Представления Селии о замужней жизни сводились к минимуму. Ее любимые сказки говорили, что «они жили долго и счастливо и умерли в один день», а она верила. Она знала, конечно, что бывают несчастливые браки, но считала, что это оттого, что люди не любят друг друга. А если любят, то все будет хорошо.
Напрасно бабушка твердила о коварстве мужчин, напрасно мама предупреждала, что мужчину нужно уметь удержать, и напрасно французские реалисты сочиняли такие прискорбные концы к своим романам. На Селию все это не производило ни малейшего впечатления. Бабушкины «мужчины» были явно иной породы, нежели Дермот. Люди в книгах были люди в книгах. Мамины страшилки особенно забавляли Селию, потому что она помнила, как благополучна была их с папой жизнь.
– Мама, но ведь папа никогда не смотрел на других женщин.
– Нет, но он бурно провел молодость.
– Ты несправедлива к Дермоту.
– Почему несправедлива? Он мне нравится. Он красивый.
Селия рассмеялась. Они с Дермотом были счастливы.
Дермот совсем не походил на мужа, о котором мечтала Селия. Вся его самоуверенность, его властность куда-то подевались. Остался робкий влюбленный мальчик, и Селия была его первой любовью.
Кое в чем он напоминал Джима Гранта. Селия не любила Джима, и ее раздражала его робость. Робость же Дермота делала его еще дороже.
Дермота Селия втайне немного боялась, потому что, несмотря на любовь, он оставался для нее загадкой.
В Дермоте Селия нашла то, чего не было ни в майоре де Бурге, ни в Джиме, ни в Питере, – она нашла в нем товарища по играм. Они оба, в сущности, были еще дети. Противоположные по характеру и образу мыслей, они оба искали, с кем бы поиграть, пока не встретились. Брак для них был игрой, и они играли в нее с увлечением.
Первое платье, купленное ей Дермотом…
Селия стояла перед зеркалом в маленькой примерочной, а пожилая продавщица приносила ей одно платье за другим. Каждый раз, когда Селия облачалась в очередное платье, звали Дермота, чтобы он оценил.
Эта процедура доставляла Селии и Дермоту огромное удовольствие.
Дермот делал вид, что уже миллион раз покупал жене платья. Они не хотели, чтобы продавщица приняла их за молокососов. Надув щеки, Дермот как бы невзначай заметил:
– А вот это похоже на то, которое я купил тебе тогда в Монте-Карло, помнишь?
Под конец они остановились на голубом платье с переливом и с букетиком розовых бутонов на плече. Селия навсегда сохранила это платье.
Начиная поиски меблированной квартиры, ни Селия, ни Дермот понятия не имели, что им предстоит. В первый день поисков они – подумать только! – наивно отправились в самые фешенебельные районы Лондона: Южный Кенсингтон и Челси. На следующий день они уже были ближе к цели – Западный Кенсингтон, Хаммерсмит, Западный Хэмстед, Баттерси. Из всех осмотренных квартир по цене им подошли только две, и теперь нужно было сделать выбор. Одна квартира за три гинеи в неделю находилась в Западном Кенсингтоне. Квартира была меблированной и безупречно чистой. Хозяйка мисс Бэнкс – хваткая старая дева – сразу взяла их в оборот. Вопросы задавала она.
Давно уже никто так не пугал Селию, как мисс Бэнкс. Каждый ее вопрос служил лишь для того, чтобы продемонстрировать их полную беспомощность в отношении выбора жилья. Дермот сказал, что они дадут мисс Бэнкс знать, и они вышли на улицу.
– Ну что ты скажешь? – еле переводя дух, спросила Селия. – Там очень чисто. – Ей раньше не приходило в голову, что им нужна чистая квартира, но за два дня изучения дешевых квартир она это поняла. – И не воняет, как в других местах.
– Мебель приличная, и мисс Бэнкс говорит, что вокруг много магазинов. Но сама она мне не нравится. Хитрая, как выдра.
– И мне так показалось.
– Если что, нам с ней не сладить.
– Давай вернемся в ту, другую. Она, по крайней мере, дешевле.
