1

Луэллин Нокс распахнул ставни, и в окно отеля хлынул душистый вечерний воздух. Внизу мерцали огни города, а за ним – фонари гавани.

Впервые за последние несколько недель Луэллин почувствовал, что напряжение его отпустило. Может быть, здесь, на острове, он наконец вздохнет свободно, поразмыслит о себе и будущем. Будущее в общих чертах было ясно, но в деталях – туманно. Позади остались мучительная боль, усталость, чувство опустошенности. Но скоро, теперь уже очень скоро, он сможет начать новую жизнь. Более простую, непритязательную жизнь обычного человека, единственным недостатком которой будет лишь то, что он начинает ее в сорок лет.

Луэллин отошел от окна. Обстановка в номере была скудной, но сама комната чистой. Он умылся, распаковал вещи и спустился в холл. Портье за стойкой что-то писал. На мгновение он поднял глаза, вежливо, но без всякого интереса или любопытства взглянул на Луэллина и снова вернулся к работе.

Луэллин толкнул вращающуюся дверь и вышел на улицу в теплый, слегка влажный душистый воздух.

В нем не чувствовалось экзотической истомы тропиков. Его тепла хватало лишь на то, чтобы снять напряжение. Стремительный бег цивилизации остался позади и здесь не ощущался… Казалось, на острове окунаешься в прошлый век, когда люди занимались делами размеренно, вдумчиво, без спешки и напряжения, но целеустремленность уже была в цене. Присутствовали здесь и боль, и бедность, и телесные недуги, но не чувствовалось взвинченных нервов, лихорадочной спешки, тревожных мыслей о будущем, неизбежных спутников более развитых цивилизаций. Среди прохожих не попадались жесткие лица деловых женщин, суровые лица матерей, озабоченных будущим детей, серые измученные лица руководителей компаний, ведущих постоянную борьбу за выживание, усталые озабоченные лица простых людей, отстаивающих право на лучшую жизнь или хотя бы на то, что имеют сейчас. Многие бросали на Луэллина скромные взгляды и, признав в нем иностранца, отводили глаза, возвращаясь в свою жизнь. Шли они медленно, не торопясь. Возможно, просто прогуливались на свежем воздухе. Но даже если у них и была какая-то цель, никто не спешил – что не сделано сегодня, будет сделано завтра. Друзья, которые их ждали, подождут чуть дольше, не раздражаясь.

Вежливые, серьезные люди, подумал Луэллин, улыбаются редко, но не потому, что их гнетет печаль, а просто потому, что для улыбки должен быть повод. Улыбка как светский атрибут была здесь не в ходу.

К нему подошла женщина с ребенком на руках и что-то монотонно произнесла. Луэллин не понял, что она сказала, но протянутая рука и грустный тон говорили сами за себя. Он положил ей в руку монетку. Она поблагодарила тем же невыразительным тоном и отошла. Спящий у нее на плече ребенок был упитан, да и ее лицо, хотя и усталое, не выглядело ни осунувшимся, ни изможденным. Возможно, она даже и не очень нуждалась, просто попрошайничество было ее ремеслом. Она выполняла эту работу автоматически учтиво и небезуспешно, обеспечивая себя и ребенка пищей и кровом.

Луэллин завернул за угол и по крутой улочке стал спускаться к гавани. Мимо него прошли две девушки. Они оживленно болтали и смеялись, явно отдавая себе отчет, что сзади идут четверо парней.

Луэллин мысленно улыбнулся. Видно, на острове был такой способ заигрывания. Девушки были красивы той гордой, смуглой красотой, которая исчезает с юностью. Лет через десять, а то и раньше, они будут выглядеть как та пожилая женщина, которая, опираясь на руку мужа, вразвалку поднималась по улице. Грузная, но все еще полная достоинства, несмотря на бесформенную фигуру.

