1

У Луэллина сложилась привычка подолгу гулять днем. Он поднимался от нижней части города по зигзагообразной дороге, пока город и залив не оказывались под ним. В эти послеполуденные часы они казались нереальными. Это были часы сиесты, и ни на дорогах, ни на набережной или улицах не видно было движущихся разноцветных точек. Здесь на холмах единственными человеческими существами были пастухи коз, мальчишки, которые бродили по солнцу, что-то тихонько напевая, или играли камушками. Они почтительно здоровались с Луэллином, не проявляя любопытства. Они привыкли к виду иностранцев, которые ходили энергичным шагом, обливаясь потом и расстегнув у шеи рубашку. Поскольку у Луэллина не было ни мольберта, ни кистей, ни даже альбома для эскизов, его принимали за писателя и вежливо с ним здоровались.

Луэллин отвечал на приветствия и шел дальше.

Он бродил без определенной цели. Любовался пейзажем, но особенного значения ему не придавал. Все самое значительное происходило у него в душе. То, что там вырисовывалось, было еще не очень определенное, но все же обретало очертания и форму.

Тропинка завела его в банановую рощу. Он сразу затерялся в этом море зелени, не представляя, далеко ли простирается эта роща, когда и где из нее выйдешь. Тропинка могла оказаться короткой или растянуться на километры. Оставалось только идти и идти. В конце концов придешь туда, куда приведет тропа. Это место где-то существовало, но знать о нем он не мог. Мог только определить свой дальнейший путь, усилием воли направляя шаги. Он мог повернуть назад или идти вперед. В этом у него была свобода выбора. Идти с надеждой…

Однако очень скоро с обескураживающей неожиданностью Луэллин вышел из банановой чащи на открытый склон холма. Чуть ниже, в стороне от тропинки, зигзагом уходящей вниз, сидел за мольбертом мужчина.

Луэллин видел только его спину, мощные плечи под тонкой желтой рубашкой и старую широкополую фетровую шляпу, сдвинутую на затылок.

Луэллин пошел по тропинке. Поравнявшись с художником, замедлил шаг и с интересом посмотрел на мольберт. Если художник расположился рядом с людной тропой, значит, он не возражал, чтобы смотрели на его работу.

Это была картина, написанная в энергичном стиле, широкими красочными мазками, рассчитанная на общий эффект, а не на рассматривание деталей. Довольно привлекательный образчик живописи, не отличавшийся, однако, глубиной содержания.

Художник повернул голову и улыбнулся.

– Это не основное мое занятие, просто увлечение, – весело сказал он.

На вид ему было между сорока и пятьюдесятью. Темные волосы лишь слегка тронула седина. Он был красив, но внимание Луэллина привлекла не столько его импозантная внешность, сколько обаяние и магнетизм личности. От него веяло теплом и доброй жизнерадостностью. В общем, это был человек, которого, раз увидев, забыть невозможно.

– Удивительно, – сказал художник, – какое удовольствие доставляет выдавливать на палитру сочные яркие краски и размалевывать ими холст. Иногда знаешь, что хочешь изобразить, иногда нет, но удовольствие получаешь в любом случае. – Он бросил быстрый взгляд на Луэллина. – Вы не художник, случайно?

– Нет, я приехал пожить здесь немного.

– Понятно. – Он неожиданно мазнул по голубому морю розовым. – Интересно. Оказывается, неплохо. Я так и предполагал. Непостижимо.

Художник бросил кисть на палитру, вздохнул, еще сильнее сдвинул назад потрепанную шляпу и повернулся слегка боком, чтобы получше разглядеть собеседника. И вдруг прищурил глаза, в которых мелькнул живой интерес.

– Простите, – сказал он, – вы не доктор Луэллин Нокс?

2

Внутри у Луэллина что-то оборвалось, хотя внешне это никак не выразилось.

– Да, это я, – упавшим тоном сказал он. И в тот же миг понял, что художник почувствовал его реакцию.

– Я, кажется, совершил бестактность. У вас были проблемы со здоровьем, да? Можете не беспокоиться, американцы здесь появляются нечасто, местных жителей никто не интересует, кроме их родственников, родственников их родственников и их рождений, смертей и браков. А я не в счет. Я тут живу. – Он бросил быстрый взгляд на Луэллина. – Вас это удивляет?

– Да.

– Почему?

– Мне кажется, жить здесь для вас мало.

– Вы правы. Я и не собирался здесь жить. Но потом получил в наследство от двоюродного деда большое поместье. Оно было в очень запущенном состоянии, но постепенно, как ни странно, дела стали налаживаться. – Он вдруг спохватился: – Меня зовут Ричард Уилдинг.

Луэллину это имя было знакомо – путешественник, писатель, человек разносторонних интересов и обширных знаний во многих областях науки – археологии, антропологии, энтомологии. Он слышал, что нет предмета, в котором сэр Ричард Уилдинг не был бы сведущ, хотя не считал себя профессионалом. Ко всем своим талантам, он обладал еще и даром скромности.

– Я, конечно, о вас слышал, – сказал Луэллин, – и с удовольствием читал ваши книги.

– А я, доктор Нокс, бывал на ваших проповедях. Вернее, на одной из них, в «Олимпии», полтора года назад.

Луэллин взглянул на него с искренним изумлением.

– Вас это, кажется, удивляет, – заметил Уилдинг, насмешливо улыбнувшись.

– Признаться, да. Что вас, интересно, туда привело?