Вторая квартира сдавалась за две с половиной гинеи в неделю. Она была расположена на верхнем этаже старого пятиэтажного дома, который переживал не лучшие времена. Там было всего две комнаты и кухня, но комнаты – большие, а окна выходили в сад, где росли целых три дерева.
Квартира не блистала чистотой, но Селия нашла, что такую грязь вполне можно вытерпеть. Подумаешь – потеки на обоях, щели в полу и краска кое-где облупилась, зато мебель удобная. Кретоновая обивка была чистой, хотя и выцвела до полного исчезновения рисунка.
Эта квартира привлекала Селию еще по одной причине: женщина, которая жила в цокольном этаже, могла бы для них готовить. Она напомнила Селии Раунси – полная, спокойная, с добродушным прищуром глаз.
– Нам не нужно будет искать кухарку.
– Да, ты права. Послушай, Селия, ты точно не против здесь поселиться? Ведь ты не привыкла… Я хочу сказать, у тебя дома все совсем не так, все красиво…
Да, дома было чудесно. Сейчас она понимала, какая красота была у нее дома – одни чиппендейловские стулья чего стоили.
– Как только кончится война, – Дермот решительно вздернул подбородок, – я заведу свое дело и стану добывать для тебя деньги.
– Мне не нужны деньги. И потом, ведь ты уже капитан.
– Капитан! Разве жалованье капитана – это деньги? У меня в армии нет перспектив. Я выйду в отставку и займусь чем-нибудь получше. Теперь у меня есть ты и есть ради кого стараться. И уж я постараюсь, будь уверена.
Его голос честолюбиво звенел. Да, Дермот – это не Питер. Он не отступал перед жизнью, а бросался на нее с кулаками. И было похоже, что он выиграет бой.
«Правильно, что я вышла за него, – думала Селия. – Мне все равно, что говорят люди. Однажды они признают, что я была права».
А критика, конечно, поступала. Особенно была обеспокоена миссис Люк.
– Милочка, вы хоть понимаете, что вас ожидает? Что за жизнь вы себе устроили? У вас не будет даже посудомойки и вам придется самой копаться в грязной посуде!
Фантазия миссис Люк простиралась не дальше посудомойки. Для нее и это было концом света. Селия пощадила ее чувства, скрыв, что им, возможно, придется обойтись и без кухарки. Сирил, который воевал в Месопотамии, разразился длинным критическим письмом. Он писал, что она сделала большую глупость.
Но Селия верила в Дермота. Она восхищалась его отвагой и целеустремленностью. Это были как раз те качества, которых не хватало ей самой.
– Давай возьмем эту квартиру, – сказала Селия. – Мне она больше нравится. И мисс Листридж гораздо милее, чем мисс Бэнкс.
Мисс Листридж была тридцатилетней женщиной с жизнерадостной улыбкой и бровями домиком. Эти серьезные дети в поисках жилья забавляли ее, но она не подавала виду. Приняв все их предложения, она тактично высказала свои просьбы и объяснила испуганной Селии, как пользоваться газовой колонкой.
– Но вы не сможете часто принимать ванны, – весело предупредила она. – Норма газа – всего сорок тысяч кубических футов в неделю, а вам – не забудьте – еще нужно готовить.
Так Селия и Дермот арендовали квартиру на полгода, и Селия начала свою карьеру домохозяйки.
Первое время замужества Селия ужасно страдала от одиночества. Дермот с утра уходил в министерство, оставляя ее на весь день одну.
Пендер, ординарец Дермота, подавал им на завтрак бекон и яичницу, убирал квартиру и шел отоваривать продовольственные карточки. Приходила миссис Стедман обсудить с Селией меню ужина. Миссис Стедман была общительная беззлобная женщина. Она охотно бралась за приготовление любых блюд, но не всегда они получались съедобными. По ее собственным словам, она была «не в ладах с перцем». Стряпня у нее выходила либо совершенно пресной, либо такой, что без слез в рот не возьмешь.
– Я с рождения такая, – простодушно признавалась миссис Стедман, – забавно, правда? И тесто мне лучше не доверять.