Крутая узкая улочка, по которой шел Луэллин, выходила на набережную гавани. Здесь расположились кафе с широкими террасами, где посетители потягивали из маленьких стаканчиков яркие напитки. Много народу прогуливалось взад и вперед перед кафе. Здесь Луэллин тоже ловил на себе взгляды, не слишком любопытные, просто отмечающие в нем иностранца. Жители острова привыкли к иностранцам. Они прибывали сюда на заходивших в гавань кораблях, сходили на берег, иногда на несколько часов, иногда чтобы остаться, но обычно ненадолго, поскольку отели здесь были довольно заурядные, не отличавшиеся изысканной сантехникой. Взгляды местных жителей как бы говорили, что иностранцы их не интересуют, они здесь чужие и к жизни острова отношения не имеют.

Шаг Луэллина как бы сам собой стал короче. До этого он шел в обычном темпе, к какому привык в Америке, – походкой человека, целеустремленно направляющегося в определенное место, желая достичь его как можно скорее, но без особого напряжения. Но теперь стремиться было некуда ни в физическом, ни в духовном смысле. Теперь он просто человек среди ему подобных.

Вместе с этой мыслью пришло радостное ощущение братства, которое все чаще начало его посещать за последние месяцы его отшельничества. Описать это чувство близости, сопричастности с собратьями было почти невозможно. В нем не было ни целей, ни стремлений, оно было далеко от милосердия. Это было чувство любви и дружелюбия, которое ничего не обещало и ничего не требовало, не сулило и не ждало милостей. Это ощущение можно было сравнить с моментом любви, которое приносит полное понимание и беспредельное удовлетворение, но которое по своей природе не может длиться долго.

Луэллин подумал, как часто он слышал и произносил эти слова: «Твоя любовь и милость к нам и всему человечеству».

Оказывается, это чувство может испытывать и человек, хотя оно и кратковременно. Но его скоротечность, как вдруг осознал Луэллин, компенсируется надеждой на будущее. Этого он раньше не понимал. Более пятнадцати лет он был лишен этого чувства братства с людьми. Он жил обособленно, посвятив себя службе. Но теперь, когда со славой и изнурительной усталостью покончено, он снова может стать человеком среди людей. Ему не надо больше служить, а можно только жить.

Луэллин свернул к одному из кафе и сел за столик. Он выбрал стол у задней стены, откуда через зал мог смотреть на людской поток, на отдаленные огни гавани и стоявшие там корабли.

Официант принес его заказ и тихим мелодичным голосом спросил:

– Вы американец?

Луэллин ответил, что американец.

Серьезное лицо официанта тронула легкая улыбка.

– У нас есть американские журналы. Я сейчас принесу.

Луэллин подавил желание отказаться.

Официант ушел и вскоре вернулся с гордым видом, неся два иллюстрированных американских журнала.

– Спасибо.

– Пожалуйста, сеньор.

Луэллин с удовлетворением увидел, что журналы были двухгодичной давности. Это лишь подтверждало, как далек был остров от современных событий. По крайней мере, его здесь не будут узнавать.

Он прикрыл глаза, вспоминая последние месяцы.

«Это вы? Я, кажется, узнал вас…», «Скажите, вы не доктор Нокс?», «Я не ошиблась, вы Луэллин Нокс? Я была страшно огорчена, узнав…», «Я так и понял, что это вы, доктор Нокс. Какие у вас планы? Как ужасно, что вы заболели. Я слышал, вы пишете книгу? Надеюсь, это правда? Готовите нам проповедь?».

И так далее, и тому подобное. На кораблях, в аэропортах, в дорогих или скромных отелях, в ресторанах, в поездах. Признание, вопросы, сочувствие и лесть, что было самым неприятным. Эти женщины… Ох эти женщины, с подобострастными взглядами, со склонностью к поклонению.

И разумеется, пресса. Даже сейчас он все еще был в центре внимания. (К счастью, вот это уж долго не продлится.) Сколько грубых, бесцеремонных вопросов. «Какие у вас планы?», «Что бы вы сказали теперь, когда?..», «Можно утверждать, что вы верите?..», «Вы можете дать нам напутствие?».