– Откровенно говоря, я пошел, чтобы потом раскритиковать вас.

– Это меня не удивляет.

– И, кажется, не раздражает.

– С какой стати?

– Ну вам же не чужды человеческие эмоции, и вы, как я полагаю, верите в свое предназначение. Или это только мои предположения?

Луэллин слабо улыбнулся:

– Нет, вы правильно предполагаете.

Уилдинг немного помолчал, а потом с обескураживающей пылкостью произнес:

– Вы знаете, мне очень интересно встретиться с вами вот так. После той проповеди ужасно захотелось с вами познакомиться.

– Это было нетрудно осуществить.

– В известном смысле – да. Но для вас это была бы обязывающая встреча. А мне хотелось поговорить с вами в такой обстановке, где вы могли бы, если бы захотели, послать меня к черту.

– Ну что ж, сейчас как раз подходящий для этого случай. У меня больше нет никаких обязательств.

– Вы говорите о здоровье или о взглядах? – внимательно взглянув на него, спросил Уилдинг.

– Я бы сказал, что это вопрос функциональный.

– Гм. Не очень понятно.

Луэллин ничего не ответил.

Уилдинг стал складывать свои вещи.

– Мне хотелось бы объяснить, как получилось, что я попал в «Олимпию» на вашу проповедь. Буду откровенен, потому что, полагаю, вас не может оскорбить правда, в которой нет злого умысла. Мне очень не понравилось и до сих пор не нравится все, что символизировала собой та проповедь. Не могу выразить, какой протест вызывают у меня массовые религиозные мероприятия, да еще транслируемые по громкоговорителю. Они оскорбляют во мне все чувства.

Уилдинг заметил, что по лицу Луэллина скользнуло едва заметное насмешливое выражение.

– Вам мои рассуждения кажутся глупыми, слишком английскими?

– О нет, я воспринимаю их как некую точку зрения.

– Так вот, как уже говорил, я пришел на проповедь, заранее настроившись критически. Зная, что буду оскорблен в лучших чувствах.

– А ушли, примирившись?

Вопрос прозвучал скорее насмешливо, чем серьезно.

– Нет, мои взгляды в основном не изменились. Общение с Богом на меркантильной основе мне претит.

– Даже в меркантильном обществе, в наш меркантильный век? Разве мы не приносим Богу сезонные дары?

– Да, это, конечно, довод. Но меня поразило другое, то, чего я не ожидал. Ваша явная искренность.

– Но это же само собой разумеется.

– Сейчас, когда с вами познакомился, я это понимаю. Но тогда мне показалось, что это могло быть жульничеством, удобным, хорошо оплачиваемым жульничеством. Есть же политическое жульничество, почему не может быть религиозного? Даром слова вы, безусловно, обладаете. И извлечь наибольшую выгоду из него, как мне представляется, можно было бы, занявшись широкомасштабной деятельностью, которую вы сами или кто-то еще организовали. Последнее, как я полагаю?

– Да, такая возможность мне была предоставлена, – сдержанно сказал Луэллин.

– Не жалея расходов?

– Не жалея расходов.

– Вот это-то меня и заинтриговало, после того как я вас увидел и услышал. Как вы могли все это терпеть?

Уилдинг перебросил через плечо свою поклажу.

– Может быть, вы как-нибудь пообедаете со мной? Мне будет очень интересно с вами побеседовать. Мой дом вон там, на мысе. Белая вилла с зелеными ставнями. Но если вы не хотите, скажите прямо, не трудитесь искать предлог для отказа.

Луэллин на мгновение задумался.

– С удовольствием приду.

– Отлично. Сегодня вечером?

– Спасибо.

– В девять. Переодеваться не надо.

Уилдинг зашагал вниз по склону. Луэллин постоял, глядя ему вслед, и повернул по знакомой дороге обратно.

3

– Вам на виллу сеньора сэра Уилдинга?

Извозчик потрепанного двухместного экипажа был искренне заинтересован. Карета была разрисована веселенькими цветочками, лошадь украшена голубыми бусами. Лошадь, экипаж и сам хозяин выглядели безмятежно радостными.

– Очень приятный человек, сеньор сэр Уилдинг, – сказал возничий. – Не чужак здесь, наш. Дон Эстобаль, владелец виллы и земли, был очень стар. Его обманывали, а он целыми днями читал книги. И все время приходили новые и новые. Некоторые комнаты на вилле с пола до потолка уставлены книгами. Зачем человеку столько книг, ума не приложу. Когда он умер, мы все гадали, продадут виллу или нет. Но приехал сэр Уилдинг. Он часто здесь бывал мальчиком. Сестра дона Эстобаля была замужем за англичанином. Ее дети и внуки приезжали сюда на каникулы. После смерти дона Эстобаля вилла перешла к сэру Уилдингу. Он приехал, начал приводить поместье в порядок. Много денег потратил. Потом началась война, и он надолго уехал, но перед отъездом говорил, что, если его не убьют, он сюда вернется. И правда, вернулся. Вот уже два года, как живет здесь с новой женой.

– Он женат второй раз?

– Да. – Извозчик доверительно понизил голос: – Его первая жена была дурной женщиной. Правда, красивая, но изменяла ему с другими мужчинами, даже здесь, на острове. Не надо было ему на ней жениться. Плохо он разбирается в женщинах, слишком им доверяет. – И почти извиняющимся тоном добавил: – Мужчина должен понимать, кому можно верить. А сэр Уилдинг не понимает. И женщин не знает. Видно, уж и не научится.