Миссис Стедман по-матерински опекала Селию, которая жаждала быть экономной, но не знала как.
– Я сама буду ходить за покупками. Молоденьких вроде вас вечно обманывают. Вы ведь не догадаетесь поставить селедку на хвост, чтобы проверить, свежая она или нет. И какой-нибудь ушлый продавец мигом вам всучит тухлую рыбину.
Ведение домашнего хозяйства было затруднено войной. Яйца стоили восемь пенсов штука. Селия с Дермотом жили большей частью на яичном порошке и супах из пакетиков. Мясо получали по карточкам.
Когда Пендер в первый раз принес большой кусок баранины, Селия и миссис Стедман ходили кругами и не могли нарадоваться на такую роскошь. Миссис Стедман без умолку восхищалась:
– Боже, какая красотища! Прямо слюнки текут. Да я с начала войны не видела такого мяса – картинка, не мясо. Жаль, что Стедмана нет дома, я бы привела его посмотреть. Вы бы не стали возражать, мэм? Вот бы он порадовался. Если вы хотите пожарить его, то навряд ли это получится на вашей газовой горелке. Я возьму его вниз и там для вас приготовлю.
Когда мясо было готово, Селия заставила миссис Стедман принять несколько ломтиков. Та сначала, как положено, отнекивалась, а потом с видимым удовольствием взяла.
На обед Селия покупала что-нибудь в китайском ресторане, расположенном поблизости. Она боялась использовать всю недельную норму газа слишком рано. Готовили только утром и вечером, а ванну принимали не чаще двух раз в неделю, зато при такой экономии газа хватало на вечернее освещение гостиной.
В вопросах масла и сахара помогала миссис Стедман. Она ухитрялась получать гораздо больше, чем было положено по норме.
– У меня знакомые в лавке, – объяснила она Селии. – Когда я прихожу, молодой Альфред всегда мне подмигивает. «Для вас, мамаша, сколько хотите» – так он говорит. И не подумайте, что он подмигивает любой посетительнице.
Когда миссис Стедман взяла на себя все заботы об их нехитром хозяйстве, Селия обнаружила, что у нее масса свободного времени, которое нечем заполнить. Дома она всегда находила себе занятие. Дома был сад, и цветы, и фортепьяно… Дома была мама… А здесь никого не было.
Все подруги Селии, которые раньше жили в Лондоне, вышли замуж, разъехались или работали в госпиталях. Многие из них теперь были откровенно слишком богаты, чтобы оставаться ее подругами. До замужества она часто получала приглашения на вечеринки, в гости, на балы, но теперь все закончилось, ведь они с Дермотом не могли устраивать ответные приемы. От скуки Селия в который раз засобиралась на курсы Красного Креста. Когда она сказала Дермоту, он возмутился и запретил ей даже думать об этом. Селия подчинилась, но легче ей не стало. В конце концов Дермот разрешил ей поступить на курсы машинописи и стенографии, а также бухгалтерского дела. Селия посчитала, что это пригодится, если в будущем она захочет работать.
С тех пор как Селия пошла на курсы, жизнь стала и вправду интереснее. Необычайное удовольствие она получала от бухгалтерского дела, потому что любила точность и аккуратность. Но больше всего Селия любила, когда Дермот возвращался с работы домой. Поужинав, они садились у камина с бокалами вина. Им все еще не верилось, что они вместе и так будет всегда.
Дермот не демонстрировал своих чувств. Он никогда не говорил «я люблю тебя» и едва ли допускал спонтанные ласки. Его страсть редко прорывалась сквозь панцирь сдержанности. Нежные слова давались ему с трудом и всегда заставали Селию врасплох, но она, понятно, очень их ценила. Они, бывало, сидели вечером у камина и болтали о странностях миссис Стедман, и вдруг Дермот, притянув Селию к себе, сжимал ее в объятиях и мычал ей в ухо:
– Ты такая красивая, такая красивая… Обещай, что ты всегда будешь красивой.
– А если бы я не была красивой, ты бы не любил меня?
– Нет. Это было бы уже не то. Обещай мне. Скажи, что ты всегда будешь такой, как сейчас.