Напутствие, напутствие, напутствие. Читателям какого-то журнала, стране, мужчинам и женщинам, всему человечеству…

Но он никогда не собирался никого наставлять. Он был проповедником Слова Божьего. А это совершенно разные вещи. Но никто этого, кажется, не понимает.

Отдых – вот что ему было необходимо. Отдых и время. Время, чтобы понять, кто он и что должен делать, чтобы разобраться в себе. Начать жизнь заново в сорок лет и жить своей жизнью. Он должен понять, что произошло с ним, Луэллином Ноксом, человеком, который пятнадцать лет прослужил проповедником.

Потягивая яркий ликер, он поглядывал на людей, огни гавани и думал, что отыскал подходящее место, чтобы разобраться во всех этих вопросах. Он не хотел бы оказаться в одиночестве среди пустыни, ему нужны были собратья. По натуре он не был отшельником или аскетом. И монашеская жизнь его не привлекала. Прежде всего, ему было необходимо понять, кто он, Луэллин Нокс. И только поняв это, он сможет жить дальше.

Возможно, все сводилось к трем вопросам Канта:

Что я знаю?

На что надеюсь?

Что я должен делать?

Из этих трех вопросов он мог ответить только на один, второй. Официант вернулся и остановился возле столика Луэллина.

– Интересные журналы? – поинтересовался он.

Луэллин улыбнулся:

– Да.

– Они не новые, к сожалению.

– Не имеет значения.

– Да. То, что было хорошо год назад, хорошо и сейчас, – изрек официант со спокойной уверенностью и добавил: – Вы с корабля «Санта-Маргарита»? – Он кивнул в сторону гавани.

– Да.

– Он правда уходит завтра в двенадцать?

– Возможно. Я не знаю. Я остаюсь здесь.

– Хотите посмотреть остров? Туристам у нас нравится. Пробудете, пока не придет следующий корабль? До четверга?

– Может, и дольше. Поживу немного.

– У вас здесь бизнес?

– Нет. У меня нет бизнеса.

– Если нет бизнеса, люди здесь долго не задерживаются. Говорят, отели неважные и заняться нечем.

– Но дел на острове, наверное, не меньше, чем везде?

– Для нас – да. Мы здесь живем, работаем. А для иностранцев – нет. Хотя живут и иностранцы. Сэр Уилдинг, англичанин. У него здесь большое поместье. Унаследовал от деда. Он теперь живет здесь постоянно, пишет книги. Он очень известный и уважаемый сеньор.

– Вы говорите о сэре Ричарде Уилдинге?

Официант кивнул:

– Да, у него здесь дом. Мы знаем его очень давно. Во время войны он не приезжал, а после вернулся. Он еще пишет картины. В наших краях вообще много художников. Француз, который живет в Санта-Долмея. Англичанин на другой стороне острова. Они очень бедные. Он пишет очень странные картины, а его жена вырезает из камня фигуры.

Официант вдруг умолк и бросился в угол к столику с перевернутым стулом – это означало, что столик зарезервирован. Он схватил стул и слегка его отодвинул, поклонившись молодой женщине, которая приблизилась к столу.

Она благодарно улыбнулась и села. И хотя она ничего не заказала, официант сразу ушел. Женщина, поставив локти на стол, устремила взгляд на гавань.

Луэллина она заинтересовала. Как и у большинства женщин, прогуливавшихся по улице, на плечах у нее была испанская шаль. Но сама она, Луэллин почти не сомневался, была либо американка, либо англичанка. Она резко выделялась среди посетителей кафе светлыми волосами. Столик, за которым она сидела, был наполовину скрыт пышными свисающими ветвями бугенвиллеи с коралловыми цветами. У сидящего за этим столом, наверное, было такое ощущение, что он смотрит на мир, и прежде всего – на огни кораблей, отражающиеся в воде гавани, из пещеры, увитой растениями.

