. Тем не менее она сидела здесь, вглядываясь в непроницаемую даль, как бы пытаясь увидеть надежную счастливую тропу, по которой шла через жизнь и которую потеряла.

Ее широко раскрытые темно-синие глаза наконец его увидели.

– О… – произнесла она растерянно.

Луэллин ждал.

Женщина улыбнулась:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Он выдвинул стул и сел.

– Вы американец? – спросила она.

– Да.

– С корабля?

Ее взгляд снова устремился на гавань, где у причала стоял корабль. Там почти всегда стоял корабль.

– Я прибыл на корабле, но не на этом. Я здесь уже около двух недель.

– Большинство дольше здесь не задерживается.

Луэллин подозвал официанта и заказал кюрасо.

– А для вас? – спросил он женщину.

– Спасибо. Он знает… Вам, наверное, одиноко? – спросила она, прервав молчание. – Здесь мало американцев и англичан.

Она, видимо, пыталась понять, почему он с ней заговорил.

– Нет, – ответил он, – не одиноко. Я рад побыть один.

– О, так бывает, правда? – оживилась вдруг она.

– Поэтому вы и приходите сюда?

Она кивнула.

– Побыть одной? А я вам помешал?

– Нет. Это не имеет значения. Вы же посторонний.

– Понятно.

– Я даже вашего имени не знаю.

– Хотите узнать?

– Нет. Не говорите. И я вам не скажу своего. – И с сомнением добавила: – Но вам, возможно, уже сказали. Все в этом кафе меня, конечно, знают.

– Нет, не сказали. Люди, я думаю, понимают, что вам бы этого не хотелось.

– Да, понимают. У них у всех удивительно хорошие манеры. Не те, которые прививаются воспитанием, а врожденные. Никогда бы не подумала, пока сюда не приехала, что врожденная вежливость – такое замечательное качество.

Официант принес напитки, и Луэллин расплатился.

Он взглянул на бокал, который женщина обхватила ладонями.

– Бренди?

– Да. Хорошо помогает.

– Почувствовать себя в одиночестве?

– Да. И свободной.

– А вы не свободны?

– Разве кто-нибудь из нас свободен?

Луэллин задумался. Она произнесла эти слова без горечи, с какой их обычно говорят. Просто задала вопрос.

– «Человек привязан к своей судьбе». Вы это ощущаете?

– Нет, не совсем. Хотя понимаю это ощущение. Ведь наш жизненный путь предначертан, как курс корабля, и мы должны следовать по нему, как идут по курсу корабли. И пока мы его придерживаемся, с нами все в порядке. Но я скорее себя ощущаю как сбившийся вдруг с курса корабль. Чувствуешь себя потерянным среди стихии ветра и моря, не знаешь, где находишься, понимаешь, что не свободен, во власти чего-то непонятного… Какую ерунду я говорю! Наверное, бренди действует.

– Отчасти и бренди, конечно, – согласился с ней Луэллин. – Но куда он вас уносит?

– О, прочь от… в общем, прочь…

– А что гонит вас прочь?

– Ничего. Совершенно ничего. В этом-то и весь ужас. Мне повезло в жизни. У меня есть все. – Она мрачно повторила: – Все… Это не значит, что у меня не было горя, потерь. Речь не об этом. Я не тоскую и не убиваюсь по прошлому. Не пытаюсь вернуть его и пережить заново. Не хочу ни возвращаться, ни идти вперед. Я просто хочу куда-то уехать. Когда я сижу здесь и пью бренди, я уплываю куда-то за бухту, все дальше и дальше… в какое-то воображаемое место, которого на самом деле не существует. Это похоже на полеты, которые снились нам в детстве… летишь куда-то, легкий, невесомый…

Взгляд ее широко раскрытых глаз вновь ушел в себя. Луэллин наблюдал за ней.

Она вдруг вздрогнула и вернулась к действительности:

– Извините.

– Не возвращайтесь. Я ухожу. – Он поднялся. – Можно мне изредка приходить и разговаривать с вами? Если вам это неприятно, так и скажите. Я пойму.

– Нет, я не против, чтобы вы приходили. Спокойной ночи. Я еще посижу. Понимаете, мне не всегда удается прийти сюда.

2

Через неделю они встретились снова.