Через три месяца Селия поехала на неделю домой. У мамы был больной и усталый вид, а бабушка, наоборот, расцвела и поздоровела. Ей не терпелось выложить Селии весь репертуар историй о немецких зверствах, почерпнутый ею из газет.
Мама была словно поникший цветок, который поставили в воду. На второй день после приезда Селии она ожила и стала прежней мамой.
– Ты скучала по мне, мама?
– Да, детка. Не стоит говорить об этом. Главное, что ты счастлива, ты выглядишь счастливой.
– Ах, мамочка, ты была не права насчет Дермота. Он такой добрый и такой заботливый, и мы все время веселимся как сумасшедшие. Ты знаешь, как я обожаю устрицы. Он купил дюжину устриц, положил мне в постель и сказал, что это устричный садок. Может, это глупо звучит, но мы смеялись до упаду. Он такой милый, такой хороший. И благородный. Я уверена, он никогда не совершал подлостей. Пендер, ординарец Дермота, обожает «капитана», как он его называет. Мне кажется, он считает меня недостойной своего идеала. На днях он мне говорит: «Капитан любит жареный лук, а у нас никогда его не бывает». Ну, мы и пожарили. Миссис Стедман на моей стороне. Она готовит еду, которую люблю я. Она говорит, мужчины – это хорошо, но, если бы она хоть раз уступила Стедману, где бы она уже была?
Радостно щебеча, Селия сидела на кровати у мамы.
Она успела забыть, как хорошо дома, какая кругом красота и чистота – обеденная скатерть без единого пятнышка, серебро начищено, бокалы сияют. А ведь раньше она этого не ценила.
Еда, пусть и простая, была вкусной, а сервировка возбуждала аппетит.
Мама рассказывала, что в последнее время у Грегг испортился характер. Она стала жаловаться, что ее плохо кормят.
– Я привыкла есть мясо каждый день на ужин. Бобы, рыба – разве это еда?
Напрасно Мириам объясняла, что идет война и мяса достать негде, – Грегг была слишком старой, чтобы уразуметь.
– Хоть и война, а нормальная пища должна быть, – упрямо брюзжала она. – А маргарин? Мой отец в гробу бы перевернулся, если бы узнал, что его дочь ест маргарин вместо масла, да еще у благородных людей.
Бабушка тоже недопонимала ситуацию с продовольствием:
– Ешь побольше яиц и масла, Селия. Это полезно для здоровья.
– Бабушка, но где же я возьму «побольше»? По карточкам масла выдают очень мало, а яйца стоят восемь пенсов штука.
– Глупости, Селия. Ты должна есть масло и яйца. Дочка миссис Райли – такая была красавица – умерла на днях от голода. Целыми днями она работала, а питалась плохо. Она заболела инфлюэнцей, а потом и воспалением легких. Еще бы тут не умереть! – Бабушка довольно кивала головой и снова склонялась над вязаньем.
Бедная бабушка – ее зрение становилось все хуже. Теперь она могла вязать только на больших спицах, да и то часто спускала петлю или ошибалась в рисунке. И тогда она сидела и беззвучно плакала – слезы струились по ее щекам, похожим на увядшие лепестки роз.
– Это пустая трата времени, – говорила она. – Это меня бесит.
Слугам она совсем перестала доверять.
Входя утром к бабушке в комнату, Селия часто заставала старушку в слезах.
– Мои серьги, детка! Она украла серьги, которые мне подарил твой дедушка.
– Кто «она»?
– Мэри. Она хотела меня отравить. Она подсыпала яду в мое яйцо.
– Бабушка! Как же можно подсыпать яду в яйцо?
– Но я же его пробовала – оно горькое. Во вчерашней газете написали, как служанка отравила свою хозяйку. Она знает, что я знаю, что она воровка. Я недосчиталась некоторых вещей, а теперь еще и серьги. – Бабушка опять заплакала.
– Бабушка, ты уверена? Может, они спокойно лежат себе на месте. Где ты их хранишь?
– В ящике. Бесполезно проверять, Селия. Я там уже все перерыла.
– В котором ящике?