Девушка – ибо она была очень молода – сидела неподвижно, в пассивном ожидании. Официант принес ее напиток. Она благодарно улыбнулась, ничего не сказав. Обхватив руками бокал и делая время от времени глоток, она по-прежнему смотрела на гавань.

Луэллин обратил внимание на ее кольца – на одной руке перстень с изумрудом, на другой кольцо с несколькими бриллиантами. Под шалью на ней было простое черное платье с высоким вырезом.

Она не смотрела на сидящих вокруг людей. Они же только скользнули по ней взглядом, и то без особого интереса. Было ясно, что в кафе ее хорошо знают.

«Кто же она?» – подумал Луэллин. Было немного странно, что молодая женщина ее положения сидит в кафе одна, без спутника. Но она, кажется, не испытывала никакой неловкости и держалась так, будто это было для нее привычным ритуалом. А возможно, и спутник ее скоро появится.

Но время шло, а девушка по-прежнему сидела одна. Время от времени она едва заметно кивала, и официант приносил очередной бокал.

Час спустя Луэллин сделал знак официанту принести чек и собрался уходить. Проходя мимо столика молодой женщины, он взглянул на нее. Она смотрела то на бокал, то снова на море с одним и тем же выражением лица человека, мысли которого бродят где-то далеко.

Луэллин вышел из кафе и стал подниматься по узкой улочке к своему отелю. И вдруг ему захотелось вернуться, заговорить с женщиной, предостеречь ее. Но почему ему пришло на ум это слово – «предостеречь»? Почему вдруг показалось, что ей грозит опасность?

Луэллин покачал головой. Он ничего не мог в данный момент сделать. И все же был совершенно уверен, что не ошибается.

2

Прошло две недели. Луэллин все еще жил на острове. Дни проходили размеренно. Он гулял, отдыхал, читал, снова гулял, спал. Вечерами после обеда спускался к гавани и сидел в одном из кафе. Чтение из распорядка дня вскоре пришлось исключить. Читать ему больше было нечего.

Он жил теперь только своей жизнью и чувствовал, что так и должно быть. Одиночества Луэллин не ощущал, ведь он жил среди собратьев и был единодушен с ними. Он не искал контактов, но и не избегал их. Общался со многими людьми, но это был не более чем обмен любезностями. Они желали ему добра, он желал добра им, но вмешиваться в чужую жизнь никто из них не собирался.

Такое ненавязчивое общение его вполне устраивало, за одним исключением. Мысли Луэллина постоянно возвращались к девушке, которая сидела в кафе за столиком под бугенвиллеей. Он бывал в разных кафе, но чаще всего в том, первом. И там несколько раз видел ту английскую девушку. Она всегда появлялась поздно вечером, сидела за одним и тем же столиком и уходила, как он обнаружил, когда почти все посетители уже расходились. Для него она была загадкой, хотя, кажется, ни для кого больше.

Однажды он разговорился о ней с официантом:

– Та сеньора, которая сидит вон там, англичанка?

– Да, англичанка.

– Она живет на острове?

– Да.

– Она не каждый вечер сюда приходит?

– Она приходит, когда может, – серьезным тоном ответил официант.

Ответ Луэллину показался странным, и он не раз потом о нем вспоминал.

Он не спросил имени женщины. Если бы официант захотел, то сказал бы, что такая-то сеньора живет там-то. Ну а коль скоро он этого не сделал, Луэллин понял, что есть причины, по которым ее имя не следовало сообщать иностранцу.

– А что она пьет? – поинтересовался он вместо этого.

– Бренди, – коротко ответил официант и отошел.

Луэллин расплатился, прошел между столиками к выходу и, прежде чем присоединиться к вечернему потоку прохожих, задержался на мгновение перед кафе.

Потом вдруг развернулся и решительным шагом, присущим его соотечественникам, снова вошел в кафе и приблизился к столику под бугенвиллеей:

– Вы не возражаете, если я присяду и немного поговорю с вами?