– Я рада, что вы еще не уехали, – сказала она, как только Луэллин сел рядом. – Думала, что вы, наверное, уехали.

– Пока поживу здесь. Не время еще уезжать.

– А куда вы поедете отсюда?

– Не знаю.

– Ждете распоряжения?

– Можно сказать и так.

– Прошлый раз, – медленно сказала она, – мы говорили только обо мне. А о вас – ни слова. Почему вы приехали сюда, на этот остров? У вас была какая-то причина?

– Наверное, та же, по которой вы пьете бренди. Мне тоже хотелось уехать, только в моем случае от людей.

– От людей вообще или каких-то определенных?

– Нет, не вообще от людей. От тех, кто меня знает… или знал… кем я был.

– Что-то… случилось?

– Да.

Она подалась вперед:

– Как у меня? Вас сбило с курса?

Он энергично покачал головой:

– Нет, совсем не так. Произошло что-то с внутренним содержанием моей жизни. Раньше в нем были цель и смысл.

– Но то, что вы сказали о людях…

– Они не понимают. Жалеют меня и хотят вернуть назад… к тому, с чем уже покончено.

Женщина наморщила лоб:

– Я не совсем…

– У меня была работа, – пояснил Луэллин, улыбнувшись. – Я ее потерял.

– Важная работа?

– Не знаю. – Он задумался. – Мне казалось, важная. Но человек не может знать, что важно, а что нет. Надо учиться не доверять собственным оценкам. Они всегда относительны.

– И вы оставили свою работу?

– Нет. – Он снова улыбнулся. – Меня уволили.

– О! – Она, казалось, была поражена. – Вы переживали?

– Конечно, переживал. Как и любой переживал бы на моем месте. Но сейчас с этим покончено.

Она нахмурилась, глядя на свой пустой бокал, и чуть повернула голову. Официант немедленно принес другой, полный.

Она отхлебнула пару глотков и сказала:

– Можно мне задать вам вопрос?

– Да, пожалуйста.

– Как вы думаете, счастье очень важно?

Луэллин задумался.

– Трудный вопрос. Если бы я сказал, что счастье чрезвычайно важно и в то же время не имеет никакого значения, вы бы приняли меня за сумасшедшего.

– Вы не могли бы выразиться яснее?

– Это как секс. Он жизненно важен и в то же время ничего не значит. Вы замужем? – Он заметил на ее пальце узенькое золотое кольцо.

– Да, второй раз замужем.

– Вы любили своего мужа?

Луэллин употребил единственное число, и она ответила не лукавя:

– Любила больше всех на свете.

– Когда вы вспоминаете свою жизнь с ним, что вам прежде всего приходит на ум, какие моменты навсегда врезались в память? Была ли эта ваша первая близость или что-то еще?

Она неожиданно засмеялась с очаровательной веселостью.

– Его шляпа, – сказала она.

– Шляпа?

– Да. Во время нашего медового месяца у него ветром унесло шляпу, и он купил новую – местную, такую смешную соломенную шляпу. Я сказала, что она больше подойдет мне, и надела ее. А он надел мою – маленькую легкомысленную шляпку, какие носят женщины. Мы посмотрели друг на друга и расхохотались. Он сказал, что все туристы обмениваются шляпами, а потом вдруг говорит: «Господи, как же я тебя люблю»… – Голос ее прервался. – Этого я никогда не забуду.

– Вот видите? Незабываемыми оказались волшебные мгновения единодушия, нежности, но не секс. И в то же время если сексуальные отношения не ладятся, брак обречен. То же самое и с пищей. Она необходима, без нее человек не может жить. Но как только вы насыщаетесь, она перестает вас интересовать. Счастье – тоже один из источников жизни, оно способствует развитию, это великий учитель, но никак не цель жизни. Само по себе оно не дает полного удовлетворения. – Он тихо спросил: – Так это счастья вам не хватает?

– Не знаю. Я должна быть счастлива. У меня для этого есть все.

– Но вы хотите чего-то большего?

– Меньшего, – живо ответила она. – Я хочу от жизни меньшего. У меня слишком всего много. – И неожиданно добавила: – А это так тяжело.

Они некоторое время посидели молча.