– В том, что справа. Она там проходила с подносом. Я положила их в рукавицы. Не ищи, детка, их там нет.
Серьги оказывались завернутыми в обрывок кружевной шали. Селия извлекала их и показывала бабушке. Бабушка удивлялась, радовалась, называя Селию хорошей умной девочкой, но продолжала подозревать Мэри в воровстве.
Подавшись вперед в своем кресле, она возбужденно шептала:
– Селия, твоя сумочка! Где ты оставила свою сумочку?
– У себя в комнате наверху.
– Сейчас там кто-то есть. Я слышу.
– Там убираются.
– Так долго? Нет, они ищут твою сумку. Всегда держи ее при себе.
Из-за слабеющего зрения бабушка не могла сама выписать чек. Селия стояла рядом и направляла ее руку. Когда чек был готов, бабушка отдавала его Селии.
– Ты заметила, что чек на десять фунтов, хотя по счету нужно оплатить чуть меньше девяти? Никогда не выписывай чек на девять фунтов, Селия. К девятке так удобно приписать нолик.
Бабушка как-то упускала из виду тот факт, что Селия сама обналичивала чек в банке, следовательно, только она могла его подделать.
Однажды Мириам осторожно сказала, что ей нужно бы сшить несколько новых платьев.
– Знаете, мама, то платье, которое на вас, протерлось почти насквозь.
Бабушка страшно огорчилась.
– Как? Мое бархатное платье?
– Вы не видите, но оно действительно в ужасном состоянии.
Бабушка издала горестный вздох, и ее глаза наполнились слезами.
– Как же так? Мне ведь сшили его в Париже.
Бабушка страдала оттого, что ее вырвали из привычной среды. После Уимблдона сельская жизнь казалась ей скучной. Ничего не случалось, гости являлись редко. Верная своему обычаю опасаться свежего воздуха, она носа не показывала на улицу, сидела, как и дома, в столовой, а Мириам читала ей вслух газеты. Так проходил день за днем.
Уже несколько дней Селия чувствовала легкое недомогание, а потом слегла с приступом неудержимой рвоты.
– Мама, может, это потому, что я беременна?
– Боюсь, что да. – Мама почему-то серьезно обеспокоилась.
– Разве ты не хочешь, чтобы у меня был ребенок?
– Нет, не хочу. Не так скоро. А ты очень хочешь?
– Не знаю. – Селия задумалась. – Мы с Дермотом никогда не говорили о ребенке. Мы знали, что он может быть, но… Я бы не хотела остаться без детей.
Дермот приехал на уик-энд. Селия чувствовала себя отвратительно.
– Что это с тобой, Селия? Почему тебя все время тошнит?
– Потому, наверное, что у меня будет ребенок.
Дермот ужасно огорчился.
– Господи, какой я дурак! Зачем я сделал с тобой это? Зачем я заставил тебя страдать?
– Но, Дермот, я ведь очень рада.
– А я не хочу ребенка. Ты станешь с ним носиться, а обо мне и думать забудешь.
– Вот и нет.
– Да. Вы, женщины, все одинаковые. Когда рождается ребенок, вы любите только его.
– Нет, Дермот, ты не прав. Я буду любить его, потому что это твой ребенок. Потому что твой, а не потому, что ребенок. А тебя я буду любить все равно больше всех.
Дермот отвернулся со слезами на глазах.
– Все равно это ужасно. Ты же можешь умереть.
– Ничего я не умру. Я здоровая как лошадь.
– Твоя бабушка говорит, что, наоборот, у тебя слабое здоровье.
– Ах, бабушка! Ее послушать, так все вокруг больные и умирающие.
Дермот еще не скоро успокоился. Селия была польщена его искренней тревогой. Когда они вернулись в Лондон, Дермот заботился о ней, понукал соблюдать режим и принимать лекарства от тошноты.
– В книгах написано, что после третьего месяца становится легче.
– Но три месяца – это очень долго. Я не хочу, чтобы тебя рвало три месяца.
– Тут уж ничего не поделаешь.
Ожидание ребенка ее разочаровало – в книгах она читала о другом. Раньше ей представлялось, как она шьет маленькие одежки и ее посещают прекрасные мысли о будущем малыше. Но какие прекрасные мысли могут посещать человека, который страдает от приступа морской болезни?
Тошнило не только с утра, но и вообще весь день с короткими перерывами. Жизнь превратилась в кошмар. Селия сидела дома, иногда для моциона совершая прогулки. Курсы пришлось забросить. От шитья кружилась голова. Все, что оставалось, – читать, лежа в кресле, или слушать богатые акушерские воспоминания миссис Стедман.
– Это было в то время, когда я носила Беатрису. Я пришла в лавку за брюссельской капустой. И вдруг – я хочу этот персик! Большой, сочный персик, какие богачи едят на десерт. Не успели они там и глазом моргнуть, как я его хвать – и съела. Парень, который отпускал мне капусту, просто остолбенел. Но лавочник – человек семейный – понял, в чем дело. Он сказал: «Ничего, сынок, не обращай внимания». Я сказала: «Простите, мне очень неудобно». А он и говорит: «Да ладно вам. У меня у самого семеро детей. И в последний раз моя жена требовала не что-нибудь, а маринованную свинину». – Переведя дыхание, миссис Стедман добавила: – Жаль, что с вами нет вашей мамы. Конечно, ей нельзя оставить вашу бабушку.
Как же Селии хотелось, чтобы мама была рядом! Время бы не тянулось так медленно до вечера. Стояла сырая зима – день за днем за окном густой белый туман. Так долго ждать, пока придет Дермот.
Дермот был очень внимателен к ней. По дороге с работы он часто покупал книги о беременности и дома зачитывал Селии отрывки.
– «У беременных возникает страстная и необъяснимая тяга к экзотическим продуктам. Раньше считалось, что все желания женщины во время беременности необходимо удовлетворять, но мы полагаем, что этого делать не следует, если желание наносит вред здоровью женщины». Селия, у тебя нет тяги к экзотическим продуктам?
– Нет, мне все равно, что я ем.
– Слушай, я тут прочитал об одном способе обезболивания родов, называется «полусон».
– Дермот, когда, по-твоему, меня перестанет тошнить? Я ведь уже на пятом месяце.
– Да скоро. Во всех книгах так написано.
Вопреки тому, что писали в книгах, тошнота не отступала.
Дермот предложил Селии съездить домой.
– Тебе тут скучно целый день одной.
Селия отказалась, зная, что Дермот обидится, если она уедет. И потом, она сама не хотела ехать. Конечно, с ней должно быть все в порядке, но ведь некоторые женщины умирают… И если вдруг… ей было жаль потерять хоть минуту, которую еще можно побыть с Дермотом. Даже страдая от тошноты, она любила Дермота сильнее, чем прежде. А он был такой милый, такой смешной…
Однажды вечером, когда они сидели в гостиной, Селия увидела, что его губы беззвучно шевелятся.
– Что с тобой, Дермот? Что ты там шепчешь?
– Я представил, что врач говорит мне: «Мы не можем спасти и мать, и ребенка». А я говорю: «Рубите ребенка на куски».
– Дермот, какой ты жестокий.
– Я ненавижу его за то, что он с тобой делает, если это он. Я хочу, чтобы это была девочка. Я не против иметь голубоглазую длинноногую дочку. Но только не сына.
– Это мальчик. Я хочу мальчика – похожего на тебя.
– Я его буду бить.
– Ты просто монстр, Дермот.
– Отцы должны бить детей.
– Ты ревнуешь, Дермот.
– Ты такая красивая, я не хочу тебя ни с кем делить.
– Особенно сейчас я красивая, – засмеялась Селия.
– Ты снова станешь красивой. Посмотри на Глэдис Купер: она родила двоих детей, но не подурнела. Меня это утешает.
– Дермот, не надо все время говорить о красоте, а то я боюсь.
– Почему? Твоя красота никуда не исчезнет.
Селия поморщилась, как от боли, и неловко заерзала.
– Что? Больно?
– Нет, что-то колотится в боку.