– Если бы только я знала, – сказала она наконец, – если бы хоть немного понимала, чего хочу, вместо того чтобы впадать в уныние.

– Но вы же знаете, чего хотите. Хотите уехать отсюда. Почему же вы этого не делаете?

– Уехать?

– Да. Что вас останавливает? Деньги?

– Нет, не деньги. Они у меня есть… немного, но достаточно.

– Тогда что же?

– Многое. Вы не поймете. – Ее губы сложились в насмешливую улыбку. – Это как три сестры у Чехова, которые постоянно рвутся в Москву. Но не едут и никогда не поедут, хотя в любое время могли бы пойти на станцию и сесть в поезд до Москвы. Так же как я могла бы купить билет и сесть вон на тот пароход, который отплывает сегодня вечером.

– Так почему этого не делаете?

– Мне кажется, вы знаете ответ.

Луэллин покачал головой:

– Нет, не знаю. Я только пытаюсь помочь вам его найти.

– Наверное, я, как три чеховских сестры, на самом деле не хочу никуда уезжать.

– Может быть.

– И бегство – лишь идея, с которой я ношусь.

– Возможно. У нас у всех есть фантазии, которые помогают переносить жизнь.

– И бегство – лишь моя фантазия?

– Не знаю. Вам виднее.

– А я не могу разобраться, совершенно не могу. У меня был выбор, но я совершила ошибку. А когда ошибаешься, вынужден терпеть. Не так ли?

– Не знаю.

– Вы так и будете повторять одну и ту же фразу?

– Простите, но я действительно не знаю. Вы хотите, чтобы я решил проблему, о которой не имею представления?

– Я говорю об общем принципе.

– Нет такого понятия, как общий принцип.

– Вы считаете, что не может быть ничего абсолютно правильного или неправильного?

– Нет, не считаю. Но это настолько недоступно нашему пониманию, что мы можем иметь об этом лишь смутное представление.

– Но ведь человек знает, что правильно, а что нет. Разве не так?

– Это только кажется, что он знает. А он всего лишь руководствуется существующими на данный момент моральными критериями. Или чувствует это инстинктивно. Но от истинного понимания все это далеко. Людей сжигали на кострах, и делали это не садисты или какие-то дикари, а серьезные, высоконравственные люди, убежденные, что поступают правильно. Почитайте о случаях из судебной практики Древней Греции. Например, о человеке, который не разрешил подвергнуть пыткам своих рабов, чтобы узнать правду, как тогда было принято. Считалось, что он умышленно мешает правосудию. В Америке один благочестивый служитель церкви забил до смерти своего трехлетнего сына, которого очень любил, за то, что ребенок не захотел прочесть молитву.

– Какой ужас!

– Да, потому что время изменило наши представления.

– И что же делать? – Она наклонила к нему прелестное озабоченное личико.

– Смиренно идти своей дорогой… и надеяться.

– Идти своей дорогой… Да, это понятно. Но моя дорога каким-то образом стала неверной. – Она засмеялась. – Это как вязать джемпер, упустив где-то раньше петлю.

– Ну в этом я ничего не понимаю. Никогда не вязал.

– Почему вы не хотите поделиться со мной своим мнением?

– Это было бы всего лишь мнение.

– Ну и что?

– Оно может на вас повлиять… Мне кажется, вы легко поддаетесь убеждению.

– Да. Возможно, в этом-то и заключается моя беда. – Ее лицо снова помрачнело.

Луэллин немного помолчал, а потом сдержанно спросил:

– А в чем, собственно, проблема?

– Ни в чем. – Она взглянула на него в отчаянии. – Ни в чем. У меня есть все, чего только может пожелать женщина.

– Вы снова обобщаете. Вы – не любая женщина. Вы – это вы. Есть ли у вас все, чего желаете вы?

– Да, да! Любовь и доброта, деньги и роскошь, прекрасные условия, друзья – все. Все, чего я хотела бы для себя. Нет, дело во мне самой. Что-то не в порядке со мной. – Она взволнованно посмотрела на него.

– О да! Что-то не в порядке с вами. Это совершенно очевидно, – сухо подтвердил Луэллин, и она, как ни странно, успокоилась.

3

Она слегка отодвинула бокал с бренди и спросила:

– Можно я расскажу о себе?