– Это еще не оно, наверное… Помнишь, я читал тебе, что после пятого месяца. А может, и оно…
– Но, Дермот… Это совсем не похоже на «трепет под сердцем». Я думала, что это такое приятное ощущение…
Но это было «оно».
Ребенок, казалось Селии, походил на жеребенка: он все время брыкался.
– Ни минуты покоя, – жаловалась Селия, когда Дермот возвращался вечером домой.
– Наверное, он будет боксером.
– Ну уж нет, я не хочу, чтобы ему перебили нос.
Мама писала в письме:
«На мне лежит ответственность за бабушку, особенно сейчас, когда она перестала доверять слугам, но Бог знает, как мне хочется быть с тобой, детка. Может быть, ты все-таки приедешь домой?»
Нет, Селия не могла покинуть Дермота.
Так продолжалось, пока бабушка не взяла дело в свои руки. Селия получила от нее послание, написанное вкривь и вкось, видимо, без посторонней помощи.
«Моя дорогая Селия. Я настояла на том, чтобы твоя мать ехала к тебе. Раз ты в положении, все твои желания необходимо исполнять. Я знаю, что она хочет ехать, но не хочет оставлять меня на милость слуг. Больше я об этом ничего не скажу, потому что неизвестно, кто прочитает это письмо прежде тебя.
Будь осторожна, детка. Когда спишь, клади ноги на подушку. И помни: нельзя дотрагиваться до своей кожи, если смотришь на лососину или омара. Моя мать, будучи беременной, приложила руку к шее, когда смотрела на кусок лососины. И моя сестра Каролина родилась с родимым пятном в виде куска лососины на шее.
Посылаю тебе пять фунтов (половину. Другую половину перешлю отдельно). Купи на них чего тебе хочется. Любящая тебя бабушка».
К неописуемой радости Селии, мама приехала вслед за письмом. Кровать ей устроили в гостиной, и Дермот был с ней очарователен. Вряд ли Мириам пленили его чары, но его нежность к Селии ей определенно пришлась по душе.
– Наверное, я просто ревновала тебя и поэтому была против Дермота, – призналась она. – И сейчас ревную.
На третий день Мириам получила телеграмму и поспешила домой. Бабушка умерла днем позже. Ее последние слова были обращены к Селии и предостерегали ее от опасных прыжков с подножки автобуса: «Молодые замужние женщины никогда об этом не думают».
Бабушка не знала, что умирает. Она очень горевала оттого, что у нее никак не выходило связать пинетки для будущего малыша Селии. Она умерла, так и не поняв, что ей не суждено увидеть своего правнука.
Смерть бабушки не повлияла на финансовое положение Мириам и Селии. Большая часть ее доходов происходила от имущества ее третьего мужа, которое было в ее пожизненном владении. Половина из тех денег, что остались после бабушки, пошла на разные юридические нужды. Другая половина была поделена между Мириам и Селией. С одобрения Дермота Селия отказалась от своей части наследства в пользу матери, чтобы помочь ей с содержанием дома. Сейчас, больше чем когда-либо, ей хотелось сохранить дом. Мириам была с ней согласна: дом в деревне всегда пригодится дочери и внукам.
– Кроме того, детка, я хочу, чтобы у тебя было место, куда ты всегда сможешь вернуться. Убежище, что ли.
Слово «убежище» показалось Селии неуместным, хотя в будущем она была, конечно, не против поселиться с Дермотом в старом доме. Однако Дермот по-иному смотрел на вещи:
– Я понимаю, ты любишь свой дом, но какая от него польза?
– Мы могли бы там жить.
– Как? Это больше ста миль от Лондона.
– Когда ты выйдешь в отставку.
– Когда я выйду в отставку, я не стану сидеть в деревне, а открою свое дело – как только кончится война, я надеюсь. Но сейчас еще рано загадывать.
Да, сейчас не было смысла загадывать на будущее. Шла война, Дермота в любую минуту могли снова отправить на фронт, его могли убить… «У меня останется его ребенок», – думала Селия. Но она знала, что ребенок не заменит Дермота в ее сердце: Дермот значил для нее больше, чем кто-либо другой на земле. И еще она знала, что так будет всегда.