– Если хотите.

– Возможно, это поможет мне понять, когда в моей жизни произошел надлом.

– Может быть.

– Все в моей жизни было хорошо и обычно. Счастливое детство, прекрасный дом. Я училась в школе, занималась обычными делами, все меня любили. Может быть, если бы я сталкивалась с плохим отношением, мне бы это пошло на пользу. Наверное, я была избалованным ребенком, хотя, по-моему, нет. После школы я вернулась домой, играла в теннис, танцевала, встречалась с молодыми людьми, размышляла, чем буду заниматься. В общем, жила обычной жизнью.

– Вполне безоблачно.

– А потом я влюбилась и вышла замуж. – Голос ее слегка дрогнул.

– И жили счастливо.

– Нет, – задумчиво сказала она. – Я любила мужа, но часто была несчастна. Вот поэтому я и спросила вас, имеет ли счастье важное значение. – Женщина немного помолчала, а затем продолжила рассказ: – Это очень трудно объяснить. Я была не очень счастлива, но, как ни странно, считала, что у меня все нормально, ведь я сама выбрала эту жизнь. Нельзя сказать, что я вступала в нее с закрытыми глазами. Я, конечно, идеализировала мужа. Но мне запомнилось одно утро – я проснулась очень рано, часов в пять, перед рассветом. В такое время мыслишь как-то особенно трезво и правдиво, вам не кажется? И я отчетливо представила свое будущее. Поняла, что не буду по-настоящему счастлива, что мой муж при всем своем обаянии и веселости нрава – человек эгоистичный и жестокий. Но в то время я любила его именно за обаяние и веселый беззаботный характер. И знала, что ни на кого его не променяю, предпочту скорее несчастную жизнь с ним, чем счастливую и благополучную без него. Мне казалось, что если повезет и я не буду совершать глупостей, то сумею наладить нашу жизнь. Я смирилась с тем, что люблю его больше, чем когда-либо будет любить меня он. И что никогда не должна ждать от него большего, чем он способен мне дать. – Она на мгновение задумалась. – Конечно, тогда я не могла все это так четко сформулировать. Это сейчас я описываю свои тогдашние ощущения. Но они были реальными. Потом я по-прежнему восхищалась им, приписывала ему всяческие благородные черты, которые были чистейшим вымыслом. Но момент истины мне все-таки открылся, когда ясно стало, что ждет впереди, и можно либо идти вперед, либо повернуть вспять. В те утренние минуты, когда я поняла, какая тяжелая и страшная участь меня ждет, я была готова повернуть вспять. И все же выбрала путь вперед.

– И вы сожалеете об этом? – мягко спросил Луэллин.

– Нет, нет! – пылко воскликнула она. – Никогда не сожалела. Ни о единой прожитой минуте! Об одном только можно сожалеть – о том, что он умер.

В глазах ее уже не было апатии. Против Луэллина сидела уже не та женщина, которая уносилась из реальности в сказку. Теперь она была полна жизни.

– Он умер слишком рано, – вздохнула она. – Как там сказал об этом Макбет? «Она могла бы умереть и позже». Вот и я чувствую то же самое и говорю: «Он мог бы умереть и позже».

Луэллин покачал головой:

– Мы все это чувствуем, когда кто-то умирает.

– Все? Не знаю. Я понимала, что он болен и останется калекой до конца дней. Он тяжело переносил свое положение, ненавидел жизнь, на всех вымещал свою злость, в основном на мне. Но умирать не хотел, несмотря ни на что. Вот почему я не могу примириться с его смертью. Он обладал колоссальным жизнелюбием. Радовался бы даже половине, даже четверти оставшейся в нем жизни. О! – Она в отчаянии воздела вверх руки. – Я ненавижу Бога за то, что он отнял у него жизнь! – Она нерешительно взглянула на Луэллина. – Нельзя было этого говорить… что я ненавижу Бога.

– Лучше ненавидеть Бога, чем своих собратьев, – спокойно сказал он. – Бога вы этим не накажете.

– Но он может наказать нас.

– О нет, моя дорогая. Это мы наказываем друг друга и самих себя.

– И сваливаем вину на Бога?

– Он всегда расплачивался за нас. Он несет бремя наших протестов, нашей ненависти и нашей любви.